Дыши

Выходя на улицу из отделения МВД, Пётр не мог сдержать раздражённого вздоха. Погода сегодня была сырой, от чего запах мокрого асфальта заполнял лёгкие, смешиваясь с никотиновым дымом. Пётр перевёл взгляд и заприметил, как под козырьком стояло двое мужчин, с подожжёнными сигаретами, о чём-то буднично переговариваясь. А зелёные глаза парня невольно скользнули к никотиновым палочкам, зажатым между грубыми пальцами.  Что-то изнутри заныло от желания подойти, попросить сигарету и закурить, обжигая лёгкие смертоносным дымом, который разлился бы по телу тяжёлой грязной теплотой.  Он одёрнул себя и отвернулся, избавляясь от наваждения.  Это были не его мысли. Это была греховная, упрямая плоть, всегда готовая принять любое искушение, стоит лишь дать ей малейшую слабину.  Вот выкурит он сигарету. Поддастся мимолётному желанию.  И что дальше?  Ему будет легко и блаженно всего несколько минут, быть может час, но потом он сам будет полоскать рот от этого едкого привкуса на языке. Сам же будет до красноты растирать кожу в душе, пытаясь смыть въевшийся запах.   Он убеждал себя в том, что нет смысла злиться на федеральный орган исполнительной власти. Но когда ты вынужден из раза в раз прибегать в нужное время и встречать бетонную стену из слов «приходите в другой день» — даже самый праведный человек начнёт срываться. Вот и сейчас Гуменник встал посреди улицы, пройдя едва ли двадцать метров от здания и запрокинул голову к небу, словно ища помощи у Бога.  Одни говорят, что если двери не открываются — значит они не уготованы для тебя Отцом Небесным. Быть может ещё не время, быть может надо подождать, а быть может это и не твоё вовсе.  Другие говорят: Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят. А что до Петра? Он ощущал себя между двух огней, которые с двух сторон диктовали противоположные друг другу вещи.  Он должен быть сильнее минутной слабости, ведь ему нужно быть тем самым светом надежды для людей, хотят они того или нет.  Хочет он сам того или нет. Спустя несколько долгих мгновений, Пётр выудил из кармана беспроводные наушники, включая один из своих плэйлистов. Музыка приятно внедрилась в его мысли, заполняя сознание.  И вот он уже идёт не по сырым улицам России, а вполне себе настроен на то, чтобы оставить неудачную попытку получить загранпаспорт, за спиной. Сейчас он идёт к автобусной остановке, ощущая, как промозглый ветер, то и дело проводит рукою по распущенным каштановым волосам. Словно даже так его не оставляют одного и стараются позаботиться о сохранности мира в сердце молодого человека.   Эти поездки на автобусе давно стали рутинным делом на день. Пётр знал, по какому маршруту он ездит, как может задержаться минут на тридцать, и что за это время он успеет купить энергетик.  Однако сегодня водитель автобуса, видимо, решил компенсировать все неудачи за сегодняшний день Гуменника и приехал раньше положенного. За это он был мысленно награждён благословением от парня, который неспешно зашёл в салон. Теперь ещё минут двадцать стоять на ногах, ведь старички и школьники заняли большую часть мест, да смотреть в окно на знакомый городской пейзаж, пока в наушниках очередная песня сменила другую. Так когда же он решил, что в довесок к учёбе, ему нужна эта благотворительность за которую он получит разве что благодарность?  А началось всё как раз в тот момент, когда Пётр впервые обмолвился за семейным ужином о том, что хотел бы сделать себе загранпаспорт, визу, да и в принципе было бы не плохо иметь подобную возможность. Родители переглянулись, отец задумчиво вздохнул, а мама нежно сжала его руку, своей любящей ладонью. Братья придерживались позиции молчания — словно их и не было за столом. Самыми большими опасениями для родителей было не спокойное время, в которое они жили. А он не мог их винить — скажи кому, что сын священника, Петенька, хочет заграницу, то сразу коситься начнут, шептать всякое. Что Родину предаёт, что один из «тех». И плевать на сколько и для чего ему это было нужно.  Нужно.. нет, не нужно.  Нужно — это когда обстоятельство диктуют тебе, что делать. Нужно работать, чтобы платить за еду, чтобы не умереть с голоду. «Нужно», чаще всего является тяжёлым обязательством.  Хочу — это всегда про личные желания, про то, что диктует капризная душа. А душа не может быть главнее духа, который всегда должен сохранять ясность помыслов. «Хочу», всегда сопровождается радостью и с предвкушением удовольствия от полученного.  Он мог хотеть оказаться где угодно, хотя бы на один день, но нужно было остаться здесь, в России. Рядом со своими. Чтобы сберечь от грязных языков, готовых попирать семью священника, что якобы старший сын решил сбежать.   А он ведь не бежал. И не хотел слыхать предателем родины, ведь здесь это было не причём. С самого детства у него была эта наивная тяга к путешествиям — побывать во всех странах мира, ознакомиться с культурой, отведать различные блюда. Хотелось, как в тех самых фильмах, карту на стену и отмечать все точки с посещёнными местами. На самом деле в его квартире такая уже висела с выделенными регионами России в которых он к своим двадцати трём успел побывать. Да вот только для некоторых это звучало смешно, для кого-то жалко.  А Петя.. что Петя? Ему не хотелось погружаться в самобичевание на столько, на сколько это возможно.  Да, обидно.  Да, иногда, раньше, душу скребли кошки, а голова наполнялась до отказа, мыслями, после которых казалось, что он полный неудачник, ведь к своим годам ничего толкового не достиг.  Рука чуть сильнее сжала прохладный поручень, когда автобус стал поворачивать, а ноги напряглись, принимая более спасающую от падения стойку.  Он не был властен над некоторыми вещами в своей жизни, но это не делало его чем-то хуже или лучше. Так зачем наносить на свою душу ещё больше ран, своими же руками обматывая шею петлёй?  Нет, другие тоже проходят свои испытания. Они все различные — подготовленные для каждого человека. Его жизнь ничем не хуже других, так что грех огорчаться.  И вот автобус подъезжает к очередной остановке, а Пётр выбрался на улицу, тут же ощущая прохладу воздуха, обдавая щёки. Ненадолго остановившись, он направился широким шагом к асфальтированной дорожке, которую видел, не в первый и не в последний раз. Он шёл быстро, почти не оглядываясь по сторонам, будучи целенаправленно ведомым к знакомым дверям больницы. Многие часы за разговорами с отцом приводили к тому, что в поисках одной цели, парень возводил её на пьедестал, почти как икону. Зависимым можно быть не только от наркотиков, но и от навязчивых мыслей, возводимых в абсолют. Входная стеклянная дверь поддалась легкому движению руки Петра, запуская внутрь вместе с парнем и уличную прохладу. Коротко поздоровавшись с вахтёром, он выключил музыку и убрал наушники в футляр. Несколько секунд ушло на то, чтобы привыкнуть к новым звукам — тихим и приглушённым. Сегодня было по-особенному безлюдно. Лишь изредка проходили медсёстры, тихо переговариваясь о чём-то своём, словно здесь вообще нельзя было шуметь. В воздухе стоял привычный больничный запах — антисептик, лекарства и что-то едва уловимо металлическое. Пётр уже привык к этому запаху. В первый день он казался удушающим, но теперь почти не замечался. – О, Петя, привет! - в его личное пространство тут же ворвался кудрявый русоволосый вихрь, с лучезарной улыбкой, которая разрывала всякую неловкость от тишины. Пётр коротко приобнял друга за плечо, проходя мимо стойки регистрации, где сидела женщина средних лет.   – Ну как? Всё получилось? - Если бы не Влад, Пётр сейчас точно был бы дома, занимаясь своими делами.  Но нет.  Будучи студентом медицинского вуза, Влад должен был проходить практику. Узнав же о возможности волонтёрства, загорелся этой идеей. А раз уж добровольцами могли стать любые желающие, он буквально прицепился к Гуменнику, упрашивая поехать вместе — хотя бы ради моральной поддержки. А Пётр и не был против, да и родители поддержали сына, говоря, что его светлая душа будто была ниспослана на землю помогать израненным. Ну.. примерно, как-то так, после подготовки, Пётр и оказался среди больничных волонтёров.  – Да какой там, - раздосадовано отмахнулся Пётр, шагая рядом с Дикиджи по светлому коридору. Вдоль однотонных стен стоял ряд не самых удобных стульев, где сидели люди. Среди них — пожилая женщина в платке, молодой парень и мужчина, нервно листающий телефон. – Сказали зайти на следующей неделе.  – А они там не офигели? - совершенно искренне нахмурился Влад, который слышал это от друга не впервой. Улыбка невольно тронула уголок губ Гуменника, когда они подошли к двери с небольшой табличкой «вход, только для персонала». – И сколько они так обещать будут?  – Видимо, пока сами меня не депортируют. - усмехнулся с толикой сарказма Пётр, заходя в небольшое помещение, где вдоль стены стояли железные шкафчики. На ходу он стягивал куртку, проходя вглубь комнаты, чтобы повесить вещь на крючок, при этом оглядываясь к Владу. – У тебя-то как?  – Сойдёт, я вот недавно в кино ходил.. - и дальше начался десятиминутный рассказ Влада, сопровождаемый ярым жестикулированием, и короткими комментариями Гуменника, что слушал, с особым вниманием. Пётр, вытащив из шкафчика красную безрукавку с белым крестом над самым сердцем, накинул её на плечи, поверх чёрной кофты, оставляя не застёгнутой. Парень снял резинку с запястья и пригладив непослушные каштановые волосы, собрал их в гладкий хвост, чтобы те не мешали. Этого требовали правила — сменная обувь, опрятный вид, и, конечно же, жилетка с эмблемой больницы, которая отличала бы их от обычных людей.  Словно это давало какую-то особенную привилегию. Будто должна была что-то менять. Да вот только они нисколько не отличались от других — разве что им приходилось быть терпимее там, где другие бы уже разгневались. Всё-таки люди подобны сложному замку, к которому почти невозможно подобрать ключ с первого раза. В их-то глазах они были святыми, самоотверженными людьми с чистыми сердцами.  И пусть Влад остался точно таким же, как и до этого — Пётр же теперь выглядел, как совершенно другой человек. Опрятный, порядочный, готовый помочь и располагающе улыбающийся. Разговор лился ни о чём, и обо всё одновременно — одна тема сменяла другую, словно ручей.  – Дикиджи! - оклик мужским голосом, заставил обоих парней подскочить и одновременно встретиться взглядами, прежде чем обернуться к звучавшему голосу. Мужчина был средних лет, смотрящий тёплыми, но уставшими глазами, как будто на сон было выделено едва ли пару часов. – Скажи своим, чтобы через десять минут сидели в фойе, а то потом вас собирай, ходи, по всей больнице.  – Хорошо, Олег Станиславович. - кивнул Влад, искоса глядя на Петра, из-за одного наличия которого было сложно сохранять серьёзное лицо. Иногда их нельзя было оставлять вдвоём в диапазоне и пяти метров — сразу же всякая серьёзность улетучивалась.  – Не хорошо — а ноги в руки и пошли. - буркнул мужчина, тут же хлопая парня по плечу, и направился дальше по коридору, уверенным шагом. Влад лишь всплеснул руками, понимая, что ничего не может сказать и слова против. Он оглянулся, поджав губы в тонкую линию и встретился с успокаивающим взглядом друга.  – Удачи. - одними губами проговорил Пётр, заводя руки за спину. Это было так не привычно — они находились в одном здании так много времени, но порой почти не успевали пообщаться.  – Я тебе потом всё дорасскажу! - бросил Влад уже на ходу и почти бегом исчез за поворотом. Гуменник едва ли сдерживал тёплую улыбку, что так и норовила проявится на его лице. Иногда его друг напоминал неудержимый поток ветра, появляющийся столь же внезапно, как и исчезающий из поля зрения.  А тем временем, Пётр направился вглубь здания, к кладовым помещениям, ведь для полного счастья, на плечи Гуменника сегодня выпала участь помогать с уборкой. Не то чтобы было мало людей, из кого можно выбрать, но порой парню казалось, что все эти списки составляются путём личных отношений к каждому из них. Закатав рукава кофты, он зашёл в одну из плотных дверей, за которыми скрывалось тех. Помещение. Внутри комната была оборудована раковинами для мытья и стеллажами, по той же функции держателями, для сушки. Во избежание перекрёстного загрязнения инвентаря, он хранился по отдельности — проще говоря, в каждом крыле была своя кладовая для определённый зоны уборки. Сегодня барабан судьбы указывал на буфетную комнату, и теперь предстояло только лишь подготовить всё необходимое для дезинфекции, после очередного приёма пищи, пациентов. Пётр заглянул в шкаф, проверил по углам, да посмотрел на полках — а с его-то ростом, найти что-то было не так уж и сложно.  Однако, вот так радость. Парень невольно хлопнул себя по бёдрам, обтянутых джинсами. Раствор опять утащили, так что Пете пришлось бы идти играть в квест, выпрашивая и узнавая, где находиться несчастная бутылка для уборки.    Собственно, этим он и решил заняться, пока время позволяло — Пётр даже сверился с часами, чтобы точно убедиться в том, что никто его не торопит. Он возвращался обратно в коридор, направляясь к лестнице, ведущей на цокольный этаж, как вдруг его окликнули.  – Ой, Петенька, какая радость, что ты пришёл. - Гуменник так и застопорился с одной ногой на ступени, когда быстро сделал два шага назад. Перед ним стояла женщина с тёмными волосами, собранными в высокий хвост. На её лице отразилась та самая улыбка, которой она встречала почти всех волонтёров — словно они были её непутёвыми, но любимыми детьми. Собственно, она же и была за них ответственна. А Пётр тут же расплылся в неловкой улыбке, привычно переминаясь с ноги на ногу, под её пристальным взглядом. – Здрастье, Вероника Анатольевна, что-то случилось? – Ужин уже вовсю идёт, - она подняла взгляд к часам, висевшим в конце коридора — стрелки показывали без десяти шесть. Возвратив же внимание к парню, она добавила чуть спокойнее. – так что сходи в девятую палату, да отнести поесть.  Пётр на секунду замялся, не находясь с словами. Уж не перепутал ли он чего? Может не увидел изменившегося расписания и просьбы о замене? Мысль быстро перебирали одна другую, проскальзывая подобно молниям. Единственное правильное решение, придуманное его мозгом, стало указать рукой куда-то за спину, когда он неловко попытался начать говорить.  – Так я же сегодня по уборке дежурю. - если он и забыл о чем-то, то хотя бы в его убеждённость в своей правоте должны поверить. Пусть он и смотрит, как оленёнок на фары автомобиля.  Женщина же отмахнулась от его слов так, словно слова его были надоедливыми мухами.  – Ну вот отнесёшь и займёшься уборкой. - Пётр лишь приподнял брови, ощущая, как успевшие напрячься плечи, стали медленно опускаться. Наконец, женщина тяжело вздохнула, устало опираясь ладонью о подоконник, и добавила уже тише, монотоннее:  – Парнишка там — ночью только поступил, но с тех пор так и не поел.  Брови Гуменника сами того не осознавая свелись к переносице, словно он дозволил себе усомниться в чужих словах. В груди отозвалось человеческое непонимание и сочувствие, от которого пальцы мелко дрогнули. Его отец строго относился к посту, так что Пётр прекрасно знал, как выглядит человек, который отказывается от пищи. Но одно дело быть укрепляемым молитвами, и совершенно другое — голодать. – Совсем? - чуть склонив голову, он невольно поддался вперёд.  – Совсем. - подтверждая вышесказанные слова, женщина устало покачала головой.  – Попробуй применить.. свою располагающую натуру. - При этом она махнула на него рукой, указывая на всего молодого человека. Все были убеждены, что стоит Гуменнику заговорить с больными, как их сердца оттаивали. Никто не понимал, о чём же Пётр говорит с людьми, что уже через несколько дней, в них снова расцветала жизнь.  Да что уж там.. Петя и сам не до конца понимал. Но вслух о своём невежестве, он предпочитал не говорить. Женщина на секунду задумалась, столь серьёзный облик приняло её лицо, что парень невольно напрягся. – Ну или пригрози, что если не поест, то через капельницу начнём кормить. Прошло мгновение, и тихий смех сорвался с его губ, а веки на короткий миг опустились, скрывая его взгляд.  – Ну ничего, ко всем найдём подход. И не таких выхаживали.  Пётр не преувеличивал в своём спокойствии, ведь понимал, что все они — всего лишь люди. Никто из них не лучше и не хуже, а потому равны, как минимум в пределах этих стен, призванных исцелять. Да, быть может кто-то сводит концы с концами, а кто-то покоряет мир, но сейчас они всего-лишь люди. И Пётр не был ангелом, как и святым он не был, но он был простым слушателем.    – Ты только учти: он молчит как партизан.  Предостережение Вероники Анатольевны, вероятно было направлено на то, чтобы подготовить молодого человека к тому, что его ждёт. Но он нисколько не пугался, тем самым подкупая снова и снова, сам того не хотя. Пётр на секунду задумался, но всё же пожал плечами и расцветающей ухмылкой на лице. – Ну, значит буду говорить за двоих. - прозвучало с лёгкой ноткой веселья, когда он оттолкнулся с своего места.  – Вот-вот. Иди давай. Пётр особо не думал о том, что ему предстоит увидеть. Ему предстояло просто отнести еды нелюдимому человеку, и убедить его в том, что пища необходима — только потому что на него полагались.  В него верили другие.  Именно с этими мыслями он направился к сестринскому посту, где уже стояли приготовленные тарелки — аккуратно расставленные на металлической тележке, от которой поднимался едва заметный пар. Пётр остановился, скользя взглядом по подносам, пока дежурная медсестра без лишних слов подвинула к нему один из них. На нём было всё как обычно: тарелка жидкого супа, кусок хлеба, небольшая порция каши и стакан компота, тёплого и терпко пахнущего сухофруктами. Парень тихо поблагодарил её и осторожно обхватил поднос обеими руками. Металл приятно холодил пальцы, а в голове мелькнула смутная мысль: что же должно было случиться с человеком, чтобы он так упрямо отвернулся даже от этого? Где-то позади снова звякнула посуда, кто-то негромко окликнул коллегу, и жизнь отделения продолжала течь своим привычным, размеренным ходом. Пётр чуть крепче сжал пальцы под краем подноса и, осторожно лавируя по коридору, двинулся в нужную ему сторону. Девятая палата находилась почти в самом конце коридора. Подойдя к двери, Пётр невольно замедлил шаг. Табличка с цифрой 9 висела чуть криво, словно её когда-то неаккуратно задели, да совершенно забыли об этой мелочи. Гуменник невольно прислушался — быть может работал телевизор или звучал звук из динамика телефона. Но простояв так с минуту, он осознал, что изнутри не доносилось ни звука — тишина стояла такая, будто палата была пустой. Ну что ж.. будет знакомиться с новеньким.  Он осторожно постучал носком кроссовка в нижнюю часть деревянной двери, выкрашенную в белый и, не дожидаясь ответа, медленно дёрнул за ручку локтем. Ну слава Богу, получилось.. Пётр приоткрыл дверь чуть сильнее, ногой, позволяя себе пройти внутрь. – Добрый день.. Хотя уже почти вечер. - неловко поправил себя парень, встречаясь с глухой, как вата тишиной. Белые стены казались чуть сероватыми в вечернем свете, падающем из высокого окна у дальней стены — кажется, это единственное место, где глаза могли отдохнуть от постоянно горящих люминесцентных ламп.  – Я принёс еду: сегодня суп и свежий хлеб. - перечислял нейтральным, почти тёплым тоном голоса, проходя вглубь комнаты. Здесь было всего две кровати. Одна была аккуратно заправлена, пока пустующая. Вторая же была занята белокурой фигурой парня, что упорно отказывался признавать чужое присутствие в этом помещении. Взгляд зелёных глаз невольно скользнул к очевидной причине нахождения этого человека здесь — ноги.  Это не самое ужасное, что могло случиться, но всё указывало на то, что и этого хватало, чтобы подкосить человека, доводя до столь плачевного состояния. Под загипсованной ногой лежала подушка, чтобы поддерживать конечность выше уровня сердца. Пётр поспешил отвести взгляд, задерживаясь на округлившейся спине — словно парень неосознанно хотел стать, как можно меньше, как можно незаметней.  Это выглядело удручающе. На какую-то долю секунды Гуменнику даже показалось, что человек спит, но тот продолжал едва заметно елозить пальцем по смятым белоснежным простыням, видимо, думая, что этого не будет видно.   – Мне сказали, что.. вы не хотите есть. - Зелёные глаза наткнулись на нетронутый стакан воды, оставленный на прикроватной тумбочке, рядом с выключенным телефоном с парочкой трещин на экране. – ..знаете, как мой отец говорит? Тело это храм о котором надо заботиться.. даже если вам так не кажется. Пётр делает паузу, осторожно ставя поднос с едой на тумбочку, от чего посуда тихо звякнула, разрывая гнетущую тишину. Парень и сам замер, будто ожидая ответа, но единственное, что суждено получить — только приглушённое дыхание пациента. – Скоро к вам уже можно будет приходить близким, так что, думаю, вам точно здесь скучно не будет. - проглатывая вязкую слюну в горле, Пётр и сам не понимает, куда подевалось его завидное спокойствие и почему не смотря на духоту помещения, его тело пробивает озноб. Словно здесь уже было похоронено что-то важное. Судорожно вобрав воздуха в грудь, парень проводит длинными пальцами, по каштановым волосам. – У вас душновато. Я открою окно?  Он мог бы не спрашивать, ведь уже догадывается, что ответа так и не получит, но человеческое сопереживание чужому горю берёт верх. И с этим вопросом Пётр чуть нагибается к кровати, опираясь одними кончиками пальцев о стену, чтобы ненароком не рухнуть на ноги пациента, в случае чего. Он просто хочет заглянуть в чужое лицо и убедиться, что пациент ещё дышит, ещё в сознании. Но стоило ему сделать это, как почувствовал, что в венах стынет кровь, от осознания, что лицо то до боли знакомое.  Будучи сыном священника, он был обязан верить в единственного Бога Отца, и он взаправду верил.. вот только когда Пётр называл себя нечистым на душу, то имел в виду одну простую истину: Вот уже несколько лет он безусловно воздвигал себе идола. Идола, который воспарял над льдом, над всеми смертными, не удостаивая обычных смертных даже взглядом. Сколько же раз Пётр променивал здоровый сон, на возможность увидеть уверенные, выточенные движения, того, кто носил звание бога.  Его бы следовало звать богохульником за самоуверенность, и высокомерие, ведь никто не имеет права возносить себя к небесному трону.  И всё же… Он возносил. Пётр моргнул, будто это было наваждение, которое могло исчезнуть в любой момент. Но лицо не исчезло. Не расходилось рябью по воде. И это заставляло сердце сбиться с ритма, а тело содрогнуться, как от удара током.  Это был тот же профиль:  Чуть изогнутая линия носа, тень ресниц на скуле, спокойный изгиб губ, кристально чистые глаза — словно кадр, запечатлённый в подкорке разума.   Быть может это игра разума, бред уставшего мозга?  Пальцы едва ли слушались, когда оттолкнули его от стены, а его взгляд так и замер в мертвой точке перед ним.  Он боялся посмотреть ещё раз. По-настоящему, внимательно. Потому что тогда ему придётся признать, что он знал этого человека. Да нет же.. живой феномен, чей профиль он видел сотни раз на экране телефона: в интервью, на прямых трансляциях, на фотографиях после соревнований. В движении, в свете софитов, под крики трибун. А теперь он был здесь. Не в Америке. Не на льду. Не на экране. В больнице. В грёбаной палате. С травмированными ногами.  Тишина в один момент стало почти удушающей до такой степени, что Петру показалось, будто воздух перестал поступать в его лёгкие. Это было не правильно. Его зелёные глаза, что сейчас бы сошли за карие, заметались по комнате, словно Гуменник был на месте преступления.  Он не должен быть здесь..  Про себя ли он говорил, или про белокурого ангела, чьи крылья сейчас израненым, неподвижным пластом лежали рядом с ним. Он не мог ответить.  Никто бы не смог.  Несколькими широкими шагами, он достиг окна, открывая его и наконец вдыхая спасительного воздуха.  – Оставлю ненадолго.. - негромко произнёс он, неожиданно чувствуя, как пересохло в горле. – Минут через пять закрою.  Слова прозвучали слишком обычными для того, что происходило у него внутри. Но Пётр упрямо держался за эту простоту, как за единственное спасение от мысли, кто именно находился в этой палате.  Но он же мог ошибиться, верно?  Он мог обознаться?  Конечно же не мог.  Но ему хотелось верить в то, что он наконец будет не прав, а потому поспешил покинуть комнату, разъедающую его внутренности с каждой секундой всё сильнее. Когда ты ждёшь встречи с тем, кого считаешь святым — ты должен быть преисполнен силы и радости.  Так почему же сейчас, он подобно слабому созданию, закрывает дверь в палату, прижимаясь к холодному дереву всем телом. В глаза снова бьёт слепящий свет ламп, а в голову впивается цифра девять.  Боже.. дай сил и мудрости.