Мы собрали зоопарк

      Ничего похожего на Хогвартс-экспресс.       Вообще ничего общего, несмотря на то, что по какой-то неведомой причине и Хогвартс-экспресс, и это странное сооружение, похожее на обточенную каплю стали, называют поездами.       Он мог себе позволить использовать для перемещений портключи — и использовал. Драко на всю жизнь запомнил чувство потерянности, в которой уже тогда гнездились семена острой, колющей под ребрами тоски, которое он испытал, стоя на пароме, увозящем их сквозь туман в Кале — и ни за какие блага не желал испытывать его вновь. Но Грейнджер была права: если хоть один волшебник заглянет в чемодан, их немедленно арестуют — а это не тот результат, к которому он стремился. Он согласился на поезд легко; в конце концов, поезд — не паром. Два часа с небольшим, и они будут на месте.       Они встретились на вокзале Сент-Панкрас. Он хотел нести чемодан сам, она отказалась, и теперь Драко с некоторой тревогой наблюдал, как ползет по гладкой черной ленте багаж: светло-серый несессер, черная спортивная сумка, потертый коричневый чемодан — в таком порядке, — и скрывается в темном нутре странного на вид шкафа, чтобы выйти невредимым с другой его стороны. На крохотном экране, в который не отрываясь смотрел один из служащих, темными пятнами проявлялось их содержимое, и он прикидывал, достаточно ли будет пары Конфундусов для того, чтобы магглы не слишком переживали об увиденном во внутренностях потертого коричневого чемодана.       Экран вдруг почернел и как будто съежился. Драко нащупал в кармане древко палочки. Сделал шаг вперед, почти не заметив остановившей его руки контролера в сине-голубой форме.       — Будьте добры, откройте чемодан, мисс, — пробубнил другой служащий, громадный детина шести с половиной футов роста.       Грейнджер пожала плечами и, как ни в чем ни бывало, щелкнула латунными застежками. Он отступил на шаг, прикидывая, в каком порядке эффективнее будет рассыпать заклинания. Взгляд упал на нутро чемодана, обнаженное откинутой крышкой.       Небрежно сложенные вещи: серое, синее, что-то невозможно полосатое… и сверху — ярко-розовые кружевные трусики, того же оттенка розового, каким мгновенно налились бульдожьи щеки служаки.       — Все в порядке, мисс, проходите.       Драко готов был поставить круглую сумму на то, что розовые трусики были приобретены специально на такой случай — как он ни старался, не мог совместить в своем воображении их и Грейнджер с ее извечным пучком и наглухо застегнутой блузкой.       Но спросил он, разумеется, о другом.       — Как ты это сделала?       Она невинно округлила глаза — bordel de merde, так вот каким образом им всегда удавалось выходить сухими из воды!.. — и ангельским тоном благовоспитанной сиротки осведомилась:       — Что именно? Сложила вещи в чемодан? О, Малфой, боюсь, для такого, как ты, это слишком сложная наука…       А, нет. Показалось. Никакой невинной сиротки — все та же mégère Грейнджер.       — В самом деле — такого, как я, с младых ногтей научили, что не стоит оставлять свое нижнее белье на виду. Но я не об этом. Что ты сделала с чемоданом?       — А разве мистер Скамандер тебе не объяснил?       Если бы не толпы народа вокруг — конечно, все они магглы, но в большинстве случаев это не мешает свидетельствовать в суде, насколько он слышал, — Драко придушил бы эту невыносимую зазнайку голыми руками безо всякой магии.       — Если бы объяснил, я бы не спрашивал. Неужели ты не способна сделать столь элементарное логическое построение самостоятельно? Я разочарован, Грейнджер.       Она закатила глаза — так, будто он был одним из её друзей-недотеп.       — Режим для магглов. Переключатель в застежках. Скамандеру приходилось предъявлять чемодан для досмотра в каждой стране, куда он прибывал — если бы он не зачаровал чемодан, далеко бы не уехал.       Логично. Настолько логично, что Драко разозлился на самого себя: почему он сам об этом не подумал?!       — Если ты не знал об этом, то как вообще собирался проходить таможню? — удивленно спросила Грейнджер.       Dieu merci, ему не пришлось отвечать: нечто, что должно было быть поездом, уже стояло возле платформы.

***

      Предчувствие не обмануло: Нед и в самом деле заказал им места в одном вагоне. И все же Гермиона до последнего надеялась, что Малфой выберет для себя самый дорогой, самый пафосный вариант проезда из возможных: бизнес-класс, первый класс, эксклюзивный класс для эксклюзивных воображал… Но, похоже, в этом поезде все вагоны были одинаковы — какая недоработка!       Шагая по красному ковровому покрытию, она почти смирилась с тем, что придется ближайшие два часа провести плечом к плечу с Малфоем — двойной ряд подлокотников при известном воображении может сойти за удвоенное кольцо крепостных стен, — но реальность вновь выбила почву из-под ног: оказалось, что их места не рядом, а напротив!..       Предстоящее время в пути моментально превратилось из «всего двух часов» в «целых два часа».       Кресло, обитое бежевой экокожей, приняло её в свои эргономичные экообъятья. На контрасте с густеющими за окном сумерками желтоватый свет ламп казался почти уютным. Первые капли дождя косыми росчерками легли на стекло.       Лондон прощался с ней дождем — как предсказуемо!.. Поезд тронулся; Гермиона почувствовала, как её мягко, но настойчиво вжало в сиденье; пейзаж за стеклом в считанные минуты превратился в сплошное серо-зеленое марево. Она представляла себе все это совсем иначе: знакомые виды, исполненное печали прощание. А вышло — ни видов, ни печали, только ровный гул поезда и стекло, которое сохло от встречного ветра быстрее, чем успевало намокать. Тело заполнила странная пустота, а может быть, легкость: за спиной не оставалось ничего, о чем можно было сожалеть. Вся жизнь была — там, и вся она вдруг уместилась в одну сумку, как когда-то давно. Только теперь вместо надежных друзей — Малфой, вместо обреченной, почти недостижимой цели… А впрочем, в этой части почти ничего не изменилось. Разве что провал в этот раз не грозил погружением всего мира во тьму. Если у нее не получится, не изменится ничего. Никакой ответственности. Только звенящая, пугающая неизвестность — и при одной мысли об этом что-то трепетное, вспархивающее, как крылья бабочки, рождалось под ребрами: еще не предвкушение, но слабое, едва ощутимое предчувствие…       Голова закружилась — должно быть, от беспрестанного мельтешения перед глазами, — и Гермиона отвернулась от окна. Малфой, как ни в чем не бывало, достал книгу и погрузился в чтение, кое-как пристроив её на коленях. У Гермионы был длинный список вопросов, которые она намеревалась обсудить в пути, но отчего-то совершенно не хотелось нарушать разлитое между ними молчание — и она последовала его примеру. Ни один из них не воспользовался столом: стол оставался нейтральной территорией. Чувствуя почти благодарность к нему за это пространство, Гермиона раскрыла книгу наугад и попыталась сосредоточиться на чтении.       Рунеспур — трехголовая змея шести-семи футов в длину, багрово-оранжевого цвета с черными полосами. Родом из Буркина-Фасо, Африка. Из-за низкой способности к маскировке и потенциальной опасности, которую представляют рунеспуры для соблюдения Статута секретности, а также для жизни и здоровья магглов и волшебников, Министерство магии Буркина-Фасо сделало часть лесных районов, которые являются местами обитания рунеспуров, ненаносимыми на карту…       Расплывчатое светлое пятно маячило на периферии зрения. Время от времени шелестели страницы. Она подняла взгляд на окно; застыла, глядя в полупрозрачное отражение. Золотое свечение обрисовывало острый профиль. Раздвоенная светлая прядь делила высокий лоб на три неравные части; указательный палец постукивал по кончику носа, выбивая рваный, нервный ритм, серебряный перстень поблескивал тускло, словно сквозь толщу воды. Он так спокоен, будто сидит в собственном кабинете или за столиком привычного ресторана. Значит ли это, что Малфою уже доводилось пользоваться этим видом маггловского транспорта?.. Странно — ей казалось, что такой, как он, непременно предпочел бы портключ…       Сами по себе рунеспуры не очень агрессивны, но одно время их любили использовать темные волшебники — несомненно, из-за примечательной внешности. Маги, владеющие парселтангом, оставили записи о разговорах с этими своеобразными змеями и об их любопытных повадках…       Выбившиеся пряди слегка загибаются книзу. Ноготь указательного пальца — розовый, гладкий, идеально ровный, только крошечное белое пятнышко у самого основания нарушает абсолютную безупречность. На перстне — крупная, рельефная литера М. Такая же витиеватая, как вензель, украшавший кованые ворота в их родовое поместье… Зачем, в самом деле, он вернулся в Англию? Он отсутствовал больше десяти лет. Целая новая жизнь… А теперь снова уезжает — неизвестно, куда, непонятно, зачем. Что он ищет на самом деле? К чему стремится? А может, от чего-то бежит — бежит так давно, что никак не может остановиться?..       Каждая голова рунеспура имеет свое особое назначение. Левая голова (если смотреть на рунеспура спереди) составляет планы, решает, куда рунеспур направится и что он будет делать. Средняя голова — мечтатель. Рунеспуры могут целыми днями оставаться на одном месте, предаваясь мечтам и необыкновенным видениям. Правая голова — критик. Она оценивает действия левой и средней голов непрерывным и злобным шипением. Зубы правой головы чрезвычайно ядовиты…       И зачем все-таки он взял с собой её? Ту, кого не уважает, кого едва терпит? Малфой мог выбрать кого угодно: приятеля, лучшего друга, женщину. Информацию, как он совершенно справедливо заметил, можно купить. А в хорошей компании эта поездка могла бы стать веселым приключением — настоящим, захватывающим, быть может, даже романтичным. Неужели у него нет никого, кого он мог бы…       — Ты что-то хотела?       Гермиона сфокусировала взгляд — и оказалось, что все это время она в упор смотрела на Малфоя — ровно в ту точку между бровей, куда снайпер направлял бы прицел своей винтовки.       Шею обдало жаром неловкости.       — Ничего, — она покачала головой с самым безразличным видом. — Просто задумалась.       Он кивнул — так, будто этого объяснения было достаточно, и вновь вернул свое внимание книге. Мелькнуло золотистое тиснение на обложке: «…ри и … тания». Гермиона отвернулась к окну, пряча улыбку. За стеклом темная муть английских просторов сменилась мраком туннеля, а затем снова мутью — на этот раз французской, на первый взгляд ничем не отличавшейся от своей предшественницы. То здесь, то там вспыхивали горсти огней, терялись во мраке, снова загорались совсем в другой стороне и вдруг исчезали, будто кто-то накрыл их черным платком. Они мелькали все чаще и чаще, пока наконец не разрослись, не слились в одно искрящееся, переливающееся целое, которое жадно приняло их в свое нутро.       Поезд постепенно замедлял ход. Они въезжали в Париж.