Мы собрали зоопарк

      Она скользила по улицам, которые становились все уже и уже, обходя по широкой дуге шумные компании, мужчин, подозрительных одиночек — в общем, людей. И хотелось, чтобы их не было вовсе, хотелось остаться одной в этом городе, с которого с каждой пройденной милей будто сползали слои наносного, пошло-блестящего. Казалось, еще поворот — и из-за угла выедет громоздкий квадратный автомобиль родом из двадцатых, или карета, запряженная четверкой лошадей, и предложат уехать куда-то далеко-далеко…       Но автомобили были самыми обыкновенными. Как и люди, дома, тротуары… Улица вильнула в последний раз и влилась в площадь — большую, шумную, с автомобилями, светофорами, витринами — всем тем, от чего Гермиона пыталась сбежать и к чему вернулась. И сразу дали о себе знать уставшие ноги, озябшие пальцы рук в карманах пальто, усталость, накопленная за день — а может, за много-много дней до этого…       Без четверти двенадцать. Она могла бы найти укромное место и трансгрессировать обратно в отель прямо сейчас. Но вместо этого Гермиона нырнула в двери первого попавшегося заведения — кажется, в Париже они не закрывались никогда.       Это оказалось приятное кафе — уютное, чистое и теплое. Она села за столик у окна — непрерывное движение за стеклом помогало ей чувствовать себя не такой одинокой. Попросила официанта принести вина. Еще раз взглянула на часы.       Так странно было понимать, что вот сейчас, через считанные минуты, она встретит свой день рождения. В чужом городе, чужой стране, и никто не скажет даже простого: «С днем рождения, Гермиона!». Не будет ни подарков, ни торта — впрочем, всего этого в последние годы все равно не было. Цветы от коллег, формальные презенты, подарки от Гарри — он очень старался, но редко угадывал… Светло-желтая прозрачная жидкость в высоком бокале подмигнула ей, и Гермионе вдруг вспомнилась традиция загадывать желание в Новый год под бой часов. Она начинает свой новый год — почему бы и нет?.. У нее есть еще три… нет, две минуты на то, чтобы придумать желание.       Мысли вдруг рассыпались — как бывало когда-то, когда мама уже вносила в комнату торт с горящими свечами, и надо было что-то загадать, что-то важное, заветное, а, как назло, в голову лезла какая-то ерунда, а по-настоящему важное вспоминалось только когда свечи были задуты, и в воздухе оставался только горьковатый запах дыма… Стрелки ползли, ползли к полуночи, и за три деления до того, как все они сошлись в одной точке, Гермиона торопливо подумала: «Собрать этот чертов зоопарк!» — и, не чувствуя вкуса, выпила все до дна.       В поле зрения мелькнула тень, и она уже открыла рот, чтобы попросить официанта принести еще вина — и какой-нибудь еды, — когда заметила, что это вовсе не официант.       — Ну что, можно вас поздравить? — спросила тень, материализуясь напротив нее за столиком.       Молодой мужчина. Даже не мужчина — парень, лет, быть может, двадцати пяти. Растянутая майка, толстовка, джинсы, акцент, беспардонность: американец.       — Моя бывшая девушка всегда загадывала желания на Новый год. Только она их писала на листочке, сжигала, бросала пепел в бокал, а потом выпивала то, что получалось. Ваш способ мне нравится больше.       Гермиона сделала заказ: подчеркнуто на одного, но парень намека не понял и попросил для себя пиво. Ей не нравилось непрошенное соседство, но — чуть за двадцать, маггл, растрепанные кудри, блестящие глаза. Она не чувствовала опасности. Вот только сейчас он наверняка спросит, сколько ей исполнилось, и придется отшучиваться, потому что произнести вслух — тридцать пять, тридцать пять, — заставить себя невозможно. У всех её ровесников к этому возрасту…       — И что же вы загадали?       Она ждала совсем другого вопроса — но, может, на то и расчет?       — Вам не кажется, что это слишком личный вопрос?       — Так в этом-то все и дело! — обрадовался парень неизвестно чему. — Люцифер спрашивал у людей, чего они истинно желают, потому что знал, что ничто не говорит о них больше, чем желания!       Неловкий разговор, ненужный собеседник… Но на другом конце выбора её ждала слепящая роскошь Бристоля и холод одинокой постели, поэтому Гермиона наклонила голову к плечу и лукаво спросила:       — Так-таки ничто?       — Ну конечно! Посудите сами: допустим, я спросил бы вас, кто вы. Вы бы в ответ назвали мне свое имя, ну или профессию, или то, чем занимаетесь. И что это говорит о вас? Да ничего! В мире найдутся тысячи людей с таким же именем, и откуда мне знать, почему вы выбрали именно эту профессию или работу? Может, это призвание, а может, другой просто не было, или вы пошли по стопам семьи, или… Понимаете? Или вот, говорят, людей надо судить по их делам. Ну и что? Даже если кто-то пожертвовал миллионы на благотворительность, как узнать: сделал он это из доброты или для того, чтобы сократить налогооблагаемую базу? Нет, поступки тоже условны. Важны только желания, стремления — именно они раскрывают душу.       Гермионе стало не по себе. Она понимала, что мальчик просто рисуется, пытается выставить себя этаким философом и мудрецом в глазах взрослой женщины, выдавая подсмотренные где-то мысли за свои и не понимая, насколько такие попытки забавны в глазах тех, кто прожил и видел много больше, чем он — она и сама бывала на его месте. Но было что-то в его словах…       Кто она? Что сделала? Чего истинно желала?..       Она сделала глоток холодного, чуть кисловатого вина. Взяла кусочек мягкого сыра, который тут же перепачкал ей пальцы.       — Любопытный подход. И чего же желаете вы?       — О, у меня много желаний! Например, я хочу…       Больше всего на свете люди любят говорить о себе. Это удобно: можно просто слушать, любоваться юной самоуверенностью, которой отмерен такой короткий срок, время от времени кивать и хотя бы ненадолго забыть, что сама она не знала ответа ни на один из этих вопросов.

***

      В первое мгновение он хотел её окликнуть. Хотел даже пойти следом: pourquoi bordel она творит?! Уйти на ночь глядя, в Париже, отнюдь не самом безопасном городе мира, с незарегистрированной палочкой… Грейнджер либо вляпается в неприятности и из принципа не воспользуется магией, либо воспользуется и привлечет внимание французского Министерства — еще неизвестно, что хуже! Но не догонять же её по центру Парижа в одном купальном халате?.. Упасть так низко Драко себе позволить не мог. В конце концов, Грейнджер — взрослая женщина. Дожила же как-то до своих… тридцати четырех. Он ей не опекун.       И все же он еще полчаса простоял у окна, цедя коньяк, больше не доставлявший никакого удовольствия, в надежде, что cette salope вот-вот вернется. Не дождавшись, отставил бокал, погасил свет и нырнул в постель.       Сон не шел. Смутная тревога поселилась где-то внутри и зудела, зудела, зудела…       Драко не привык о ком-то тревожиться. И тем более не собирался тревожиться о Грейнджер! Но ведь он привез её сюда. Он несет ответственность. И, если что-то случится…       Он встал, набросил халат. Вызвал коридорного: мадам из номера напротив еще не возвращалась. Хрустящая купюра растаяла в уверенной руке: когда мадам наконец соизволит вернуться, ему сообщат.       Этого должно было хватить, но мысли все продолжали кружить и кружить, не позволяя провалиться в сон. Что, в самом деле, он станет делать, если она не вернется? Заявлять в аврорат о пропаже? Но Грейнджер — взрослая женщина, а он ей не родственник и не муж. Быть может, она просто решила вернуться обратно? Разумеется, такая зануда, как она, никогда не сделала бы этого вот так — не предупредив, среди ночи, но едва ли французские авроры прислушаются к его аргументам. И за этими тревожными, беспокойными, неуютными мыслями — воспоминания. О том, как он выпил коктейль в баре на Рю Курталон, а утром очнулся на скамейке в парке — без часов, без денег, без запонок. Повезло еще, что оставили волшебную палочку, не увидев в ней, по-видимому, никакой ценности… О том, как двое магглов преследовали его по темной Рю Соваль, и в тот момент, когда он уже собрался нарушить Статут секретности и трансгрессировать, из-за поворота вышли еще двое… О том, как на спор решил прокатиться в парижском метро, а, выйдя оттуда, не нашел своего бумажника…       Париж определенно не был подходящим местом для ночных прогулок в одиночку.       Осторожный стук коридорного прозвучал, когда часы показывали два. Драко с трудом сдержал порыв пойти и прямо сейчас высказать Грейнджер все, что думает о её легкомысленном поведении, но отложил на завтра — они, Dieu merci, не супруги, чтобы ночами заменять ссорами секс. И вообще, он собирался выспаться…       Как безжалостно продемонстрировало зеркало пятью часами позже, выспаться ему не удалось. Однако Грейнджер, если судить по покрасневшим, отечным глазам и темным кругам под ними, было еще хуже — чего оказалось вполне достаточно для его злости, чтобы утихомириться. Они встретились за завтраком в ресторане отеля, и его искренне забавляло то, как она морщится и зеленеет от запаха жареного бекона и яичницы. Неужели похмелье? Гермиона Грейнджер набралась в первый же вечер в Париже — это могло бы стать отличным анекдотом, вот только рассказать его было некому.       Завтрак прошел в молчании.       Драко хотел сказать что-то о том, что привычка гулять по ночам по незнакомому городу может оказаться вредной для здоровья, но вдруг не нашел подходящих слов. То, что казалось таким справедливым ночью, при свете дня выцвело, истрепалось, и теперь звучало жалко и неубедительно. Хотел спросить, где она была, почему нельзя было дождаться дня или хотя бы следующего вечера, но острое ощущение бесправия связало язык.       — После регистрации у меня есть дела в Министерстве, — сообщил он за кофе, когда молчание стало почти неприличным. — Ты можешь быть свободна, но, если будешь уходить из отеля — оставляй для меня записку у портье о том, куда идешь.       — Это еще зачем?       Голос блеклый, бесцветный — и ему вдруг нестерпимо захотелось сказать какую-нибудь резкость, чтобы он вновь обрел краски. Пусть даже это будут краски обычного для нее гнева и ярости.       — Как руководитель проекта я несу за тебя ответственность, — небрежно бросил он. — Если с тобой что-то случится — что я скажу твоим родным и друзьям? «Понятия не имею, как так вышло, зато посмотрите, какая удача — за изготовление гроба согласился взяться лучший французский мастер, а на обивку пошел лучший лионский шелк»?       Грейнджер посмотрела на него долгим, долгим взглядом, в котором было ни ярости, ни обиды. Будто и в самом деле прислушалась к его болтовне, будто нашла в ней какой-то смысл…       — Не переживай, Малфой, на шелк тратиться не придется — я предпочитаю кремацию, — совершенно спокойно сказала она. — И вряд ли тебе придется что-либо объяснять. Ты закончил? Еще полчаса — и истечет установленный законом срок регистрации.       Он мог бы сказать, что это ерунда. Максимум, что им грозит — это штраф, и его суммы он даже не заметит. Но вместо этого отставил недопитую чашку кофе и поднялся.       Что с ней, bordel de merde, происходит?!