Свет в конце трассы

Следующие два дня после разговора с Чеко пролетели как один. Макс занимался машиной — снял старый патрубок, продул систему, проверил турбину на предмет повреждений. К счастью, масло не успело навредить крыльчатке, и можно было вздохнуть с облегчением. Даниэль нашёл нужную деталь у своего поставщика, и теперь оставалось только ждать, когда её привезут. Йос был в своём репертуаре — приходил, проверял, уходил. Ни похвалы, ни критики. Просто — «нормально». Макс уже привык. Даже научился не обращать внимания. Ландо заезжал пару раз — проведать свою оранжевую развалюху, которую Макс починил ещё вчера. Кудрявый друг был в восторге, обнял Макса, вываляв его в масле с ног до головы, и умчался «тестировать на дорогах», предварительно пообещав вернуться с тортиком. — С каким тортиком? — спросил тогда Макс. — С благодарственным! — крикнул Ландо из окна и скрылся за поворотом, едва не сбив почтовый ящик. Макс только покачал головой. Тортик он так и не дождался. Сегодняшнее утро выдалось суетливым. Клиенты шли один за другим — кому масло поменять, кому колодки, кому просто «посмотреть, почему стучит». Макс носился по гаражу как угорелый, почти не находя времени перевести дух. К обеду он был вымотан, голоден и зол на весь мир. Он как раз возился под капотом очередной развалюхи, когда услышал шаги. Не пикап. Не Ландо. Тихие, уверенные. Шарль. Макс вылез из-под капота и вытер руки о ветошь. В дверях стоял Шарль — снова в чёрной толстовке, с капюшоном, опущенным на плечи. В руках у него ничего не было — ни инструментов, ни ключей, ни явной причины для визита. — Привет, — сказал он. В голосе звучала неуверенность — или Максу показалось? — Привет, — ответил Макс, чувствуя, как усталость отступает куда-то в тень. — Опять «проходил мимо»? Шарль чуть заметно усмехнулся. — Нет. Сегодня я… — он запнулся, посмотрел в сторону, потом снова на Макса. — Ты занят? — Как видишь, — Макс кивнул на машину, из-под капота которой всё ещё шёл пар. Но тут же добавил, смягчившись: — Ничего срочного. Заходи. Шарль шагнул внутрь, но не пошёл к дивану — остановился у верстака, провёл пальцем по пыльной поверхности. Огляделся. На стеллажах в беспорядке валялись инструменты — остатки вчерашнего ремонта, которые Макс не успел разобрать. На полу — пятна масла, окурки в жестянке, старая тряпка. — У тебя бардак, — заметил Шарль. — Это творческий беспорядок, — ответил Макс. — Так гении работают. — Ты гений? — А ты сомневаешься? Шарль посмотрел на него долгим взглядом. В зелёных глазах плескалось что-то — то ли усмешка, то ли нежность, Макс не разобрал. — Нет, — сказал Шарль неожиданно серьёзно. — Не сомневаюсь. Макс не нашёлся, что ответить. Просто кивнул и вернулся к машине, делая вид, что что-то проверяет. На самом деле ему просто нужно было отвести взгляд. Потому что когда Шарль смотрел на него так — пристально, без тени насмешки, — у Макса внутри всё переворачивалось. Он возился с двигателем ещё минут десять, чувствуя, как Шарль наблюдает за ним. Не мешает, не задаёт вопросов, просто стоит у верстака и смотрит. Иногда переступает с ноги на ногу, иногда проводит рукой по стеллажу, но в основном — просто смотрит. — Слушай, — неожиданно сказал Шарль. Голос у него был чуть хрипловатым, будто он долго молчал и теперь разучился говорить. — Ты голоден? Макс выпрямился, удивлённо моргнув. — Голоден? — переспросил он, словно не понимая значения слова. — Ну да. — Шарль пожал плечами. Делал он это как-то неестественно — будто не привык предлагать, будто боялся отказа. — Я видел по пути пиццерию. Можно заказать. Если хочешь. Макс посмотрел на часы. Половина второго. Он действительно не ел с утра — только кофе, и тот остывший. Желудок, услышав слово «пицца», издал предательский звук. — Хочу, — сказал Макс, и в его голосе прозвучало столько искренности, что Шарль не сдержал улыбки. — Я схожу? Или ты? — Давай ты, — Макс кивнул в сторону двери. — Я пока закончу с этой… — он не договорил, потому что понял, что даже не помнит, зачем полез под капот. Шарль кивнул и вышел. Макс смотрел ему вслед, пока чёрная толстовка не скрылась за поворотом. Потом выдохнул, прислонился к машине и закрыл глаза. Он пришёл. Без Пьера. Без причины. Просто пришёл. И предложил пиццу. Что это значит? Дружеский жест? Просто человеческое участие? Или что-то большее? Макс не знал. И не хотел знать. Потому что когда Шарль стоял у верстака и смотрел на него своими зелёными глазами, все вопросы теряли смысл. Оставалось просто чувство — тёплое, трепетное, какое бывает только перед стартом, когда замираешь в ожидании зелёного света. Он вернулся к машине, но работать уже не мог. Просто делал вид, перекладывая инструменты с места на место, протирая и без того чистые детали. Смотрел на дверь каждые пять секунд, прислушиваясь к шагам на улице. Шарль вернулся через пятнадцать минут. В руках у него была большая коробка, от которой пахло так, что у Макса потекли слюни. — Прости, что долго, — сказал Шарль. — Там очередь была. Какая-то женщина не могла выбрать между пепперони и маргаритой. — И что выбрала? — Пепперони. С грибами. Я запомнил, на всякий случай. Макс усмехнулся. Он выключил лампу над машиной, снял грязную ветошь с плеча и кивнул в сторону дивана. — Давай сюда. Они сели на продавленный диван, как в прошлый раз. Макс поставил коробку между ними, открыл её, и аромат горячего теста, сыра и томатного соуса ударил в нос. Пицца была огромной — с пепперони, оливками и какой-то зеленью, которую Макс не смог идентифицировать. — Ты заказал «семейную», — заметил он. — Не знал, сколько ты ешь, — ответил Шарль. — Ты сказал «хочу». — И ты решил, что я хочу много. — А разве нет? Макс не ответил. Вместо этого он взял кусок пиццы и откусил половину. Сыр тянулся, томатный соус капал на пальцы, но ему было всё равно. Он любил пиццу. Любил еду вообще — простую, сытную, без изысков. Это была одна из тех вещей, которые Йос называл «плебейскими» и презирал. Макс, в отличие от отца, не видел в этом ничего плохого. — Вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Где ты нашёл такую? — Там, где сказал. Пиццерия «У Джо». Вывеска красная. — Не помню такой. — Теперь запомнишь, — Шарль взял свой кусок — поменьше, аккуратно, стараясь не испачкать пальцы. — Ты всегда так ешь? — Как? — Как будто последний раз в жизни. Макс замер с куском у рта. Потом опустил руку. — Отец говорит, я не умею есть культурно. Что я как свинья. — Отец много чего говорит, — тихо сказал Шарль. — Это не значит, что это правда. Макс посмотрел на него. Шарль смотрел в ответ — спокойно, без жалости, просто констатируя факт. — Откуда ты знаешь? — спросил Макс. — Что? — Что это неправда. Шарль пожал плечами. — Потому что ты не свинья. Ты просто голодный человек, который ест пиццу. Имеешь право. Макс хотел сказать что-то ещё, но передумал. Просто кивнул и снова откусил кусок. На этот раз — медленнее, стараясь наслаждаться. Искоса глядя на Шарля. Тот ел аккуратно, почти по-девичьи — маленькими укусами, пальцы почти не касались пиццы, будто он боялся испачкаться. Уголки губ были перепачканы томатным соусом, но Шарль, кажется, не замечал. — У тебя соус, — сказал Макс, кивнув. Шарль инстинктивно провёл рукой по губам — и размазал ещё сильнее. Макс не удержался, рассмеялся. — Нет, не так. Он потянулся к Шарлю, взял салфетку — единственную, которая лежала в коробке — и аккуратно вытер пятно с его щеки. Движение заняло не больше секунды, но Макс почувствовал, как под пальцами дрогнула кожа. Шарль смотрел на него широко открытыми глазами, и в них было что-то — удивление, растерянность, благодарность. — Спасибо, — сказал Шарль едва слышно. — Не за что, — так же тихо ответил Макс. Он отодвинулся, уткнулся взглядом в пиццу и продолжил есть. Но внутри всё дрожало. Он коснулся его лица. Он коснулся лица Шарля. Впервые. Это было случайно. Не специально. Просто пятно. Просто салфетка. — Расскажи что-нибудь, — попросил Шарль, нарушая тишину. — О себе. О гонках. О чём угодно. Только не молчи. Макс поднял глаза. — А что ты хочешь услышать? — Всё, — Шарль откинулся на спинку дивана, сжимая в руках остывший кусок. — Расскажи, как ты начал. Я уже спрашивал, но… хочу услышать ещё раз. По-другому. Макс удивился. Никто никогда не просил рассказывать о нём. Никто, кроме Чеко. А тут — Шарль. Который, кажется, готов слушать бесконечно. — Ладно, — сказал он. — Только это неинтересно. — Мне будет интересно. Макс вздохнул. Отложил кусок, вытер руки о джинсы. Посмотрел в потолок — на лампу дневного света, которая гудела монотонно и успокаивающе. — Мне было двенадцать, — начал он. — Отец пригнал с разборки старую Тойоту. Сказал: «Вот твоя первая машина. Сделай так, чтобы она ездила, или можешь забыть о гонках». — Сурово. — Он всегда суровый. — Макс усмехнулся, но без горечи. — Я тогда ничего не умел. Вообще ничего. Думал, масло и бензин — это одно и то же. Шарль тихонько хмыкнул, но не перебил. — Я провёл с той Тойотой три месяца. Каждый день после школы — в гараж. Ковырялся в моторе, читал форумы, смотрел видео. Руки вечно в масле, под ногтями — чёрт знает что. Отец не помогал. Говорил: «Хочешь гонять — разбирайся сам». — И ты разобрался. — Через боль и слёзы, — признался Макс. — Первый раз, когда я попытался завести её, она чихнула, пыхнула дымом и заглохла. Я чуть не разревелся. Но на второй раз — завелась. Шарль слушал, не отрывая взгляда. В его глазах отражалась лампа, и казалось, что внутри них горит маленькое пламя. — А гонки? — спросил он. — Когда ты первый раз участвовал? — В четырнадцать. Секретная, ночная, на старом треке. Я приехал последним. Обогнал только одного — парня, у которого отвалилось колесо на финишной прямой. Но я был счастлив. Просто потому, что участвовал. — Ты был счастлив, потому что был на трассе, — тихо сказал Шарль. — Я понимаю. Это как… как дышать полной грудью после долгой задержки. Макс посмотрел на него с удивлением. — Ты тоже так чувствуешь? — А ты сомневаешься? — Шарль повторил его же фразу, и они оба улыбнулись. Разговор лился легко, как вода в ручье. Макс рассказывал про свои первые победы и поражения, про Даниэля, про Ландо, про отцовский гараж. Шарль слушал, изредка вставляя короткие «угу», «понимаю» и «ты молодец». В какой-то момент Макс поймал себя на том, что говорит то, о чём никогда никому не рассказывал. Как боялся подвести отца. Как плакал в гараже, когда никто не видел. Как мечтал уехать, но не мог, потому что некуда и незачем. Шарль не комментировал. Не жалел. Не давал советов. Просто слушал, и этого было достаточно. Коробка из-под пиццы опустела. Макс не заметил, когда съел последний кусок. Он откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. — Спасибо, — сказал он. — За пиццу? — уточнил Шарль. — За всё. За то, что пришёл. За то, что слушаешь. За то, что… Он не договорил, потому что в дверях гаража раздался шум, звон и грохот, а потом в проёме возникло нечто кудрявое, оранжевое и очень громкое. — МАКС! — Ландо влетел в гараж с пакетом в руке, споткнулся о порог, но удержался на ногах — чудо, не иначе. — Я ПРИНЁС ТОРТИК! Обещал же! Не поверишь, я специально ездил в… Он замер. Потому что увидел Макса и Шарля на диване. Пустую коробку из-под пиццы между ними. И выражение на их лицах — слегка растерянное, слегка виноватое, словно их застали за чем-то постыдным. Ландо медленно перевёл взгляд с одного на другого. Его кудри торчали во все стороны, на щеке красовалась полоса от грязного пальца, а в руке он сжимал тортик в розовой коробке. — Ой, — сказал он, и в этом «ой» было всё. — А я не вовремя? — Вовремя, — слишком быстро сказал Макс. — Не вовремя, — одновременно с ним сказал Шарль. Они переглянулись. Ландо улыбнулся — той самой хитрой улыбкой, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что происходит что-то интересное. — У вас тут свидание? — спросил он, ставя коробку на верстак. — Потому что если свидание, я уйду. Если нет — я останусь и съем тортик. Потому что я для тебя старался, Макс. Полгорода объехал. — Какое свидание? — Макс встал, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Мы просто ели пиццу. Потому что были голодны. — И поэтому вы сидите так близко? — Ландо прищурился. — И смотрите друг на друга так, будто… — он не закончил, потому что Шарль кашлянул. — Ландо, — сказал Шарль. — Торт — это хорошо. Мы съедим торт. Но если ты сейчас не замолчишь, я тебя убью этой розовой коробкой. Угрозы в голосе не было — только лёгкая насмешка. Но Ландо, как ни странно, заткнулся. Он даже сделал шаг назад, подняв руки в примирительном жесте. — Ладно-ладно, молчу. — Он подошёл к верстаку, открыл коробку. Внутри оказался бисквитный торт с кремом — явно из местной кондитерской, судя по кривым розочкам и ярко-зелёным листикам. — Это чтобы ты не злился, что я тут опять со своим тарахтением. А вы… — он махнул рукой в сторону дивана. — Продолжайте. Я ничего не видел. — Нам нечего продолжать, — сказал Макс. Но голос прозвучал неуверенно. Шарль поднялся с дивана, подошёл к верстаку. Взял один из пластмассовых ножиков, которые Ландо предусмотрительно положил в коробку, и отрезал себе маленький кусочек. Попробовал. Кивнул. — Вкусно, — сказал он. — Правда? — Ландо просиял. — Я боялся, что пересластят. Там бабушка за прилавком, у неё всегда всё с перебором. — Нормально, — ответил Шарль. — Спасибо. Ландо переводил взгляд с Макса на Шарля и обратно. Улыбался. Чесал затылок. Откусил огромный кусок торта, выпачкал нос в креме и не заметил. — Вы только посмотрите на себя, — сказал он мечтательно. — Такие серьёзные. Такие загадочные. Как в кино. Скоро вы начнёте разговаривать взглядами, а я буду вашим переводчиком. — Ландо, — предостерегающе сказал Макс. — Всё, всё, молчу! — Ландо поднял руки. — Я просто рад, что у тебя появился друг. Потому что последние годы ты был… ну… — он запнулся, подбирая слово. — Одиноким. Даже когда мы рядом. Макс не нашёлся, что ответить. Потому что Ландо сказал правду. Ту самую, которую Макс не хотел признавать даже себе. Одиноким. Даже когда рядом люди. Шарль посмотрел на Макса — коротко, но выразительно. В его взгляде было что-то тёплое, почти нежное. — Он не одинок, — сказал Шарль негромко. — Теперь нет. Ландо замер с куском торта у рта. Потом медленно положил его обратно. Хитро прищурился, перевел взгляд с одного на другого и вдруг выдал: — Так, стоп. Это что получается? Вы тут вдвоём, пицца, торт, нежные взгляды... — он выставил перед собой обе ладони и начал попеременно двигать ими вверх и вниз. — Шесть-семь, парни, шесть-семь! Макс уставился на него с полным непониманием. — Ландо, что за жесты? Ты чего? — Чего-чего! — Ландо даже подпрыгнул от восторга. — Ты не знаешь? Это же мем! «Сикс-севен»! Я в интернете видел, все теперь так делают! Говорят, откуда пошло — то ли из песни Skrilla, то ли из-за баскетболиста ростом 6 футов 7 дюймов, но суть в том, что это вообще ничего не значит! Просто когда хочешь сказать что-то крутое, или когда всё идёт по кайфу, или когда застал друзей за романтическим ужином, — он подмигнул Максу, — делаешь «сикс-севен»! Шарль, который до этого сохранял нейтральное выражение лица, вдруг тихо хмыкнул. Потом фыркнул. А потом не выдержал и рассмеялся. Макс перевел взгляд с сияющего Ландо на смеющегося Шарля и почувствовал, как на душе становится легко. — Шесть-семь, значит, — повторил он, пробуя слово на вкус. — И что, теперь я должен так делать? — Должен! — Ландо кивнул с такой серьёзностью, будто речь шла о спасении мира. — Это теперь закон! Если я тебе говорю «сикс-севен», ты отвечаешь тем же. А если не отвечаешь — значит, ты старый и не шаришь. — Я и не шарил, — признался Макс. — Теперь будешь! — Ландо снова поднял ладони, сделал «сикс-севен» и вдруг замер. — Кстати! Учительница на прошлой неделе сказала: «Открываем страницу 67». Весь класс чуть не сошёл с ума. Она не поняла, почему все ржут. Я тоже ржал. Хотя мне уже двадцать с лишним. — Ты и есть ребёнок, — усмехнулся Макс. — Зато весёлый! — Ландо ничуть не обиделся. Он ещё раз продемонстрировал жест, на этот раз адресовав его уже Шарлю: — Леклер, запоминай! Теперь ты в теме. Шарль, всё ещё улыбаясь, неуклюже поднял руки и попытался повторить движение — получилось коряво, но зато смешно. — Плохо, — вынес вердикт Ландо. — Тренируйся. А теперь... — он шумно выдохнул и двинулся к выходу. — Я пойду. У меня там… дела. — Какие дела? — удивился Макс. — Ты сказал, у тебя выходной. — Выходной от работы, но не от мыслей, — философски заметил Ландо. — Короче, я вас оставляю. Торт — ваш. Не ссорьтесь. И, Макс… — Что? — Ты молодец, — Ландо улыбнулся своей обычной дурашливой улыбкой, но в глазах у него было что-то серьёзное. — Не всё сразу, но ты молодец. Он выскочил из гаража, хлопнув дверью так, что задребезжали инструменты. Его шаги быстро затихли где-то за углом, и снова стало тихо — только гудела лампа дневного света да капала вода из крана. Макс стоял у верстака и смотрел на торт. Шарль стоял рядом. — Что он имел в виду? — спросил Шарль. — Понятия не имею, — ответил Макс, качая головой. — Ландо всегда был странным, но последнее время он просто слетел с катушек. — Мне кажется, это было мило, — сказал Шарль. — Особенно жест. Он снова поднял руки и неуклюже повторил движение. Макс усмехнулся. — У тебя плохо получается. — Научишь? — Сначала доешь торт. — Он хороший друг, — сказал Шарль. — Настоящий. Такие редко встречаются. — Да, — кивнул Макс. — Он… такой. Иногда выводит из себя, но он… свой. — Свой, — повторил Шарль, и в этом слове прозвучало что-то горькое. Как будто для него «свой» было чем-то недостижимым. Макс хотел спросить почему. Хотел спросить, есть ли у Шарля такие друзья — «свои». Но сдержался. Вместо этого он подошёл к старому холодильнику в углу гаража — тому самому, который Йос хотел выбросить ещё год назад, но Макс отстоял. Открыл дверцу, и оттуда вырвался холодный воздух. — Будешь кофе? — спросил он, обернувшись. — После пиццы и торта? — удивился Шарль. — Я всегда хочу кофе. Это моя слабость. — Макс уже достал заварник, но вдруг передумал. — Хотя нет. Кофе — это слабость. А Red Bull — это диагноз. Он вытащил из холодильника две сине-серебряные банки. Протянул одну Шарлю. — Держи. Шарль посмотрел на банку с сомнением. — Ты серьёзно? Это же сплошной сахар и кофеин. Ты на этом живёшь? — Иногда, — Макс пожал плечами. — Когда работы много, а спать некогда. Кофе — для души, Red Bull — для тела. Телу тоже надо. Шарль покрутил банку в руках, прочитал этикетку так, будто это был контракт на покупку недвижимости. Потом вздохнул и открыл. — В Монако такое не пьют, — заметил он. — Там эспрессо. Маленькими чашками. Стоя у стойки. — А у нас пьют, — Макс хлопнул себя по животу. — И ничего. Жив пока. Шарль сделал глоток, поморщился — то ли от вкуса, то ли от пузырьков, то ли от мысли, что добровольно травит организм. — Ужасно, — сказал он. — Зато бодрит. — Я заметил. — Шарль посмотрел на Макса, который в три глотка осушил полбанки. — Ты вообще спишь когда-нибудь? — Когда получается. — И как часто получается? Макс задумался. Можно было отшутиться, но Шарль спрашивал серьёзно. И Макс ответил честно: — Редко. С отцом… сам понимаешь. Шарль кивнул. Не стал развивать тему, но взгляд у него был такой, будто он запомнил. Будто поставил где-то в голове галочку: «Макс не спит. Надо что-то с этим делать». Они снова сели на диван — на этот раз ближе, чем в прошлый раз. Банки с энергетиком стояли рядом на ящике, и Шарль время от времени делал крошечный глоток, будто не мог решить — пить или вылить. — У каждого есть слабости, — сказал он наконец. — У меня, например, такса. — Кто? — Собака. Такса. Золотистая. — Он чуть оживился, и Макс впервые увидел в его глазах что-то по-настоящему тёплое, не спрятанное за колючей сдержанностью. — Её зовут Лео. Она… — Шарль осёкся, будто сказал лишнего. — Она осталась в Монако. С родителями. Макс замер. Шарль впервые сам, без вопросов, рассказал о себе. О маленькой, почти незначительной детали — собаке, которую оставил дома. Но для Макса это было как подарок. Как кусочек настоящего Шарля, который он прятал за чёрной толстовкой и зелёными глазами. — Лео, — повторил он, пробуя имя. — Хорошее имя. — Он хороший пёс. — Привезёшь его сюда? Шарль покачал головой. Уголки губ дрогнули — не улыбка, а её тень. — Не знаю. Может быть. Когда-нибудь. Макс кивнул. Не стал давить. Но внутри что-то щёлкнуло — он запомнил. Запомнил имя. Запомнил породу. Запомнил то, как у Шарля потеплел голос, когда он говорил о своей собаке. Они допили энергетик. Шарль задерживался. Солнце уже садилось, за окном розовело небо, и тени стали длинными и косыми. Клиенты не приезжали — видимо, день закончился. — Мне пора, — сказал Шарль, когда на улице начало темнеть. Поставил пустую банку на верстак. Поправил рукав. Вздохнул. — Спасибо. — За что? — Макс уже устал удивляться этим благодарностям. — За пиццу, — улыбнулся Шарль. — За Red Bull. За торт. — Торт Ландо принёс. — Ты поделился. Макс не нашёлся, что ответить. Просто кивнул. Шарль шагнул к выходу, но на пороге задержался. Обернулся. — Знаешь, — сказал он, глядя куда-то в пол. — Я давно не смеялся. По-настоящему. А сегодня… когда Ландо сказал про свидание… я не сдержался. — Ты красиво смеёшься, — сказал Макс, и сам удивился своей смелости. Шарль поднял глаза. В них плескалось что-то — удивление, растерянность, благодарность. — Никто никогда не говорил мне этого, — сказал он тихо. — Тогда я первый. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. Потом Шарль отвернулся, шагнул за порог и скрылся в темноте. Макс долго стоял в дверях. Смотрел на пустую улицу, на фонари, которые только начинали зажигаться, на звёзды, проступающие сквозь вечернюю дымку. Шарль ушёл, но тепло его присутствия осталось. Оно витало в воздухе, оседало на инструментах, пропитывало старый диван и пустую банку из-под Red Bull. Макс вернулся в гараж. Поднял банку Шарля — пустую, но ещё хранящую следы его пальцев. Поставил на полку, рядом с белой кружкой. Потом выключил свет и вышел. На улице было тихо. Сверчки уже не стрекотали, или просто затаились. Небо над Редвудом было тёмным, почти чёрным, и только редкие звёзды разбавляли эту черноту. Макс сел в Skyline, завёл двигатель. Басы ударили по салону, привычно вибрируя в груди. Он выехал со двора и поехал домой. Дома Йос уже спал. Макс прошёл на кухню, налил воды, сел за стол. Посмотрел на старое фото — он и Чеко у подъёмника. Два механика, два друга, две улыбки. — Чеко, — прошептал он. — Ты бы видел его сегодня. Ты бы понял. Понял что? Макс не знал. Но Чеко понял бы. Чеко всегда понимал. Он допил воду, выключил свет и лёг в кровать. Долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Перед внутренним взором снова и снова всплывало лицо Шарля — смеющееся, с расправленными плечами, с блеском в зелёных глазах. — Я дурак, — сказал Макс в пустоту. — Какой же я дурак. Он повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. Но уснуть не мог. Потому что в ушах всё ещё звучал тот смех — хрипловатый, тёплый, настоящий. Смех, который Макс теперь будет помнить всегда. Он закрыл глаза. И увидел зелёный лес. Уснул он только под утро — с мыслью о том, что завтра, может быть, Шарль снова придёт. Или нет. Но теперь Макс знал: он будет ждать. Всегда будет ждать. Даже если это глупо. Даже если это опасно. Он улыбнулся в темноте и провалился в сон. Только зелёные глаза и хрипловатый смех. Этой ночью Макс спал спокойно.