Притворяться бессмысленно

Илья просыпается дезориентированным. Первое, что он осознает, помимо невыносимой головной боли — это флуоресцентный свет. Его мысли тягучие, как патока, полусформированные, они утекают сквозь пальцы быстрее, чем он успевает ухватить их суть. Он в больнице; это он понимает по ритмичному писку монитора и стерильной белизне стен. Он не знает, почему оказался в больнице, но очень хотел бы это выяснить. — Мистер Розанов, — говорит медсестра, после чего следует поток быстрой английской речи. Сонно моргая, он смотрит на нее. — Что случилось? — выдавливает он, в горле першит. Медсестра беспомощно оглядывается — должно быть, он спросил по-русски — и снова что-то говорит по-английски, на этот раз медленнее. Его затуманенному мозгу требуется несколько мгновений, чтобы перевести. — У вас... легкое сотрясение мозга, — говорит она. — Возможно, вы будете чувствовать небольшую боль и... дезориентацию. — Что случилось? — повторяет он, на этот раз на нужном языке. Она что-то записывает в свой планшет, затем предлагает ему бутылку воды. Он берет ее дрожащими руками. — Вы получили удар во время игры и ударились головой при падении. Мы понаблюдаем за вами до конца дня, а завтра вы сможете уехать вместе со своей командой. Уехать? Откуда? Детали ускользают от него. Он не помнит ни самого удара, ни с кем они играли. Он лишь надеется, что не выбыл из строя надолго: победа в Кубке в прошлом сезоне только укрепила его мотивацию. Это было сюрреалистично, потрясающе и чертовски опустошающе — но он может заполнить то, что сломано у него внутри, еще одной победой. Он хочет повторить это. Он думает, что у них есть шанс. — К вам пришли, — говорит она, пока он пялится в стену. Конденсат на бутылке холодит пальцы, но это приятно. Возвращает к реальности. — Если вы в состоянии принимать гостей. Должно быть, он пробормотал какое-то согласие, потому что когда он снова фокусирует взгляд, у изножья его кровати стоит мужчина. Он предполагает, что это один из упомянутых друзей, но узнает его лишь смутно — ему требуется секунда, чтобы вспомнить лицо. Всё происходит словно в замедленной съемке. — Привет, — неуверенно произносит он. Почему здесь игрок «Кентавров», он понятия не имеет. Может, они играли именно с ними. Где, блядь, моя команда? — Роз, — приветствует его Будрам — Илья вспоминает его фамилию по Матчу всех звезд — с явным облегчением в голосе. Эта фамильярность его пугает; он не уверен, что они вообще когда-либо общались, не считая перепалок на льду. Хотя Оттава играет так паршиво, что иногда Илья даже не утруждал себя этим. Спустя какое-то время это начинает казаться избиением младенцев. — Ну ты и заставил нас поволноваться, парень. Илья ничего не отвечает. Его замешательство постепенно нарастает; он надеялся, что после пробуждения у него будет меньше вопросов и больше ответов, но всё оказывается с точностью до наоборот. — Я не помню игру, — говорит он. — Мы выиграли? Может быть, это Будрам в него влетел, и его приход — это проявление спортивной солидарности. А может, это всё просто какой-то странный, ебанутый сон. Уж лучше бы он нафантазировал себе горячую медсестру. Будрам усмехается. — Да, еле-еле. Нам тебя там не хватало. Илья молча принимает это. — Мы в Бостоне? — спрашивает он. Лететь домой на самолете будет чертовски паршиво, и всё, чего он сейчас хочет, — это лежать в своем пентхаусе с выключенным светом. Впрочем, перелет из Оттавы в Бостон не должен занять больше полутора часов. Будрам делает паузу, которая кажется зловещей. — Эм, нет. Мы в округе Колумбия. Что они забыли в округе Колумбия? Он тупо смотрит на Будрама. — Медсестра сказала, что ты можешь быть дезориентирован. Мы играли с «Кэпс», и ты попал под грязный силовой прием. Завтра полетишь с нами обратно в Оттаву и какое-то время отсидишься, пока не поправишься. Не о чем переживать. Обратно в... Оттаву. В его голове звенят тревожные колокола — что-то не так. Он хочет спросить, но сейчас не совсем доверяет своему английскому. Это неправильно. Дверь резко распахивается, и внутрь врывается темноволосое пятно со стаканчиком кофе в руке. Илья смотрит на мужчину долгую, очень долгую секунду, уверенный, что у него галлюцинации. Но нет: это, мать его, Шейн Холландер во плоти. Раскрасневшийся, веснушчатый и выглядящий таким чертовски обеспокоенным — он смотрит на Илью так, как никогда раньше. — Блядь, Илья, — говорит он, и то, как ласково слетает с этих розовых губ его имя, становится настоящим потрясением. — Мне так жаль, я отошел в кафетерий, а потом Буд написал, что ты очнулся, и я просто... Боже. Он прерывает свою бессвязную речь, чтобы сесть рядом с Ильей, положив руку ему на предплечье. Будрам всё еще стоит здесь. — Я сходил с ума от страха. Мы знали, что с тобой всё будет в порядке, но я всё равно... ох, слава Богу, Илья. Илья просто смотрит на него, и его кожа горит там, где ее касаются пальцы Холландера. Он не может придумать ни одной причины, по которой Холландер мог бы оказаться здесь, за много миль от Монреаля, по-хозяйски положив руку на тело Ильи. Они не общались уже несколько месяцев, а в последний раз, когда они виделись, они даже не поцеловались. От этого у него щемит в груди. — Какого хуя ты здесь делаешь? — спрашивает он, и плевать на дрожащий английский. Холландер замирает, его глаза расширяются. Даже испуганным он выглядит великолепно, но Илья не находит в себе сил оценить это. Вместо этого всё происходящее его только бесит. — Что? — Это я тебя спрашиваю, — он сжимает бутылку с водой сильнее, — почему ты не в Монреале? Холландер ошарашенно смотрит на него, медленно убирая руку с предплечья Ильи. Будрам издает странный звук; Илья и забыл, что он всё еще здесь. — Я не играю в Монреале уже много лет, Илья. Я теперь играю за Оттаву, вместе с тобой. Илья застывает. То, что говорит Холландер, не имеет никакого смысла. Всё это не имеет никакого ебаного смысла. Он выиграл гребаный Кубок Стэнли всего несколько месяцев назад — с Бостоном. Он получил звание самого ценного игрока, трахнул Холландера в своем огромном люксе, проведя с ним одну из самых горячих ночей в своей жизни, а затем улетел обратно в Москву, чтобы заботиться о больном отце, потому что больше было некому. Он пытается подавить подступающую панику, но безуспешно. — Я не понимаю, — говорит он, медленно втягивая воздух. — Он наш товарищ по команде, — говорит Будрам. — Ты играешь за «Кентавров». Ты наш капитан. — Нет, — цедит Илья сквозь стиснутые зубы. — Для меня это неправда. Я играю за Бостон. Мы только что выиграли Кубок. — Я пойду за врачом, — произносит Будрам тоном, который он, вероятно, считает спокойным, но его выдает то, как он пулей вылетает из палаты. И вот Илья остается один на один с Шейном, мать его, Холландером, который всё еще смотрит на него с таким выражением лица, будто весь его мир рушится. Илья не может выносить этот темный, полный муки взгляд. — Убирайся, — выплевывает он, затем поворачивается лицом к стене, чтобы не видеть, как Холландер уходит. Вода из бутылки течет по его пальцам — он тщетно вытирает их о тонкое одеяло и старается не думать обо всем, что он потерял. *** Этот диагноз, как ему объяснили, называется временной ретроградной амнезией. Илье не нужен прямой перевод, чтобы понять: он кое-что забыл. Целых десять лет. Сейчас 2024 год: ему тридцать четыре, а не двадцать четыре, и он играет за «Кентавров» из Оттавы, а не за Бостон. Судя по всему, как и Шейн Холландер. — Это не редкость после травмы головы, — говорит доктор Рид. Илья почти всё время молчал во время этого разговора; паника парализует его. Должно быть, это какая-то ошибка — но он мрачно осознает, что это не так. Невозможно не вспомнить о своем отце и его сломанном, так похожем на его собственный, мозге. Он вспоминает английскую поговорку про яблоко и яблоню. — Единственное, что можно сделать в подобных ситуациях — это ждать. Разумеется, не стоит добавлять к сотрясению никаких дополнительных стрессов. — Как долго ждать? — давит Будрам. В отсутствие Холландера Будрам, похоже, назначил себя заместителем Ильи, преданно сторожа у изножья его кровати. — На такие вещи требуется время, — отвечает доктор Рид, что ни хрена не похоже на ответ. — Я бы посоветовала избегать переутомления, но вы можете свободно ввести его в курс дела относительно базовой информации. Обращаясь к Илье, она добавляет: — Приходите на осмотр через неделю, если у вас всё еще будут проблемы с памятью или сильные мигрени. А пока — живите сегодняшним днем. — Блядь, — почему-то ругается Будрам. — Я... заставлю кого-нибудь другого это сделать. Вот тебе и верный страж. — Сделать что? — требует ответа Илья. Он ненавидит чувствовать себя таким беспомощным, таким оторванным от собственной жизни. По большей части он равнодушен ко многим вещам и не может представить, что именно заставило Будрама так отреагировать. Но у него возникает неприятное предчувствие, что это как-то связано с Холландером. — Холландер, — кричит Будрам в открытую дверь. — Тащи сюда свою задницу. Мне за это не доплачивают. Илья слышит обрывок фразы: «Он не знает...», прежде чем лицо Холландера появляется снова, еще бледнее, чем раньше. Он грызет нижнюю губу, избегая встречаться взглядом с Ильей. Разительный контраст с его предыдущим появлением, когда он ворвался в палату так, словно был здесь хозяином. Тогда он был так рад видеть Илью. — Привет, — осторожно произносит он. Илья не отвечает на приветствие, изо всех сил сдерживая желание оскалить зубы. Он ненавидит то, что Холландер видит его таким — распластанным на кровати, абсолютно уязвимым. Дверь со щелчком закрывается за вышедшими доктором Рид и Будрамом, оставляя их с Холландером смотреть друг на друга. Ну, точнее, Илья смотрит на Холландера — сам Холландер, кажется, не может отвести взгляд от стены рядом с кроватью. — Прости, если я не тот, кого ты хочешь сейчас видеть, — говорит он. — Я... блядь. Просто подумал, что ты должен услышать всё от меня. — Всё, — тупо повторяет Илья. То, как Холландер это произносит, звучит так, будто это тяжкое бремя. Холландер делает дрожащий вдох, а затем расправляет плечи, полный решимости. Наконец он встречается взглядом с Ильей. — Всё. Илья изучает этого тридцатичетырехлетнего Шейна Холландера, с его отросшими — почти до линии челюсти — волосами и наметившимися морщинками в уголках глаз от смеха. Ему интересно, кто заставляет его смеяться, встречается ли он теперь с кем-то по-настоящему. От этой мысли ему хочется блевать или, может быть, удариться своей сотрясенной головой о стену. На его левой руке нет кольца; это должно хоть что-то значить. — Ладно, Холландер, — говорит он. — Расскажи мне, что я пропустил. Как оказалось, пропустил он немало. Он ушел из Бостона в Оттаву, последние несколько лет был капитаном и недавно привел их к победе в Кубке. Скотт Хантер — гей (чего?), как и Трой Барретт (чего?!), который почему-то тоже играет в их команде. Холландер ушел из Монреаля в Оттаву, но играют они в разных звеньях (он понятия не имеет, как Оттава может финансово потянуть их обоих. Может, за прошедшее десятилетие Холландер сильно сдал позиции). Они руководят благотворительной организацией, устраивающей хоккейные лагеря, что объясняет их близость на публике. — Мы вместе выходим в большинстве, — с легкой улыбкой признается Холландер. — А мы хороши, — делает обоснованное предположение Илья. — Мы лучшие, — твердо отзывается Холландер. Слишком много информации, чтобы переварить за раз; он почти ни на что из этого не отвечает. Его отец мертв — факт неудивительный, но от него неожиданно больно. Как будто надавили на синяк. Его отец болел очень, очень давно; Илья гадает, о чем был их последний разговор, и помнил ли тот вообще Илью. — Что ж, — произносит он после того, как они несколько минут просидели в тишине. — Это... — И мы женаты, — выпаливает Холландер и тут же выглядит так, словно хочет провалиться сквозь землю. — Ты мой муж. ...Что? — Что? — переспрашивает Илья. Какого хуя? Английский всё еще по большей части ускользает от него, но он на 99% уверен, что знает это слово. Муж. В смысле, в браке. С мужчиной. С Холландером. Холландер, сгорая со стыда, и без того с розовым лицом, краснеет еще сильнее. Но мужественно продолжает: — Уже три года. Эм, а официально мы вместе около семи лет. Но, очевидно, до этого, ну, ты знаешь. Илья не знает, что ответить. Очень редко он так теряет дар речи. — Ты не носишь кольцо, — произносит он немного бессмысленно. Муж. Женат. Холландер тянется к воротнику футболки и вытягивает цепочку, на которой болтается простое кольцо. — Мы не носим их во время игр, — объясняет он. — Но, тут такое дело, нам нравится, чтобы они всё равно были при нас. Нам. Они с Холландером всегда были четко отделены друг от друга — в командах, в образе жизни, в характерах. Они были противоположностями почти во всем, не считая сильного взаимного притяжения. Ни разу ему не приходило в голову объединить их в «мы». — Я устал, — говорит Илья, не в силах продолжать этот блядский разговор ни секундой дольше. — Был долгий день. Его мозг — это мрачный клубок мыслей и вопросов, на которые он совершенно не уверен, что хочет знать ответы. — О, да, конечно, — отзывается Холландер, понимая, что его откровенно выпроваживают. — Был долгий день. Я, эм... — он делает незаконченное движение рукой, словно собираясь потянуться к Илье, — увидимся завтра. — Ага. — До свидания, — натянуто произносит Холландер. Илья лишь кивает ему, притворяясь, будто не замечает выражения разбитого сердца, исказившего его дурацкое, великолепное лицо. Блядь, думает он, откидываясь на подушки. Блядь, блядь, блядь. Нет ни единого шанса, что он сегодня уснет. Следующие несколько часов он проведет так, как проводит их очень часто: злясь на Холландера за то, что тот существует, и злясь на себя за то, что нуждается в нем. *** Полет на самолете почти невыносим в своей неловкости. Илья прикрывается своим сотрясением, просто чтобы скрыться от любопытных взглядов людей, которых он не помнит и на которых ему абсолютно плевать. Холландер правильно считывает его настроение и садится через проход от него, что возмущает Илью — ему не нужна нянька. Во время взлета он замечает несколько бледных лиц, но списывает это на то, что команда нервничает из-за полета, и, не относясь к их числу, натягивает маску для сна, чтобы больше ни на кого не смотреть. А еще потому, что голова всё еще болит адски. — Полегче, Роз, — говорит ему их тренер, Вибе, когда они спускаются на летное поле. — Ты нужен нам в целости и сохранности. — И будь помягче с Холландером, — негромко бросает тот, что с кудрявыми волосами. Кажется, Хейз. Вместо того чтобы сказать «не лезь в мое блядское дело», как ему хочется, Илья отдает ему ленивый салют и молча следует за Холландером к их машине — внедорожнику, из всех возможных вариантов. — Он хорош на снегу, — объясняет Холландер, заметив брезгливое выражение лица Ильи. — Кто бы сомневался, — фыркает Илья. Холландер косится на него. — Это ты его выбрал, а не я. Заявление настолько невероятное, что, будь Холландер способен на розыгрыши, Илья решил бы, что это шутка. Он хмурится и натягивает вязаную шапку на глаза. Тридцатичетырехлетний Илья пока не производит на него никакого впечатления. Вскоре они заезжают на подъездную дорожку огромного, обнесенного забором дома в пригороде. Надо признать, он красив: гараж на четыре машины, полукруглая подъездная дорожка и просторный передний двор. Октябрьский холод уже начинает сказываться на деревьях, и траву покрывает красно-оранжевая листва. Выглядит как в сказке — Илья поверить не может, что когда-нибудь стал бы здесь жить. Ничего общего с его элегантным и сексуальным пентхаусом. Холландер тем временем достал сумку Ильи из багажника и несет ее к дому, словно Илья — какая-то приехавшая погостить тетушка. — Я и сам могу нести свою сумку, — раздраженно бросает Илья, жмурясь от солнечного света и выбираясь с пассажирского сиденья. Его игнорируют. — Как голова? — Нормально. Я могу нести сумку. — Уверен, что можешь, — говорит Холландер, отпирая входную дверь. — Мне просто нужно... Аня! Настроение Ильи мгновенно взлетает до небес, когда на него бросается коричнево-бело-серое пятно. Собака! Прекрасная, идеальная, сладкая малышка-собака, которая вылизывает лицо Ильи и виляет хвостом со скоростью света. — Наверное, мои родители привезли ее пораньше, — вздыхает Холландер. — Оставлю вас заново знакомиться. — Ты моя? — воркует Илья по-русски. — Ты мой щеночек, красавица? Аня — милое имя. Аня лает один раз, словно отвечая: да! Возможно, будущее не так уж плохо, если у него есть самая милая собака во всем мире. Когда Илья поднимает взгляд, Холландер мягко улыбается, глядя на него, но тут же отворачивается, заметив, что Илья поймал его взгляд. — Пойдем, — говорит он, прочистив горло. — Я... проведу для тебя экскурсию, наверное. Он проводит его через гостиную, кухню и ванную (и избегает кабинета, как замечает Илья). Здесь по-домашнему уютно, повсюду стоят фотографии в рамках. У Ильи нет возможности хорошенько их рассмотреть, потому что нервная болтовня Холландера отвлекает его. Это бесит. Сейчас чуть больше полудня, и он спал в самолете, но он вымотан до мозга костей. — Думаю, я вздремну, — говорит он. Они еще даже не поднялись на второй этаж, потому что Холландер никак не заткнется про плитку на кухне или еще про какое-то дерьмо, словно он риелтор, пытающийся убедить Илью купить этот дом. — Хорошо, — после паузы отвечает Холландер. — Хозяйская спальня — та, что слева. Хозяйская спальня. Где он, предположительно, спит с Холландером. И трахает его тоже. Нет, он не может там спать. — Ты занимай хозяйскую. Это твоя комната; я здесь гость. На лице Холландера мелькает боль. — Ты не... — он замолкает и вздыхает. — Займи хозяйскую. Пожалуйста. Обычно Илья был бы не прочь продолжить спор, но у него пульсирует в голове, и он никогда не слышал, чтобы голос Холландера звучал настолько пораженным. Ему это не нравится. — Ладно, — тихо соглашается он, немного опешив от эмоций на этом веснушчатом лице. — Можно мне взять собаку? Холландер колеблется. — Ладно. Только в этот раз. Она не должна думать, что это в порядке вещей. Похуй. Илья сможет потискать свою потрясающую собаку; он будет довольствоваться малыми победами там, где это возможно. Сама хозяйская спальня — это стильная, просторная комната с огромной кроватью. Илья пользуется возможностью пошпионить, отмечая, что их с Холландером фотографии стоят буквально везде. Из-за сотрясения ему нельзя сидеть в телефоне первые несколько дней, но, глядя на все эти физические доказательства их отношений, он предполагает, что его галерея выглядит примерно так же. Он разглядывает фотографию, стоящую ближе всего к кровати: Холландер в костюме сияет, глядя на Илью, который выглядит счастливее, чем вообще считал возможным. Как бы безумно это ни было, он может лишь предположить, что это фото с их свадьбы. Он изучает человека на снимке. Это всё равно что смотреть на незнакомца. Его челюсть стала более квадратной, а волосы — длиннее. Лицо повзрослело и постарело (Господи, у него гусиные лапки). Проблема в том, что он не помнит, как это произошло. Этот Илья переехал в Оттаву ради Шейна Холландера. Этот Илья женился на нем на заднем дворе, в окружении близких. Этот Илья получил право трахать его, обнимать, оставаться с ним. Холландер выглядит таким счастливым, его веснушки сбились в кучу, а глаза прищурены. Каким-то образом Илья сделал его счастливым. Черт возьми, думает он, и в голове начинает стучать. Холландер — правильный канадский мальчик-одуванчик, а он — невыносимая рок-звезда. Они полные противоположности. В этом нет никакого смысла. Уснуть невозможно, как бы он ни устал. Простыни пахнут Холландером — чистотой. Цитрусом, мятой, кожей. Точно так же он пах в Вегасе, когда они вместе вручали награду; когда Илья сделал те селфи, уверенный, что это будет единственная фотография с Холландером, которая у него когда-либо появится. Теперь же он лежит в кровати, окруженный их общими снимками. Ему интересно, какую сторону кровати предпочитает Холландер, и храпит ли он. Наверное, ему нравится быть «маленькой ложкой». Илья не уверен, как долго он лежит так с закрытыми глазами и милой собакой, свернувшейся калачиком в ногах, но он не чувствует себя ни на грамм более отдохнувшим. Ища утешения, он сжимает свой крестик, остро ощущая потертое обручальное кольцо на пальце. Ему отдали его перед посадкой в самолет, и, не зная, что еще с ним делать, он надел его; оно подошло идеально. Когда он появляется некоторое время спустя, осторожно спускаясь по лестнице, Холландера нигде нет. Зато Аня приклеена к его пяткам. Ей, наверное, нужна прогулка, но Илья не в том состоянии, чтобы ее выгуливать. Именно поэтому, говорит он себе, он идет искать Холландера. И ни по какой другой причине. У него есть довольно неплохая догадка, где тот может быть, и после проверки она оказывается верной. Холландер на беговой дорожке в спортзале, бежит в таком темпе, который Илья готов назвать безответственным, учитывая, что этот парень стоит миллионы долларов. Может быть, это жутковато — стоять молча и смотреть, как он бежит, но Илье, честно говоря, плевать. Тот несется на предельной скорости, грудь ходит ходуном, взгляд стальной; он еще не заметил Илью, хотя зеркала здесь от стены до стены, да и Илья не то чтобы прячется. Аня, будучи дружелюбной девочкой, заходит следом за ним и лает, радуясь возможности потусоваться с ними обоими. Глаза Холландера взмывают вверх и встречаются со взглядом Ильи в зеркале. — Блядь! — испуганно вскрикивает он и бьет по кнопке остановки. — Блядь, — повторяет он тише, пытаясь отдышаться. — Нашел тебя, — говорит Илья так, словно он не стоял тут всё это время. — Ты искал меня? — Конечно нет. Холландер из вежливости тактично не называет это пиздежом. — Как поспал? — спрашивает он, наконец поворачиваясь. Его щеки раскраснелись, а волосы потемнели от пота и стали влажными. Каждый раз, когда Илья видит Холландера, будь то на льду или за его пределами, он надеется, что, может быть, хотя бы в этот раз он не покажется ему таким чертовски неотразимым. Пустые надежды. — Нормально, — лжет Илья, стараясь не пялиться на ложбинку блестящей от пота шеи Холландера. Ему интересно, что сделал бы тот, другой Илья — подошел бы и слизал этот пот, от ключицы до бьющейся жилки? Укусил бы Холландера за покрасневшее ухо? Холландер прочищает горло и неуверенно делает шаг назад. — Эм, — говорит он, — я могу приготовить ужин, если ты голоден. Ужин. Господи, сколько же он пролежал в тишине, оплакивая свой дурацкий, сломанный мозг? — Ладно, — соглашается Илья. — Ане нужно погулять. — Хорошо. — ...Хорошо. Он разворачивается на каблуках и выходит; он чувствует Холландера позади себя, на почтительном расстоянии. Холландер на какое-то время исчезает вместе с Аней, оставляя Илью сидеть сложа руки и пинать хуи. Это глупо, и он чувствует, как это безделье царапает стенки его собственного черепа. Когда Холландер возвращается в сопровождении собаки, он наотрез отказывается позволить Илье хоть как-то помочь с ужином, кроме кипячения воды, что бесит уже совершенно по-другому. В итоге на ужин спагетти — стандарт для диеты НХЛ, но это один из самых запоминающихся приемов пищи в жизни Ильи просто потому, что его приготовил для него Холландер. Когда в последний раз кто-то готовил для него? Он даже щедро насыпал туда пармезана, дохуя пармезана, прямо как любит Илья. В какую такую жизнь он вообще провалился? И кем он, блядь, себя возомнил, играя в семью с Холландером? — Думаю, я пойду спать, — говорит он, очистив тарелку. Спагетти были восхитительными, но он не хочет находиться на этой кухне, под пристальным, безотрывным взглядом полных тревоги глаз Холландера. Он не хочет находиться в этом ебаном десятилетии, пытаясь влезть в шкуру собственной повзрослевшей версии. Холландер кивает, но Илья успевает заметить его плохо скрытое разочарование. — Это правильно. В эти первые несколько дней тебе нужно много отдыхать. К тому моменту, как Холландер заканчивает фразу, Илья уже на полпути из комнаты. Мне просто нужно съебаться отсюда. — Спокойной, — бросает он напоследок. Ему нечем дышать. — Спокойной ночи, Илья, — тихо отзывается Холландер. Илья поднимается наверх, в хозяйскую спальню, и ложится в ту же позу, что и пару часов назад. Когда ему наконец удается уснуть, он не видит снов, а проснувшись на следующее утро, обнаруживает, что свернулся калачиком вокруг подушки, крепко прижимая ее к груди. *** Несмотря на всю свою тревожную опеку, Холландер, судя по всему, мастерски умеет не попадаться на глаза. Настолько мастерски, что за последние полтора дня Илья видел его всего трижды, да и то Холландер едва успевал выдать сбивчивые извинения, прежде чем снова исчезнуть. Илья мало что может делать, потому что любые движения или экраны тут же вызывают тупую, невыносимую головную боль, поэтому он тратит весь свой словарный запас на Аню. На русском, разумеется. — И что ты думаешь, сладкий ангелочек? — спрашивает он ее. — Где прячется наш Холландер? На самом деле он даже не хочет видеть Холландера. Да, его тянет к нему, и да, судя по всему, он на нем, блядь, женат, но прямо сейчас Холландер служит лишь напоминанием обо всем, что Илья потерял. А еще он бесит. И тем не менее, Илья остается наедине со своим дурацким мозгом в этом огромном доме. Слишком долгие раздумья о чем-либо только злят его (нет смысла спрашивать, возвращался ли он в Россию. Его отец мертв, а сам он женат на мужчине), поэтому он не делает ничего, кроме как бесцельно бродит по дому и слушает телевизор на минимальной громкости. Он просыпается и находит обезболивающее рядом с собой на тумбочке (а еще, что унизительно, антидепрессанты), так что Холландер определенно здесь, просто он не крутится вокруг Ильи. Это задевает; было бы неплохо оказаться в человеческой компании. Без обид, Аня. Поэтому, услышав скрип задней двери, Илья встает с дивана, где он слушал старый эпизод «Закона и порядка», и идет на разведку. Как и ожидалось, Холландер на кухне, безуспешно пытаясь прокрасться незамеченным. Илья наблюдает, как тот бьется локтем о кухонный остров и проглатывает ругательство. — У меня что, бешенство? — спрашивает он. — Что? — переспрашивает Холландер, виновато замирая. В его руке зеленый смузи, который выглядит таким же полезным, как и омерзительным. — Господи, нам нужно купить тебе гребаный колокольчик. Илья игнорирует эту реплику. — Ну, типа, болезнь. От которой бросаются на людей и кусаются. — О чем ты говоришь? — Ты меня избегаешь. Холландер секунду запинается, словно пытаясь подобрать подходящую ложь. — Я... нет, — выдает он в свою защиту. Илья фыркает. — Я не ребенок. — Я этого и не говорил. — Тогда не относись ко мне как к ребенку. Тебе не нужно ходить вокруг меня на цыпочках. — Илья, — говорит Холландер, то открывая, то закрывая рот в поисках нужных слов. Он с шумом выдыхает. — Доктор Рид сказала не перегружать тебя. К тому же... для тебя мы не то чтобы лучшие друзья. Я не хочу... ну, знаешь, злоупотреблять гостеприимством. Меня бывает слишком много, а ты не любишь, когда с тобой носятся. Я просто не хочу сделать всё еще хуже. Так что, если ты хочешь, чтобы я держался подальше, пока ты восстанавливаешься, я так и сделаю. Илья хмуро смотрит на него. Он не уверен, что когда-либо в жизни слышал от Холландера столько слов за раз, и ни одно из них не было позитивным. — Твоим «гостеприимством»? Это твой ебаный дом. Это твоя ебаная жизнь. Это Илье здесь не место. Холландер виновато пожимает плечами. — Я подумал, что дать тебе личное пространство — лучший вариант на данный момент. Мне жаль. Впадать в крайности в попытках всё исправить — это так в духе Холландера. Хуже всего то, что инстинкт-то верный. Он действительно не любит, когда с ним носятся; он всегда был предельно независимым. Илья не может решить, хочет он видеть Холландера рядом или нет — но чего он точно хочет, так это чтобы всё происходило на его собственных условиях. (Чего он не произносит вслух, так это того, что, независимо от присутствия Холландера, мысли о нем всё равно будут пожирать Илью каждую секунду бодрствования, так что с тем же успехом он может просто остаться рядом. Это было правдой с того самого дня, как они познакомились, и уж точно не изменилось сейчас). Вместо этого он произносит: — Ты слишком часто говоришь «мне жаль». Холландер улыбается. По-настоящему, думает Илья, и его немного пугает то, что он способен отличить эту улыбку от других. Ничего общего с тем, как Илья смотрел его интервью с этими вежливыми, мать их, манерами; эта улыбка мальчишеская, очаровательная. — Ты мне часто это говоришь. — Что ж, я очень умен. — Проницателен. Илья склоняет голову. — Я не знаю этого слова. — Повезло мне, — отзывается Холландер. Илья списывает это на какую-то бессмыслицу из будущего. — Избегай меня, потому что я тебе не нравлюсь, а не потому, что думаешь, будто я не справлюсь с этим. Илья может справиться с чем угодно, даже с тем, что он женат на Шейне, мать его, Холландере. Уголок губ Холландера дергается вверх. — Ты мне нравишься, веришь или нет. Ты понравился мне достаточно сильно, чтобы я сделал тебе предложение. Думая об этом — об их браке — Илья не слишком удивляется тому, что в конце концов поддался своим желаниям. Во время их последнего перепихона в Вегасе ему приходилось быть осторожным; он боролся с непреодолимым желанием прижать Холландера к груди, зарыться лицом в его волосы и просто вдыхать его запах. Это пугало его до усрачки. Что его действительно удивляет, так это тот факт, что сдался именно Холландер. Из них двоих Илья всегда ждал, что именно Холландер в какой-то момент даст заднюю и всё прекратит. Но, судя по всему, это он сделал предложение. Это он захотел, чтобы Илья был рядом. Что такого, блядь, сделал Илья, чтобы заслужить это? Холландер закусывает нижнюю губу, его лицо снова принимает серьезное, скучное выражение. — Послушай, я думал об этом с тех пор, как мы вернулись домой. В своей голове ты сейчас двадцатичетырехлетний. Мне тридцать четыре. Мы находимся на совершенно разных жизненных этапах. Я не хочу, ну, знаешь, удерживать тебя в этом браке, о котором ты ничего не помнишь. В груди Ильи вспыхивает боль, которую он игнорирует. — О чем ты говоришь? — спрашивает он с напускным равнодушием. Он пробыл здесь меньше трех дней, и уже успел всё похерить. — Я говорю о том, что если ты не хочешь оставаться здесь или хочешь, ну, знаешь, быть с другими людьми... пока не вспомнишь... — Голос Холландера дрожит, а губы подрагивают. Илья просто — смотрит на него. — И ты этого хочешь? — хрипло спрашивает он. Холландер совершенно не умеет скрывать эмоции. Просто отвратительно. Илье не следовало бы находить это таким умилительным. — Если этого хочешь ты, тогда да, я хочу. Каким бы запутанным ни казалось будущее, Илья не испытывает отвращения к мысли о том, чтобы быть связанным с Холландером. Эта неуместная, тягостная тоска, которую он так долго носил в себе... он не хочет, чтобы Холландер просто так отступил. От него. Только не сейчас. В конце концов, с ним хотя бы можно поговорить. С очень горячим ним. — Я не хочу, — говорит Илья. — Я женат на тебе всего три дня. Ты бесишь, но пока из тебя получается достаточно неплохой муж. — Вау, спасибо. — До тех пор, пока ты не заставишь меня пить это, — он кивает на зеленую жижу в руке Холландера. Холландер издает смешок. — Да уж нет. Этот урок я усвоил. — Значит, мы в порядке? — Да, Илья. — В этих темных глазах всё еще плещется столько грусти; он решительно отказывается чувствовать за это вину. — Мы в порядке. Той ночью он замирает перед гостевой спальней, в которой остановился Холландер. Он слышит приглушенный разговор — тот с кем-то говорит по телефону. С женщиной. Ему не следует подслушивать, но ему поебать. Затаив дыхание, он прижимается ухом к двери. Проходит мгновение тишины, прежде чем он может что-то разобрать. — Я скучаю по нему, — слышит он слова Холландера, и кровь приливает к ушам. — Он прямо здесь, но я скучаю по нему. Он смотрит на меня так, будто... — он замолкает и слушает женщину на другом конце провода. — Я знаю, — тихо произносит Холландер. Его голос ломается. — Мне просто страшно. Мне так чертовски страшно. Он услышал достаточно. Он как можно тише крадется обратно в хозяйскую спальню, где ему снится темно-зеленое озеро, солнце и веснушчатые плечи. Когда он просыпается, сон утекает сквозь пальцы, как песок, пока не остается лишь смутное воспоминание о свете. *** — Привет, — говорит он, заходя на кухню. Каким-то образом наступил день четвертый, а это значит, что ему наконец-то разрешено посидеть в телефоне. Он намерен досконально изучить его, чтобы найти хоть какую-то зацепку о том, кто этот Илья из будущего и что еще он упустил. — Привет, — мягко отзывается Холландер. — Доброе утро. — Он прерывается на зевок, от которого сводит челюсти. — Прости. Я неважно сплю в последнее время. Илья замирает в удивлении; Холландер в очках. Это... мило. У него также залегли иссиня-черные мешки под глазами. Сказать по правде, он выглядит как дерьмо, но Илья не настолько мудак, чтобы указывать на это. Вряд ли он сам выглядит сильно лучше. — Я тоже, — говорит он вместо этого и направляется к кофемашине. — О, держи, — говорит Холландер, пододвигая к нему кружку. Илья с опаской берет ее и делает пробный глоток. Капучино, его любимый. — Вкусно, — удивленно произносит он. — Спасибо. И это правда вкусно; в животе порхают бабочки от мысли, что Холландер приготовил ему кофе, даже не спрашивая. Он сам понятия не имеет, какой кофе пьет Холландер. — А еще, — говорит Холландер, когда Илья ставит кружку на стол. — Вот твой телефон. Знаю, ты, наверное, ждал возможности в нем покопаться. Пароль — 2481. Ему требуется секунда, чтобы осознать — это их с Холландером игровые номера. Блевать тянет. Илья из будущего просто отвратителен. Он забирает телефон из руки Холландера, игнорируя искры, проскакивающие при соприкосновении их пальцев. На экране блокировки — фотография Холландера с улыбкой. Он смотрит не в камеру, а сквозь нее, на человека, который делает снимок. В его глазах столько нежности, что Илье едва ли под силу на это смотреть. Поэтому он и не смотрит — вбивает цифры и разблокирует телефон. Приложение с сообщениями разрывается от уведомлений: быстрая прокрутка показывает десятки пожеланий скорейшего выздоровления от разных игроков. Будрам, Хейз, Барретт. Клифф Марлоу, с которым он, судя по всему, до сих пор дружит, что приносит слабое утешение. От брата ничего. По крайней мере, не всё в этой жизни в новинку. Есть даже сообщение от Хейдена Пайка, что кажется жестокой шуткой вселенной; Илья из будущего не мог стать настолько конченым мудаком, чтобы дружить с ебаным Пайком. Он останавливается на сообщении от Юны Холландер четырехдневной давности: Волнуемся за тебя, дорогой. Шейн держит нас в курсе из больницы. Пожалуйста, позвони, как очнешься ❤️ Он пролистывает его, сердце подпрыгивает к горлу. Значит, он близок с матерью Холландера. По крайней мере, достаточно близок, чтобы она называла его «дорогой». Внезапный отголосок горя душит его, и он переключается на галерею фотографий. Всё так, как он и ожидал. Много Холландера и Ани. Пожилая японка, которая, как он предполагает, и есть Юна, и непримечательно красивый пожилой белый мужчина — должно быть, отец Холландера. Всякая случайная хрень, которая ничего ему не говорит. Пазл на полу, ярко-красное яблоко на фоне фермы. Селфи: он с Будрамом, он пьет из Кубка вместе с Хейзом, Холландер целует его в щеку в постели. Он долго смотрит на это последнее фото, глядя не на Холландера, а на самого себя, со своей широченной улыбкой и гусиными лапками в уголках глаз, и внезапно понимает, что больше не может этого выносить. — Илья? — зовет Холландер, когда он с силой бросает телефон на стол. — Голова болит, — ворчит Илья, потирая виски. Становилось лучше — всё-таки сотрясение легкое — но он по-прежнему не выдерживает слишком долгого сидения перед экраном. Да и это всё равно наполовину ложь; его сердце болит сильнее, чем голова. — Хочешь прилечь? — спрашивает Холландер. Затем, словно этот единственный вопрос сдерживал поток остальных: — Хочешь травяного чая? У нас есть мед. Я могу заварить. Или смузи, если хочешь? — Холландер, — выдыхает Илья. Иисусе. — Остынь. — Прости, — на автомате выдает Холландер. Они оба замирают на мгновение, и Илья даже фыркает. — Канадец, — напоминает ему Холландер с самоуничижительной улыбкой. — Уж это я не забыл. Блядь. Он чувствует, что теряет равновесие — ему срочно нужно, блядь, покурить. Илья из будущего, похоже, окончательно бросил, но он знает, что где-то в этом доме у него точно завалялась пачка. Он не может настолько сильно измениться. После недолгих поисков, проигнорировав обеспокоенное «Илья?» Холландера за спиной, он находит одну в нижнем ящике тумбочки. В конце концов, он всегда может положиться на себя самого. Он выходит на задний двор и курит на патио, наслаждаясь резким ощущением того, как дым заполняет легкие. Хоть что-то знакомое. Он решает, что заслужил это. Он думает о том, что услышал от Холландера прошлой ночью: Мне так чертовски страшно. Илье тоже страшно. Годы случайных связей с незнакомцами в попытках притвориться, что его не тянет обратно к единственному человеку, которого ему следовало избегать; в попытках притвориться, что он не хотел чего-то большего, чем то, что ему предлагали. Эта жизнь... у него есть так много из того, чего он хотел — чего он слишком боялся хотеть. И он уже не тот человек, который всё это получил. Прямо сейчас он — двадцатичетырехлетняя суперзвезда, чья жизнь пуста, есть в ней победа в Кубке или нет. У Ильи на этих фотографиях есть семья; настоящая семья, которая называет его «дорогой», знает, что он трахает мужчин, и ей на это плевать. Он со злостью затягивается. Это нечестно — дразнить его этой жизнью перед самым носом, когда он ни хуя не может вспомнить. Когда он этого, по сути, не заслуживает. — Привет, — говорит Холландер, подходя и пристраиваясь рядом. Он ничего не говорит о сигарете, и Илья надеется, что тот не замечает, как дрожат его пальцы, когда он снова подносит ее к губам. Он борется с желанием рассказать ему абсолютно всё. — Не против компании? — Нормально, — коротко отвечает Илья, и они замолкают. Холландер, кажется, вполне доволен тем, что просто стоит рядом, так что Илья выпускает густые клубы дыма, пытаясь спровоцировать реакцию. Это не работает. Закончив, он швыряет окурок и мстительно растирает его каблуком о каменные плиты патио. Он смотрит на Холландера, готовый к тому, что тот начнет возмущаться, но встречается лишь со спокойным, понимающим взглядом. Он отводит глаза, чувствуя себя как на ладони. Уязвимым. — В последний раз, когда мы спали, мы даже не поцеловались, — говорит он спустя какое-то время. — А теперь я просыпаюсь, и мы женаты. И ты говоришь, что любишь меня, и у нас совместная жизнь. — Я действительно люблю тебя, — говорит Холландер, и от уверенности в его голосе у Ильи перехватывает дыхание даже сильнее, чем от самих этих невероятных слов. Он говорит так, словно никогда ни во что не верил больше. — Мне кажется, ты думаешь о себе нынешнем и... не знаю, о себе из будущего как о двух разных людях, но это не так. — А что, если я никогда не вспомню? — спрашивает Илья, наконец-то озвучивая свой страх — тот, что прятался на задворках сознания, отбрасывая на него темную тень. — Прошло уже четыре дня. Я до сих пор ничего не вспомнил. Холландер смотрит ему прямо в глаза, лицо его открыто и честно. — Я так чертовски горжусь жизнью, которую мы построили вместе, но я люблю тебя не за это. Десять лет назад я тоже был в тебя влюблен. Мы создадим новые воспоминания. Новую жизнь. Илья судорожно выдыхает. Он просто не может заставить себя в это поверить. Холландер до невозможности красив, он добр, и всё это не имеет ни малейшего, блядь, смысла. — Раз ты так говоришь. — Я в этом уверен. Солнце исчезает за серыми тучами, сменяясь пронизывающим ветром. Оттава в октябре, думает Илья, бывает добра в свои солнечные дни и жестока в холодные, и прямо сейчас она настроена особенно злобно. Холландер же, кажется, ничуть не обеспокоен. Ему даже уютно, словно мир заставляет ветер огибать его стороной, делая его центром бури Ильи. Илья наблюдает за ним краем глаза, пока картинка не расплывается. Он не понимает того притяжения, что связывает их, но очень хочет понять. Больше всего на свете он хочет вспомнить. *** Холландер уезжает за продуктами, что позволяет Илье исследовать окрестности. Он наконец-то снова чувствует себя нормальным человеком; головные боли стали гораздо слабее, не считая тех, что вызваны экраном телефона. Ему пойдет на пользу выбраться из этого блядского дома. Он берет с собой Аню, потому что обожает ее и потому что из нее получился невероятный напарник для обнимашек. — Илья! — слышит он, как только выходит на улицу. Подъездная дорожка соседнего дома занята двумя детьми и женщиной, которая, как он полагает, приходится им матерью. — Привет, — говорит он, подходя к ним. Хвост Ани неистово виляет от волнения, так что он ослабляет поводок, чтобы она могла подойти и поздороваться. — Мы видели тот силовой прием, — говорит женщина. — Эти двое особенно за тебя переживали. — Мам, — шипит мальчик. Он переводит взгляд на Илью. — Мы не так уж сильно переживали. — Что ж, это хорошо, — с усмешкой отвечает Илья. Он любит детей и, похоже, уже наладил контакт с этими, раз они знают его и Аню. В своей бостонской квартире он не разговаривает ни с кем из соседей. Еще одна вещь, которая стала другой. — Я в порядке. Видели бы вы другого парня. — Он не упоминает о том, что в порядке лишь физически, и что он понятия не имеет, как их зовут. Когда он возвращается домой, после болтовни с этой семьей и двухчасовой прогулки по улице, Холландер уже ждет его. Он выглядит встревоженным. Ну, более встревоженным, чем обычно. — Где ты был? — спрашивает он, когда Аня прямиком отправляется на свою лежанку после их эпичной прогулки. Илья выбирает самый бесящий ответ: — На улице. — Ты не сказал мне, куда идешь. — Потому что ты не моя нянька. Иисусе, Холландер, успокойся. — Тебе следовало мне сказать. Я думал, ты ушел. — Я и ушел. Лицо Холландера болезненно кривится. — Я думал, ты ушел, Илья. О. Он не может придумать, что на это ответить, кроме: — Ну, я не ушел. Он виновато грызет ноготь на большом пальце. А потом злится на себя из-за того, что чувствует вину — ему не за что извиняться. Он не пленник; он имеет полное право выходить из дома. — Ну да, — говорит Холландер, взмахнув в его сторону рукой. Они сверлят друг друга взглядами, зайдя в тупик. Холландер закрывает глаза и, Илья почти уверен, реально считает до десяти. Когда он снова их открывает, искра гнева уже гаснет. — Не извиняйся, — говорит Илья прежде, чем Холландер успевает открыть рот. В награду он получает еще одну улыбку — одну из тех, настоящих. — Я хотел сказать, что моя мама хочет приехать и повидаться с тобой. Я сказал ей, ну, знаешь, что ты сейчас не совсем готов к приему гостей, но она довольно сильно на этом настаивает. Илья вспоминает то сообщение и фотографии в галерее телефона. — Конечно, — бросает он с таким видом, будто ему плевать. — Без разницы. — Просто, эм, — произносит Холландер. — Морально готовься. *** Юна Холландер — это стихийное бедствие. Она невысокая — намного ниже Холландера, а он и так дюймов на пять ниже Ильи. Она появляется на пороге с формами для запекания, на которых написано «лазанья» и «курица с пармезаном», а это значит, что она уже нравится Илье. — Ты меня не помнишь, дорогой, — говорит она ему. — Но я-то успела узнать тебя довольно хорошо. Она приподнимает контейнер с курицей, как бы говоря: видишь? Илья очарованно улыбается ей. — Спасибо. Она проходит внутрь так, будто здесь хозяйка («Сидеть, Аня. Хорошая девочка»), и начинает хлопотать на кухне. — Дэвид на работе, но он просил передать, что скучает по тебе, и что он купил новый пазл для твоего следующего визита. — Мам, — жалуется Холландер, когда она начинает переставлять продукты в холодильнике. — Ты только приехала. Холодильник может подождать. — Дай мне спокойно заняться делом, — отмахивается она от него. — Я вообще-то только что привезла вам два ужина. Он виновато отступает, и Илья с легким недоумением наблюдает за тем, как женщина, воспитавшая Холландера, наводит свои порядки. Его пробивной характер и синдром гиперответственности теперь куда понятнее. — Поверить не могу в этот силовой, — мрачно говорит она. — Шульц — грязный игрок. Его надо выгнать из лиги. — Ну, мам, — протестует Холландер. — Его уже отстранили. И оштрафовали. Это часть игры. Юна неодобрительно качает головой. — Это напомнило мне твою травму, Шейн, — произносит она. — Мое сердце этого не выдержит. Тяжело смотреть, как вы оба калечитесь. Стоп, что? — Тебя вырубали? — встревает Илья. Насколько он знает, Холландера еще ни разу так не прикладывали. — Когда? — Ох, черт. Прости, Илья, я не подумала, что ты этого не вспомнишь. Это было в 2017-м, в год, когда «Адмиралы» выиграли Кубок. Слово «Адмиралы» она тоже произносит с неодобрением. Значит, не фанатка Нью-Йорка. — Кто в тебя влетел? — спрашивает Илья. Теперь он злится, пугая этим самого себя. Мысль о том, что Холландер распластан по льду или лежит без сознания в больнице… от одной мысли об этом его воротит. Страх сводит желудок. Холландер вздыхает. — Марлоу. И поверь мне, ты устроил ему за это тот еще разнос. Это не был грязный прием, просто неудачный угол столкновения с бортом. Я был в порядке. Юна фыркает. — Ничего подобного. У тебя было тяжелое сотрясение, и ты вылетел из плей-офф. Клянусь, я могла бы убить этого человека. — Мам. — Шейн. — Я согласен с Юной, — говорит Илья, за что удостаивается одобрительного взгляда. — Это не звучит как «в порядке». Холландер морщит нос. — Вы двое вечно объединяетесь против меня. — Потому что мы волнуемся за тебя, Шейн. — Да, Холландер, — вторит Илья. — Потому что мы волнуемся. Упиваясь собственной хандрой, он и забыл, как же весело заставлять Холландера хмуриться и злиться, словно маленький котенок. Его любимое занятие, помимо того, чтобы играть против него и трахать его. (А с недавних пор — еще и заставлять его улыбаться). Юна всё-таки наводит порядок в холодильнике — Шейн, судя по всему, осознал, что сопротивление бесполезно, — и остается еще минут на тридцать, вводя их обоих в курс последних драм местного Книжного клуба. — Тогда зачем Джессика вообще выбрала эту книгу, если не хотела ее читать? — спрашивает Илья, полностью вовлеченный в сплетни. — Вот именно! — восклицает Юна. — Это какое-то безумие. — Это просто книжный клуб, — в недоумении говорит Шейн. — Ты не понимаешь, — хором произносят Илья и Юна, и у Ильи даже скулы сводит от того, как широко он улыбается. Когда ей приходит время уходить, она уводит Шейна в гостиную и долго о чем-то с ним говорит. Илья пытается подавить любопытство, но знает, что говорят они о нем. Когда она возвращается одна, очевидно, наступает его очередь для «Разговора с Юной». — Мы любим тебя, Илья, — говорит она, беря его огромную ладонь в свои. — На твоей стороне так много людей, и все они тебя очень любят. Это ничего не изменит. Унизительно, но у него начинает щипать в глазах. Он отводит взгляд, чтобы, блядь, не заплакать. — Спасибо, — тихо говорит он. Она мягко улыбается ему. — Уверена, мой сын уже довел тебя до белого каления. Не будь к нему слишком строг, ладно? И к себе тоже. Вы хорошие мальчики. Вы со всем справитесь. Он кивает, с трудом сглатывая. Как только опасность расплакаться минует, он забирает руку. Никто не держал его так за руку, пытаясь утешить, уже много лет. Наверное, со времен его матери. Ему совсем не хочется ее отпускать. — Звони мне в любое время, — говорит она ему. — Я серьезно. И Дэвиду тоже. — Хорошо. — Договорились. Я люблю тебя. Ешьте курицу на здоровье. — До свидания, — говорит он, и она крепко его обнимает. Ему приходится сильно наклониться; она встает на цыпочки и целует его в щеку. — Позволь себе принять всё это, — шепчет она ему на ухо. Он не прислушивается к тому, что она говорит потом Холландеру, но слышит, как тот шмыгает носом и что-то бормочет в ответ. — Ну вот, — говорит Холландер после ее ухода. — Это моя мама. — Тебе повезло, — признается Илья. Он и раньше завидовал Холландеру, но никогда еще так сильно, как сейчас. — Она мне очень нравится. — Она тебя обожает. Ты ее любимый сын. Илья сжимает и разжимает кулак, думая о Фонде Ирины. Теперь все знают, что случилось с его матерью. Он уже очень давно не был ничьим сыном — и уж точно не сыном своего отца, мертвого или живого. — Тогда мне тоже повезло. На ужин они едят курицу с пармезаном, потому что день выдался насыщенным (что довольно неловко признавать, ведь Илья поговорил всего с двумя взрослыми, не считая Холландера). Но это всё равно ощущается как награда, и это безумно вкусно. — Я всё вижу, — говорит Холландер, когда Илья тайком скармливает кусочек Ане. Хорошие девочки заслуживают курочку в качестве угощения. — Ты буквально сидишь прямо передо мной. — Хочешь, чтобы я и тебя с рук покормил? — язвит Илья, и Холландер закатывает глаза. — Заткнись и ешь свою курицу, Розанов. Илья так и делает, демонстративно втягивая щеки и начисто облизывая вилку. Щеки Холландера розовеют именно так, как он и надеялся. — Только не так, — ворчит он, опуская взгляд в свою тарелку. На покрасневшей коже ярко проступают веснушки, и Илья не может удержаться от идиотской ухмылки. Он совершает набег на морозилку в поисках десерта, достает для себя наполовину съеденную пинту шоколадного мороженого и, повинуясь внезапному порыву, захватывает замороженный батончик «Сникерс» для Холландера. Холландер замирает, когда Илья протягивает его ему, а затем расплывается в сияющей улыбке, в которой читается гораздо больше нежности, чем заслуживает обычный шоколадный батончик. Илье становится тепло от этого неожиданного внимания. Может быть, вся эта затея с браком не так уж и невозможна в конце концов. *** Ему снятся сны. Мягкие, проносящиеся вспышками: ревущая толпа, красно-черные пятна, прикосновение холодного металла к губам. Затем снова то самое озеро и крик странной птицы. Смех у костра. Чье-то хихиканье, розовые губы и темные волосы. Пот, и то, как он губами следует за блестящей дорожкой вниз по чьему-то телу. Чей-то судорожный вздох прямо над ухом. Он резко просыпается. Член болезненно-твердо упирается в живот. — Блядь, — хрипит он и обхватывает себя рукой. Ему требуется совсем немного времени, чтобы излиться в кулак — мимолетное воспоминание о том, как кто-то стонет его имя, срывает его в пропасть. Он тяжело дышит, пытаясь собрать мысли в кучу, пока они не разлетелись, но это бесполезная затея. На часах восемь утра. У Холландера днем тренировка, а вечером домашняя игра. Илья еще не получил допуск к играм от врачей, поэтому он будет сидеть в ложе вместе с женами и девушками игроков. Еще достаточно рано, и он мог бы поваляться в постели, если бы захотел, но пропуск игры заряжает его лихорадочной, завистливой энергией. Он хочет тренироваться, двигаться. Он хочет играть в хоккей. То, что встречает его, когда он заходит в домашний спортзал, совершенно не похоже на хоккей. — Что ты делаешь? — озадаченно спрашивает Илья. Свет приглушен, а Холландер завязан в какой-то сложный узел на полу, убрав волосы от лица. — Йога, — отвечает Холландер тоном «разве не очевидно?». Он переходит в позу, в которой его задница оказывается поднятой вверх. Илья внезапно становится гораздо более заинтересованным. — Ты очень скучный, — говорит он, не сводя глаз с этой идеальной задницы. Он чертовски гибкий, вот что. — От тебя я никогда не слышал жалоб по этому поводу, — кокетливо бросает Холландер, прежде чем замереть. В голове Ильи непрошено вспыхивает обрывок недавнего сна. — Эм, в смысле. Э-э. — Расслабься, Холландер, — произносит Илья, хотя сам он далек от расслабленности. — Я в курсе, что мы занимаемся сексом. Это вроде как наша главная фишка. — Точно, — нервно смеется Холландер, плавно переходя в куда более напряженную позу. Его лицо раскраснелось от физических усилий и смущения. Боже, какой же он милый. Илья хочет его съесть. Он хочет навалиться на него сверху, целовать, стянуть эти легинсы и заставить Холландера умолять. — Я дам тебе закончить, — говорит он, находясь под реальной угрозой накинуться на него. Ему нужно уйти из этой комнаты. Он потренируется после завтрака. И, возможно, примет холодный душ. Но, проводя остаток утра наматывая круги друг вокруг друга, он понимает, что становится зависимым от присутствия Холландера. Это позорище, вот что это такое. Но ему нравится, как Холландер напевает себе под нос, пока готовит им обед, или как он неодобрительно щурится на то, как Илья моет посуду (очевидно, это спор, который возникал у них уже много раз). Ему нравится, что они могут существовать в одном пространстве. Он не может не задаваться вопросом, было ли так же тому Илье в самый первый раз — чувствовал ли он такое же порхание в животе? Он откусывает от сэндвича с тунцом, на автомате откладывая маринованный огурчик для Холландера, и отгоняет эту мысль. — Парни скучают по тебе, — говорит Холландер. Они на заднем дворе, кидают Ане ее обслюнявленный теннисный мячик. — Не знаю, заглядывал ли ты вообще в групповой чат, но они там уже просто невыносимы. Илья заглядывал, просто он не может придумать, что сказать всем этим незнакомцам. Да и не то чтобы он когда-либо был особо активен в групповых чатах. — Я готов с ними встретиться. — Они тебе понравятся, — с улыбкой заверяет Холландер. — Будь я на их месте, я был бы благодарен за передышку от твоих подколок. — Думаю, втайне тебе нравятся мои подколки. Холландер смеется. — Никто и никогда так не думал. Они обмениваются веселыми взглядами, и Илья снова поражается тому, как он вообще здесь оказался. Холландер уезжает на арену пораньше ради тренировки, оставляя Илье час свободного времени до того, как Юна и Дэвид заедут за ним, чтобы отвезти на игру. Он неизбежно возвращается к своей галерее фотографий. Он уже изучил свою страницу в Википедии и страницу Холландера, но это дало ему лишь сухие факты: фонд, дата свадьбы, победа в Кубке (он также посмотрел первую минуту видео с силовым приемом против Шейна, но не смог это вынести и выключил, почувствовав тошноту). Приложение с фотографиями — это нечто бесконечно более личное. Он смотрит на них с Холландером, потных после тренировки. На них с Холландером, где его ноги лежат на коленях Шейна. На них с Холландером, целующихся на пляже. На Холландера, прекрасного в утреннем свете, прекрасного, когда он смеется в ладони на кухне, прекрасного, когда он лежит на траве, положив голову Илье на бедро. И самое убойное — папка с названием «Скукотища»: фотографии, которые он сделал, когда они вместе вручали награду в Вегасе, воспоминания о котором всё еще свежи в его памяти. Фотографии, на которые он с тех пор смотрел сотни раз, и которые всё еще хранятся в его телефоне десять лет спустя. Кого я, блядь, обманываю, думает Илья, глядя на сердитое лицо Холландера, пока экран телефона не гаснет. Он крутит кольцо на пальце. Снова и снова. Раздается звонок в дверь, и он распахивает ее, обнаружив на пороге Юну и более высокого мужчину, держащего ее за руку — Дэвида. Дэвид оказывается добрым, добродушным мужчиной с челюстью и улыбкой Шейна. По дороге Илья ведет с ними приятную, хоть и немного скованную беседу, но к моменту, когда они расходятся по своим местам, он пребывает в отличном настроении. В конце концов, он просто рад увидеть хоккей спустя столько времени, даже несмотря на то, что ему хочется играть самому. Он загуглил состав Бостона, и он оказался практически неузнаваемым. Мир ушел вперед без него, включая его старую команду. Пора его догонять. *** «Кентавры»… интересные. Илье они нравятся. — Вау, это прямо в духе Джейсона Борна, — выдает Хейз, после того как Илья говорит им, что нет, он всё еще ничего не помнит. Пяти дней вполне достаточно, чтобы легкое сотрясение почти прошло, но, видимо, не для того, чтобы вернулась память. — Святые угодники, это же Илья Розанов. — Уайатт, чувак, — вздыхает Будрам. — Читай комнату. — Да, Уайатт, — встревает Дайкстра. — К тому же, это больше похоже на «Помни». — На «В поисках Немо», — говорит Шуинар. — «50 первых поцелуев», — предлагает Диллон. — «Вечное сияние чистого разума». — Все поворачиваются к Барретту, который защитно вжимает голову в плечи. — Что? Это классика. Уайатт поворачивается обратно к Будраму с поднятой бровью. — Комната прочитана, и все со мной согласны. — Ну, это не кино, это реальная жизнь, — произносит Холландер, хотя выражение его лица остается теплым. — Не давите на него. Выдвигаемся, парни. Нам нужно победить. Вот он, тот самый педантичный зануда, которого помнит Илья — снова на знакомой территории, если не считать букву «А» на груди. — Постарайся не слишком завидовать моим финтам на льду, — говорит ему Холландер с ухмылкой. — Твоим худшим финтам, — парирует Илья. — Вот почему у тебя «А», а у меня «С». — Это пока, — угрожающе произносит Холландер. — Это навсегда, — отвечает Илья так, словно имеет хоть малейшее представление о происходящем. — Потому что я лучший хоккеист и всегда им буду. — Оу, — тянет Дайкстра. — Как будто ничего и не изменилось. В VIP-ложе Илья знакомится со всеми женами и несколькими детьми игроков, которые оказываются просто очаровательными, а также с одним парнем. — Харрис, — громко представляется мужчина. — Я парень Троя. Старший директор команды по связям с общественностью, так что я просто заскочил поздороваться. — Привет, — говорит Илья. — Мы с тобой друзья, — сообщает ему Харрис. — Если тебе что-нибудь понадобится, дай знать. Яблоки, собака, обнимашки. Мне говорили, что я отлично обнимаюсь. Обниматься — это такой же навык, как и любой другой. Илья ему верит. — Спасибо, — с усмешкой отвечает он. Оттава оказалась совсем не такой, как он ожидал. Они играют против Колорадо; за последнее десятилетие их состав сильно изменился, и Илья узнает только двоих или троих игроков. Никто из них не ровня Холландеру. Илья наблюдает за тем, как он оценивает обстановку на льду, будучи уже на три шага впереди всех остальных; он смотрит, как тот катается с безупречной, выверенной грацией. От этого внизу живота у него собирается жар. Каким-то образом это его муж. Тридцатичетырехлетний и почему-то еще лучше, чем был в двадцать четыре; не обязательно более талантливый, но более зрелый и не сомневающийся в своих решениях. «Кентавры» следуют за ним: их пасы идут крюк в крюк, а линия защиты непробиваема. Уайатт делает невозможный сейв, Холландер забирает отскок и выдает шикарный пас через всю площадку на Барретта, который отправляет шайбу в домик. Илья ловит себя на том, что вскочил с места и кричит от радости, отбивая пятюни женщинам вокруг. Начинает играть песня DJ Khaled — та, которую Илья действительно знает. «Кентавры» побеждают со счетом 3:1, а Холландер заканчивает игру с двумя очками, став второй звездой матча после Барретта. Илья вспоминает, что они недавно выиграли Кубок. Он понимает, почему. — Неплохая передача, — говорит он Холландеру в раздевалке. — Жаль только, что гол у тебя вышел уродливым. Холландер фыркает. Он только что из душа, отчего выглядит еще более соблазнительно. — Гол есть гол. Кого волнует, что он не для нарезки лучших моментов. Они направляются к парковке, шагая бок о бок в уютной близости друг от друга. — Мой был бы сексуальным. Охуенным. Между ног. — О, еще бы, — отзывается Холландер, кривя губы в усмешке. — Легко говорить со скамейки. — Не со скамейки! Из ложи, — самодовольно поправляет Илья. — Это другое. VIP, знаешь ли. — Ну-ну. Ты и малышня. Понял. Холландер пребывает в лучшем настроении из всех, что Илья видел у него со времен больницы пять дней назад. После дневного дождя воздух влажный, а асфальт под ногами всё еще мокрый. — Уверен, они шарят в хоккее. — Наверняка лучше тебя. Они уже почти у машины. Приближаясь к ней, они сталкиваются плечами — легкое, едва ощутимое касание, но Холландер отшатывается так, словно это было эротическое объятие. Он оступается, затем поскальзывается на мокром асфальте, и Илья бросается вперед, ловя его, когда тот падает прямо ему в объятия. Они смотрят друг на друга широко раскрытыми глазами, их носы так близко, что почти соприкасаются. Кожа Ильи вспыхивает, и он испытывает неловкое, непрошеное ощущение того, как горят его щеки. Неужели он, блядь, краснеет прямо сейчас? Губы Холландера приоткрываются. — Блядь, — выпаливает он, выпрямляясь и отшатываясь назад, попутно вырываясь из рук Ильи. — Прости. Я не... прости. — Всё нормально. — Прости. — Холландер. Всё нормально. — Хорошо. Беззаботное настроение улетучивается, сменяясь напряженностью и скованностью. На обратном пути Холландер молчит, стиснув челюсти. Илья тоже молчит, глядя в темное окно. У него болит голова, и он не до конца уверен, что в этом можно винить только сотрясение. *** На следующее утро он снова просыпается с трудом — и с эрекцией, на этот раз от сна, в котором кто-то (он знает, что это Холландер) выстанывает его имя с легким русским акцентом, будучи таким податливым и горячим на его члене. Он дрочит, но финал не приносит удовольствия; привычный кайф испорчен раздражением. В свои двадцать четыре он уже может похвастаться целым багажом горячих сексуальных воспоминаний, которых хватило бы на всю жизнь. И всё же он завидует Илье из будущего из-за этого конкретного — от одной мысли о том, что Холландер говорит по-русски, его член с надеждой дергается, прижимаясь к бедру. Это слишком горячо, чтобы даже допускать такие мысли. Он знает, что это обрывок воспоминания, но от него мало толку. Какой же он жалкий, раз ревнует к самому, блядь, себе. Позже, пробежавшись с собакой и проведя целый день в обоюдных прятках с Холландером после вчерашнего, он сидит на диване и смотрит какое-то дурацкое реалити-шоу, чтобы разгрузить мозги. Ужин прошел в тишине; они ели в разное время, чтобы избежать неловкости, повисшей в воздухе. Той самой неловкости под кодовым названием «я почти поцеловал тебя», которая теперь топталась по мозгам Ильи, словно стадо слонов. Так продолжается уже шесть, почти семь дней — дней пребывания в том, что кажется будущим. Дней в браке с Шейном Холландером, с которым, как Илья с ужасом понимает, он падает с головой во что-то куда более серьезное, несмотря на тот факт, что Холландер женился вовсе не на нем. Телефон звякает, оповещая о новом сообщении. Это от Уайатта: его лицо, прифотошопленное к постеру «Джейсона Борна». Он смеется и печатает ответ. Пока он ждет реакции, его большой палец — без всякого разрешения — тянется к истории переписки с Холландером. Он уже читал часть из нее, пробегаясь по диагонали. Довольно скучно, потому что они видятся каждый день. В основном списки покупок или фотографии собаки. Илья, в частности, отправляет их в огромных количествах. Его взгляд цепляется за одно из последних сообщений, отправленное за день до того, как он очнулся в больнице. От Холландера, ему: Акт о Квебеке 1774 года? И от Ильи, ему: Британский парламент Какого хуя? Он непонимающе смотрит на экран. А затем, словно ключ повернулся в замке, всё обретает смысл. Тест на канадское гражданство. Он готовился к нему до травмы. Его сердце заходится от волнения. — Шейн! — зовет он, практически вприпрыжку срываясь с места. — Шейн! Холландер вбегает с заднего двора, Аня несется следом, наступая ему на пятки. — Что? — спрашивает он, вероятно, сбитый с толку тем, что Илья нарушил их негласный уговор не трогать друг друга. — Акт о Квебеке 1774 года был принят Британским парламентом, — отчеканивает Илья, а затем умоляюще смотрит на него. — Джон Бьюкен был генерал-губернатором Канады. Джон Александр Макдональд изображен на десятидолларовой банкноте. Лицо Холландера на секунду искажается от непонимания, прежде чем до него доходит. — Илья! — восторженно смеется он; он морщит нос, и у Ильи всё переворачивается в животе. — Я кое-что вспомнил! — сияет Илья. О своем сексуальном сне он умалчивает. — Я готовлюсь к экзамену на гражданство, да? — Да! Они светятся, глядя друг на друга. Аня радостно лает, чувствуя их энергию. — О боже, это же здорово! Я так тобой горжусь. — Да, — соглашается Илья; он тоже собой гордится. Взгляд Холландера, направленный на Илью, теплеет. В своем воодушевлении они незаметно придвинулись друг к другу. — Ты назвал меня Шейном. Илья подается вперед, словно примагниченный. — Назвал, — признает он. Это имя так естественно ощущалось на языке. — Шейн, — повторяет он. — Илья, — с благоговением произносит Шейн, а в следующее мгновение они уже целуются. Он не уверен, чего именно ожидал — может быть, что это будет похоже на их самый первый поцелуй. Но это не так. Это кажется до боли знакомым — он целовал Шейна уже сотню раз, и это только те поцелуи, которые он помнит. Он знает вкус рта Шейна, знает звук, который тот издает, когда Илья наклоняет голову под определенным углом. Он теряет себя в этих движениях, в осознании того, что язык Шейна, мать его, Холландера сейчас в его рту, в их собственном доме, с обручальными кольцами на их пальцах. У него никогда раньше не было дома, но он думает, что это, вероятно, ощущается именно так. — Блядь, — выдыхает Шейн, разрывая поцелуй. Он отшатывается назад — точное повторение инцидента на парковке. Настроение Ильи мгновенно портится. — Не надо, — резко бросает он. Его достали эти качели. Шейн умоляюще смотрит на него. — Доктор Рид сказала... Илье было абсолютно поебать на то, что сказала какая-то там врачиха, и он заявляет об этом вслух. Не тогда, когда Шейн неосознанно облизывает губы. Не тогда, когда он смотрит на Илью так, будто готов наделать глупостей. Внезапно всё, чего он хочет — это чтобы Шейн поглотил его целиком, чтобы он не мог думать ни о чем другом, и к черту эту память. Если честно, ему, наверное, так же страшно, как и Шейну, просто Шейн гораздо хуже умеет это скрывать. — Мне страшно, — зачем-то говорит он. — Я знаю, — отвечает Илья. — Поцелуй меня еще раз. И Шейн целует. Илья чувствует в этом нерешительность — он может лишь догадываться, что Холландер говорит сам себе, как его тревожный мозг бегает по кругу, — и углубляет поцелуй, вытягивая его из этой раковины. Какой бы ебанутой ни была его жизнь прямо сейчас, по крайней мере, это никогда не изменится. Они отстраняются, тяжело дыша друг другу в губы. — Илья, — произносит Шейн, но больше ничего не говорит. Только звук его имени, несущий в себе так много веса. Это звучит как отказ, и легкие Ильи болезненно сжимаются. Это, блядь, нечестно. Он возвращается на хорошо знакомую территорию. — Это не обязательно должно что-то значить, Холландер. — Он не может заставить себя сказать «Это просто секс». Лицо Шейна искажается от боли. — Для меня это значит многое. Я люблю тебя. Я не могу быть просто парнем на одну ночь. Ты мой муж. Илья нацепляет на лицо маску холодного равнодушия, хотя сердце падает куда-то в желудок от этих трех слов, которые Шейн продолжает использовать. — Я не он. — Он. Ты всё еще ты. Илья смеется, но в этом смехе нет тепла. — Очевидно, что нет. — Не он, раз ты даже поцеловать меня, блядь, не можешь. — Ты — это ты. Ты добрый и умный, и потеря памяти этого не меняет. Это я не готов. Не сегодня, — умоляюще произносит Холландер. Его глаза — темные, блестящие омуты. Илья не может отвести от него взгляд: эти длинные ресницы, эти пухлые губы. Всё это похоже на сон, от которого он не может проснуться. — Ладно. — Пожалуйста. Просто дай мне время. — Ладно. Шейн делает два больших шага назад, словно физически отдаляя себя от искушения. — Спокойной ночи, Илья, — шепчет он и бесшумно поднимается по лестнице. — Спокойной ночи, — говорит Илья в пустоту. *** На седьмой день он просыпается в пустой постели. Он неуклюже шарит рукой по матрасу, но место рядом холодное — обычно Шейн встает рано, но не настолько рано. Ему требуется секунда, чтобы всё осознать: Шейн спит в гостевой спальне. Потому что Илья его не помнит, потому что Шульц приложил его об борт после того, как Илья высмеял его бэкхенд, потому что он вел себя как стерва после их утренней перепалки с Шейном. Твою ж мать. Его глаза распахиваются, и он резко садится на кровати. Он мысленно перебирает прошедшую неделю, всю эту неопределенность и злость, но он помнит и то, что было до нее. Он помнит. — Шейн, — произносит он вслух в пустой комнате, единственное слово, бьющееся в его голове. Шейн. Он пулей вылетает из постели, путаясь в одеялах, и мчится к гостевой спальне. Дверь с грохотом распахивается, и Шейн испуганно подскакивает на кровати. Очевидно, он уже давно не спит и выглядит просто убитым. Его глаза опухли и покраснели, а фиолетовые тени под ними стали еще заметнее. Он — самое прекрасное, что Илья когда-либо видел. — Илья? — спрашивает он. — Что случилось? Ты в порядке? — Сладкий мой. Лицо Шейна — Господи, Илья мог бы смотреть на это лицо вечно. Оно раскрывается, словно цветок навстречу солнцу, переполненное надеждой и отчаянием. — Илья? — Я вспомнил. — Правда? — голос Шейна ломается на полуслове. — Я рассказал тебе о своей матери в коттедже, в наш первый раз. Мы поженились в июле, и ты выпил слишком много водки, — тараторит Илья. Его всего трясет, он на взводе, слова давят на зубы изнутри, вырываясь наружу. — После того как мы выиграли Кубок, мы вернулись домой и сломали кровать. Ты хочешь завести кота. — Илья, — выдыхает Шейн, и Илья бросается прямо на него. — Блядь. Они так давно не прикасались друг к другу. Шейн сминает его губы своими — жадно, отчаянно, теряя контроль. — Утреннее дыхание, — напоминает ему Илья. — Мне абсолютно поебать, — выдыхает Шейн, его голос срывается и дрожит. Он грубо тянет голову Ильи вниз, его язык горячо и мокро скользит по языку Ильи. Напористо, жадно, идеально. Илья запрокидывает голову Шейна назад, чтобы углубить поцелуй, вкладывая в него всё, что у него есть, все годы их любви. Он держит это прекрасное лицо в своих ладонях и заявляет на него права. Его. Навсегда. Рядом с Шейном он становится самим собой. Этот невыносимый канадец — его дом, его якорь. Илья поверить не может, как близок был к тому, чтобы всё похерить. Он сжимает Шейна в объятиях, вдыхая его запах. — Я люблю тебя, — говорит он впервые за семь дней. — Я так сильно тебя люблю. Больше всего на свете. Ты — мое всё. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Шейн. — Я бы любил тебя таким целую вечность, но, боже, как же я по тебе скучал. — Это был поцелуй истинной любви, — заявляет Илья. — Магия. Он помог мне вспомнить. Никакой магии не было. Но, думает он, нельзя сбрасывать со счетов вмешательство высших сил. Им с Шейном суждено быть вместе; и вселенная тоже это видит. Шейн берет его лицо в ладони, улыбаясь. — Не думаю, что это медицински точно. Хотя мне нравится идея того, что ты — Спящая Красавица. — Я отлично смотрюсь в платье. Шейн фыркает, а затем его лицо искажается. — Черт. Илья. — Знаю. — Не знаешь. Ты... мне было так страшно. Я думал, что потеряю тебя. Он думает о Шейне — его чувствительном, тревожном, идеальном Шейне, — теряющем своего мужа и вынужденном справляться с этим в одиночку. Его сердце разрывается пополам. — Прости меня, моя любовь, — тихо говорит он. — Мне так жаль, что я тебя забыл. — Это не твоя вина. — Нет. Но... ты бы меня не потерял. — Я почти это сделал. Мне следовало вести себя правильнее. Илья не знает, как заставить его понять: Шейн никогда, ни при каких обстоятельствах не смог бы его потерять. По-настоящему — никогда. Шейн прочно посадил его на крючок еще с той самой первой встречи на заснеженной парковке. У Ильи с самого начала не было ни единого гребаного шанса. — Каждая из моих версий любит тебя, Шейн, — выдыхает он. — Даже та. — Особенно та. Он просто слишком боялся взглянуть правде в глаза, запутавшись в собственном эго и призраках прошлого. В двадцать четыре года он не боялся ничего, кроме того, что заставлял его чувствовать Шейн Холландер. Шейн всегда был для него всем. Шейн шмыгает носом и утыкается лицом глубже в шею Ильи. Туда, где ему самое место. — Эта версия мне нравится больше всего, — приглушенно бормочет он. У Ильи просто не остается выбора — он обязан его поцеловать. Он целует Шейна раз, другой, третий, пьянея от тихих, сдавленных стонов, которые издает его возлюбленный, когда Илья посасывает его язык. Никто не зажигает его так, как Шейн Холландер. Они сталкиваются друг с другом, вцепляясь в волосы, и поцелуи становятся агрессивными. Илья кусает Шейна за ухо, а затем влажно проходится языком по шее — от ключицы до бьющейся жилки, точно так же, как мечтал все эти дни. — Мой, — твердо произносит он. Шейн судорожно вздыхает. — Твой, — отзывается он. Его голос дрожит по мере того, как он теряет остатки самоконтроля. — Илья, ты мне нужен. — Я твой. Всё, что захочешь. Навсегда. Они стягивают друг с друга одежду, превращаясь в спутанный клубок на матрасе. Семь дней — это слишком долго, только не тогда, когда Илья так отчаянно в нем нуждается. Если бы мог, он брал бы его каждую секунду. От этой мысли он глухо рычит; переворачивает Шейна на живот и начинает покрывать поцелуями его позвоночник. — Поверить не могу, что забыл, как сильно тебе это нравится, — говорит он, прежде чем раздвинуть его ягодицы так широко, как только может, и медленно, влажно провести языком прямо между ними. Он наслаждается судорожным вздохом Шейна, крепко удерживая его бедра на месте. И это оказывается необходимо: Шейн издает хриплый, рваный звук, дергаясь всем телом вверх и подаваясь навстречу Илье. Илья проходится плоскостью языка по колечку мышц, а затем обводит его кончиком, чередуя давление. Когда он начинает проникать внутрь, напрягая язык, стоны Шейна становятся громче, превращаясь в отчаянную мольбу, зовущую Илью по имени. Когда Илья наконец проталкивает язык сквозь упругое кольцо мышц, Шейн начинает нетерпеливо тереться бедрами о матрас. — Не жульничать, — говорит Илья, шлепая Шейна по левой ягодице. Он переворачивает его обратно на спину, просто чтобы посмотреть. И боже, что это за зрелище — раскрасневшаяся, тяжело вздымающаяся грудь, гладкая и розовая. Черные, как оникс, глаза и припухшие губы. Совершенство. — Илья, — шумно выдыхает Шейн. Его член стоит так твердо, что это кажется болезненным. — Давай же. Ты нужен мне внутри. Как Илья может его игнорировать? Он всего лишь человек; он обожает, когда Шейн сам просит о том, чего хочет. Подготовка Шейна не занимает много времени, но Илья не торопится, очарованный мелкой дрожью, пробегающей по телу Шейна, пока он растягивает его пальцами. Тот всегда раскрывается для него безупречно, доверяя Илье дать ему именно то, что нужно. И Илья даст. И вот, наконец, он готов — и, о боже, когда он погружается в Шейна, это самое невероятное чувство на свете. Непостижимо охуенное, каждый раз как первый. Жар Шейна безжалостно обхватывает его. Мысли Ильи превращаются в белый шум, в бешено крутящуюся карусель. Он чувствует Шейна повсюду. — Блядь, да, — шепчет Шейн, когда Илья входит до самого основания. — Скучал по тебе. — Нормально? — сквозь зубы выдавливает Илья, изо всех сил стараясь не начать двигаться на автомате. В конце концов, прошло семь дней. — Да. Можешь двигаться. Я хочу этого. Илья потратил слишком много времени в своей жизни, скрывая, как сильно он любит Шейна. От всех, от самого Шейна и от себя самого. Им больше не нужно ничего скрывать, и уж точно ему не нужно сдерживать себя здесь; он должен любить Шейна правильно, и лучший из известных ему способов показать это — через свое тело. — Так охуенно хорошо, — стонет Шейн. — Ты так глубоко. — Я люблю тебя, — говорит Илья по-русски. И снова, на английском, подчеркивая слова мощным толчком: — Ты идеальный. Невероятный. — Всегда так хорошо, Илья. Дай мне это. Хочу чувствовать это еще несколько дней. Илья вбивает бедра жестче, оставляя на бедрах Шейна синяки от пальцев. Заданный им темп брутален и неумолим. Если бы мог, он бы остался здесь навсегда, похороненный в Шейне, заставляя его кончать снова и снова. — Черт, — предупреждает Шейн сорванным голосом. — Я кончаю. — И он кончает — потрясающе, тесно сжимаясь вокруг Ильи, пока его тело выгибается от удовольствия. Ничто в мире никогда не будет потрясать его так сильно, как лицо Шейна Холландера в момент оргазма. Илья больше не может сдерживаться, его ритм сбивается. Шейн впивается ногтями в его плечи, и Илья чувствует жгучие царапины — метки, которые останутся и после того, как этот момент закончится. — Кончи для меня, Розанов, — требует он по-русски. Блядь. Илью хватает еще на несколько рваных толчков, прежде чем он опустошает себя в Шейне; зрение затуманивается, а кровь поет и сыплет искрами. — Холландер, — выдыхает он, и больше ничего. После они лежат друг на друге, их потная кожа слиплась. Честно говоря, Илья удивлен, что Шейн еще не начал возмущаться из-за грязного беспорядка, склеивающего их вместе, но он не собирается озвучивать это вслух. Он хочет держать Шейна в своих объятиях так долго, как только возможно. — Прекрасный, — бормочет Илья, целуя Шейна в макушку. — Это ты, — отзывается Шейн, играя с волосами Ильи. Он мягко накручивает прядь на палец, отпускает и переходит к следующей. Сердце Ильи светится от нежности. Этот его суетливый, сладкий мужчина, который всю прошлую неделю в одиночестве сходил с ума от паники в гостевой спальне. Наверное, они были зеркальным отражением друг друга — лежали без сна и пялились в потолок. За эти шесть дней он и сам успел изрядно попаниковать. И много от чего прятался. Он прижимает Шейна ближе к груди. Он вспоминает, что прошептала ему Юна: позволил бы он себе получить всё это? Он думает, что позволил бы. В конце концов, от этого невозможно было спрятаться. Шейн заставлял его хотеть стать лучше. Шейн тянется вверх, чтобы пригладить бровь Ильи. — О чем ты думаешь? — нежно спрашивает он. Илья смотрит на него сверху вниз. — Думаю о том, что я самый везучий человек в мире, раз смог влюбиться в тебя дважды. Он слышит резкий вдох, а затем Шейн исчезает из поля зрения — видно только макушку с темными волосами, торчащую из-под одеяла. — Ты куда спрятался? — смеется Илья. — Вылезай. Голова Шейна медленно поднимается. Его щеки ярко-красные. — Как ты можешь говорить такие вещи? — Какие? — Вот такие. Мое сердце этого не выдержит. Илья фыркает. Он такой чертовски милый. — Ну, это правда. Шейн просто сияет, глядя на него. — Я тоже в тебя влюбился. — Лжец. — Влюбился! Даже когда ты сдерживал себя, ты был добрым. Ты хороший человек, Илья. Всегда им был. — Тише, — говорит ему Илья, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. То, как сильно Шейн его любит, всё еще кажется нереальным. Тридцатичетырехлетний Илья может осознать это лишь чуточку лучше, чем двадцатичетырехлетний, что не так уж и много. — Ладно, — говорит Шейн, наконец-то отстраняясь от него. Оба морщатся от звука отлипающей кожи; Илья, в частности, выглядит как катастрофа — засохшая сперма Шейна запуталась у него в волосах на груди. — Пора в душ. — Я не хочу сегодня делать ничего, кроме как любить тебя, — заявляет ему Илья. Шейн бросает на него горящий взгляд, а затем с тоской смотрит в сторону ванной. — Только после того, как мы почистим зубы, — решительно заявляет он. Илье остается только рассмеяться. Этот упрямый, брезгливый засранец. — Вот по этому я точно не скучал. Он, конечно же, лукавит. Он бы ни на что в мире это не променял. *** — Дай-ка прояснить, — говорит Уайатт. Илья лениво объезжает его по кругу, а затем внезапно бросает шайбу. Уайатт блокирует ее, словно это пустяк, и продолжает говорить. — Ты не мог вспомнить ничего целых шесть дней, пока вы не поцеловались, и тут — бам! — воспоминания вернулись? — Да. — Чувак. Звоните в Холмарк прямо сейчас. — Не уверен, что Холландер с этим согласится. — Холландер считает, что ты должен тренироваться, а не презентовать тут сценарии для фильмов. — Шейн подъезжает к ним, всё такой же занудно-зацикленный на тренировочном процессе, как и всегда. Хотя тренировка, по сути, уже закончилась. Илья отбивает шайбу коньком. — Это был бы отличный фильм. Мы могли бы озолотиться. — И кого мы возьмем на главные роли? — спрашивает Уайатт. — Думаю, для Шейна подойдет какой-нибудь новичок, а вот для Роза нужен кто-то более звездный, чтобы привлечь аудиторию. — Мы? — с усмешкой переспрашивает Шейн. — Да, мы, — подтверждает Илья. — В смысле — мы с ним, а не ты. — Что ж, мне и не нужно в этом участвовать, потому что я слишком занят забиванием голов. Потому что я профессиональный хоккеист. — А ты профессиональный капитан хоккейной команды? Ох, подожди-ка. Глаза Шейна сужаются. — Буду, как только они вспомнят, что я забиваю больше всех голов в этой команде. И в лиге. — Это называется чистой случайностью. К тому же, все твои голы уродливые. — Ну да, ведь только ты у нас забиваешь сексуальные голы. — Шейн подъезжает к нему вплотную, вызывающе вздернув подбородок. — Я покажу тебе сексуальный гол, — говорит Илья, совершенно покоренный тем, как Шейн просто не может удержаться от того, чтобы нагло не лезть ему прямо в лицо. В его глазах пляшут искры вызова, и Илья держится из последних сил, чтобы не поцеловать его. Сбившееся дыхание Шейна говорит о том, что он чувствует то же самое. У них за спиной раздается кашель; они резко оборачиваются и видят выпрямившегося Уайатта. — Парни, — обреченно вздыхает он. Шейн съеживается. — Эм, прости. Уайатт уже катится прочь с катка. — Да всё норм, — бросает он, а затем добавляет себе под нос: — Хотел бы я, чтобы у меня была амнезия. И вот они остаются на льду вдвоем, как обычно. — Привет, — говорит Шейн, и в его голосе больше нет никакого вызова. Только чистое обожание. Илья чувствует то же самое; он понятия не имеет, что такого, блядь, он сделал в прошлой жизни, чтобы заслужить эту, но он не собирается воспринимать это как должное. Никто и ничто не сможет это у него отнять. — Привет, — отвечает он. Когда их губы встречаются, это похоже на возвращение домой.