Виски и сигареты, или Вечер пятницы

Это было совсем не то, что он ожидал услышать. И от неожиданности сказал правду: — Чтобы не мешать тебе жить. — Что? — ее брови взлетели. — У тебя все было хорошо. Твой путь был только вверх. Но не в том случае, если бы ты была со мной. Дальше произошло то, к чему он совершенно не был готов. Она врезала ему. Врезала. И разбила ему нос. Шипя, как рассерженная кошка. И, пока он изумленно подносил пальцы лицу, чтобы вытереть кровь, она двинула ему еще раз. Он перехватил ее руку. Тогда она продолжила колотить его другой рукой по ребрам изо всех сил. — Грейнджер! Опять! — Ты! — прошипела она. — Ты! Я была готова бросить все ради тебя! Я не могла жить без тебя! Я искала тебя! А ты! Взял! И ушел! Взял! И ушел! — Грейнджер! — рявкнул он, перехватывая ее вторую руку. — Грейнджер! Я это сделал для тебя! Чтобы ты могла нормально жить! — Да что ты! — взревела она. — Нормально! Ты это называешь нормально! Она задохнулась от гнева. Воздух вокруг нее исчез. Улица, дома, город вокруг — все стало размыто. Осталось только его лицо, в которое она сейчас хотела вцепиться ногтями и превратить аристократическую бледность в кровавое месиво. Потому что ее жизнь меньше всего была похожа на то, что можно было бы назвать нормальным. Она попыталась было вырвать руки, но он держал их слишком крепко. Тогда она пнула его лодыжку. Да как он вообще посмел! — Я! Ни с кем! Не общаюсь! Мне! Сказали! В архив! Или увольняться! У! Меня! Есть! Только! Живоглот! И никого! Никого! Больше! Нет! — Грейнджер, — торопливо пытался прервать ее он. — Грейнджер. Грейнджер. Так не должно было быть. Совсем. Все должно было быть наоборот. Его хватка на слегка ослабла, и она выдернула руки из его ладоней. — Ну извини, — фыркнула она, потирая запястья. — Уж как есть, — после внезапной вспышки вся ее ярость рассеялась, оставив только усталую пустоту. Он отступил на шаг. Его взгляд не отрывался от нее: — Прости, Грейнджер. Я хотел как лучше. — Не получилось, — снова фыркнула она. Она посмотрела на его растерянное, залитое кровью лицо. Достала палочку. Он слегка напрягся. — Иди сюда. Да иди уже. Он не двинулся с места. Она закатила глаза и шагнула к нему: — Эпиксей. Тергео. Он почувствовал, как нос встал на место. Кровь пропала с лица. Палочка исчезла в ее рукаве. Из паба вывалилась большая шумная компания — они громко обсуждали футбол, закуривали, подпевали музыке, доносящейся изнутри, обдумывали, куда бы двинуться дальше, шутили, смеялись. Она вздохнула. Взяла его под руку. — Пойдем, — сказала она. — Пройдемся. И пошла вверх по улице. И он пошел рядом с ней. Ошеломленный ее добровольной близостью к нему. Не до конца понимающий, что произошло. Пытающийся осознать, что она ему сказала. — Почему у тебя никого нет, Грейнджер? — наконец спросил он. — Потому что ты был прав, Малфой. Это было уже максимально неожиданно. Грейнджер сама, по собственной воле допускала, что он был когда-то в чем-то прав. — Вряд ли что-то могло подготовить меня к этому признанию, но не могла бы ты объясниться? — На самом деле грязнокровкам не рады в мире волшебников, — ровным голосом ответила она. — Я могу вывернуться наизнанку, но никогда не буду достаточно хороша. Как бы хорошо я ни работала, я не получу продвижение, потому что во мне нет магической крови. Каким бы хорошим другом я ни пыталась быть, общение со мной будут минимизировать, потому что я — не полезное знакомство, мои родители не знают того, кого нужно, не учились, где нужно. Я не встроена в систему. Реальная жизнь — она не такая, как в школе. На эту тему он мог бы сам прочитать пару циклов лекций. Причем без подготовки. Но вслух он сказал то, что было второй стороной этой правды: — Если бы не ты, эта реальная жизнь для них всех выглядела бы совсем иначе. — Кого это волнует, — пожала плечами она. — У волшебного мира есть Гарри, есть Рональд. Есть все остальные. Соответствующие нужной концепции. И они отлично смотрятся в магическом мире. А я… — ее губы изогнулись в горькой улыбке, — …я не вписываюсь. К тому же я слишком систематична. Слишком организована. Слишком требовательна. Поэтому почему бы мне не пойти… в архив, скажем так. Она явно повторяла чьи-то слова. — Ты все еще можешь воспроизвести по памяти все, что угодно, — хмыкнул он. — Не знаю, зачем я продолжаю это делать, — она покачала головой. Ее каблучки стучали по мостовой. Его шаги глухо вторили им. Навстречу им шли люди. Мимо них шли люди. Фонари, пабы, рестораны, витрины магазинов пролистывались длинной вереницей, сменяя друг друга. — К тому же, Гарри и Рон узнали про наши с тобой… хм… тесные контакты. Это тоже. Повлияло. Он сжал челюсти. Эта парочка флоббер-червей. Чего еще можно было от них ожидать. И ведь это несмотря на то, что она наверняка рассказала им, сколько артефактов из хранилищ Мэнора было в ее расшитой бисером сумочке и день за днем обеспечивало их безопасность. — Так что я общаюсь иногда только с Луной и Невиллом. И Магконагалл. И все. Вот, беру работу домой, — она подняла сумку повыше, — потому что мне больше нечего делать. Даже не с кем поговорить. — Но твои родители… — …в Австралии, — прервала его она. — У них все хорошо. И даже есть еще ребенок. Так что я не стала переворачивать их жизнь еще раз. Но наш дом был ими продан. Мне некуда было вернуться. Большого банковского счета у меня нет, только награда за услуги магическому сообществу, — она усмехнулась, — а это не та сумма, чтобы купить себе недвижимость. Зарплата в министерстве с трудом покрывает мои расходы, так что я могу позволить себе только небольшую квартиру в магловской части Лондона. Она замолчала. Он тоже молчал, не зная, что сказать. Только шел рядом с ней, ощущая странную опустошенность. Он думал, что спасает ее, а вместо этого… вместо этого… — Прости, Грейнджер, — наконец произнес он. — Да что уж, — ответила она. Немного помолчала. — Но это точно ты, Малфой? Мне не нужно развеивать чары или приставлять тебе палочку к горлу и спрашивать про оборотное зелье? Что-то ты слишком романтичен для слизеринца. — На меня плохо повлияло общение с одной гриффиндоркой, — проворчал он. — Когда мамá узнала, что я оставил тебя, она чуть не спустила меня с лестницы. Сказала, что я идиот, — о том, что она действительно это сделала, причем с такой яростью, что он кувыркался практически до самых входных ворот Мэнора, он предпочел умолчать. — И она была совершенно права, — откликнулась Грейнджер. Дальше они шли молча. На город опустилась ночь. Вместо звезд над ними горела плотная сеть из крохотных тепло-желтых лампочек подсветки, раскинувшаяся над улицей. Пешеходная зона заканчивалась. Впереди был очень гриффиндорский перекресток — темная киноварь деревянной обшивки паба на углу, ярко-красный металл телефонной будки, пламенеющий светофор. Они остановились. Другая сторона перекрестка оказалась совершенно слизеринской — темно-зеленые маркизы ресторана, изумрудная вывеска чайного магазина, глухой малахитовый оттенок стен домика для таксистов. Ни одного человека. Ни одной машины. Только они. Только перекресток. Его старая, вытертая до блеска брусчатка тускло переливались в свете фонарей. Словно битое стекло, которым были выстланы все прошедшие годы. Светофор замигал. Красный сменился зеленым. Легкое цоканье, сообщающее о необходимости идти, гипнотически обволакивало пространство. Но они не сдвинулись с места. Снова загорелся красный, возвращая им томительное беззвучие. И тогда он решился. Его ладонь накрыла ее тонкие пальцы, лежащие на его локте. Двинулась ниже, к ее запястью. К сложным завиткам изящной резьбы, укрывающей прохладное серебро браслетов. — Грейнджер. — Да, Малфой. — Ты носишь их, — он не спрашивал, он утверждал. — Не снимала с тех пор, как ты их застегнул. — Почему? — Потому, — коротко ответила она. Она подняла на него глаза. Теплые. Нежно-медовые. В них было и ее понимание. И ее боль. И то, что она так и не смогла забыть его, как ни старалась. Под ребрами сжалось почти до хруста. Сжалось — и взвыло. С отчаянной надеждой. Со страхом от несбыточности. С ужасом — если это совсем другое «потому». Вроде «потому что это удобно». И оно все сжималось и сжималось так, что легкие уже отказывались впускать воздух внутрь тела. И он смог выдохнуть только одно слово: — Грейнджер. Как заклинание. В которое он попытался вложить все, что мог. И его извинения. И его вопрос. И то, что для него за эти годы ничего не изменилось. И то, что каждый день, когда он не касался ее, был пыткой. И то, что он снова и снова выкручивал себе руки, останавливал себя, чтобы не сорваться и не прийти к ней. Не написать ей. Не следить за ней. Что решиться оставить ее стоило ему самого себя. Что он никогда больше не чувствовал себя целым после этого. Но он думал, что делает это для нее. Только для нее. А она чуть улыбнулась и сказала: — Да, Малфой. …«да, Малфой», взорвалось в его барабанных перепонках. «…да…», стиснуло его горло. «…да…», вывернуло наизнанку легкие. Он осторожно провел кончиками пальцев по ее лицу. Наклонился к ней. И мягко, бережно — можно же? можно? — поцеловал ее. И она ответила. Тогда он вцепился в ее губы. Жадно. Тоскуще. С силой врезаясь в ее распахнутый для него рот. Прижимая ее к себе. Тесно. Плотно. Так, чтобы она не могла отстраниться ни на дюйм. Чтобы не могла исчезнуть, даже если бы захотела. Но она, похоже, и не собиралась. Потому что ее пальцы обхватили его шею. Ее тело выгнулось под его руками. Ее зубы легонько прикусили его нижнюю губу, прежде чем она скользнула языком в его рот. И наконец-то это было точно так же, как когда они были только вдвоем в ночной темноте коридоров Хогвартса. Его руки заскользили по ее телу. Сминая ее свитер. Пробираясь под него и наконец-то касаясь ее шелковистой кожи, пробегая пальцами по изгибу поясницы и вверх по остреньким позвонкам, к нежным крыльям лопаток… нет, нет, ему нужно было остановиться. Грейнджер следовало уволочь в нору и спрятать. И хранить как сокровище, как и подобает любому приличному Малфою. А не тискаться с ней посреди города. И он должен был сделать это еще тогда. Давно. Быть Малфоем. Взять то, что было его. И никогда никому не отдавать. Одним движением он крутанул ее вокруг себя, с легким хлопком исчезая вместе с ней в тумане аппарации. От неожиданности сумка выпала из руки Гермионы, но приземлилась уже не на брусчатку, а на плотный узорчатый ковер, устилающий полутемную комнату. Высокие окна, длинные незадернутые шторы. Полосы света от уличных фонарей на полу. Изящная мебель. Чуть древесный, чуть бергамотовый, чуть пряный аромат. С примесью дорогого табака. Такая знакомая ей магия, пронизывающая все пространство. Его квартира. — Грейнджер, — сказал он, отступая от нее. — Да, Малфой, — ответила она. Снова пытаясь сказать, что понимает. Что это никак не уменьшает ее злость, ее обиду. И то, что она хотела бы вырвать его сердце и разодрать на количество частей, равное количеству дней, которые она провела одна, в тоске и боли. Но она понимает. И поэтому — разрешает ему. Разрешает быть ближе. Разрешает коснуться. Разрешает уничтожить то расстояние, которое так нелепо появилось между ними за эти годы. Разрешает не только ему. Но и себе. Но он не сделал ни шага. Только стоял напротив нее, слишком неподвижный для человека, который только что целовал ее так, будто собирался стереть с лица земли весь Лондон, лишь бы между ними не осталось ни одной улицы, ни одного перекрестка, ни одного прошедшего дня. В полутьме его лицо казалось почти незнакомым. Слишком взрослым. Слишком усталым. Кажется, его раскатало всем этим не меньше, чем ее. Кажется, он уже сам вырвал себе сердце и разодрал его на бесчисленное множество частей. Внутри нее что-то болезненно дрогнуло, но она не могла просто так убрать намертво сросшийся с ней сарказм. — Я случайно применила оглушающее? — спросила она. Он дернул уголком рта: — Грейнджер. — Малфой. Они смотрели друг на друга. Просто смотрели. Что-то мешало ей. Невыносимо. Что-то было не так. Что-то было слишком непривычно. И она никак не могла осознать, что… пока не поняла, что дело было не в том, что это его квартира, его личное пространство, пропитанное его магией. Не в том, что она, кажется, собиралась простить его. Не в том, что ее губы горели от его поцелуев, что ее дыхание сбилось, что ее пальцы все еще помнили жесткую линию его плеч. А в том, что впервые за много лет ей не нужно было притворяться. Ей не нужно было больше быть собранной. Полезной. Удобной. Правильной. Благодарной за то, что ей позволили остаться в волшебном мире. Рядом с ним она могла просто быть. Злой. Уставшей. Желанной. Живой. Тогда она медленно сняла с шеи шарф. Тот серой змеей соскользнул на ковер. Малфой проследил за ним взглядом, но не двинулся с места. — Я должен сказать, — произнес он, и в его голосе не было привычной тягучей насмешливой интонации. — Я должен сказать, Грейнджер. — Только не говори, что ты женат, — фыркнула она. Да, расставание с сарказмом давалось ей с трудом. — Я не уйду, Грейнджер, — сказал он, не обращая внимания на ее слова. — Я не уйду утром. Не уйду завтра. Послезавтра. Вообще никогда. У нее перехватило горло. Он понял ее. Понял раньше ее самой. Но прекратить она не могла: — Конечно, не уйдешь, это же твоя квартира. — …если только ты не выгонишь меня. Но даже если выгонишь, я буду сидеть под дверью. И раздражать соседей. Возможно выкраду тебя. Увезу. Но не уйду. Буду ждать, пока ты не передумаешь. Ее глаза обожгло чем-то горячим. Горячим и предательски мокрым. Она засмеялась. Нервно, почти беззвучно. — Ненавижу тебя, — сказала она. — Знаю. — Не знаешь. — Грейнджер, я… Он двинулся было к ней, но она подняла руку. — Но не смей, — очень тихо, но очень твердо сказала она. — Никогда не смей больше решать за меня. Тогда он шагнул к ней очень медленно. Так, будто каждый дюйм между ними был важен. Будто он не мог теперь позволить себе просто взять то, от чего однажды отказался. Будто ему было нужно доказать, что он имеет на это право. Его ладонь скользнула по ее запястью, задержалась на серебре браслетов, которые она действительно не сняла ни разу, ни в один из тех дней, когда пыталась убедить себя, что все действительно закончилось, поднялась выше, к ее лицу. И его глаза — всегда такие стальные, холодные, жесткие — сейчас смотрели на нее так близко. Так серьезно. Без малейшей защиты. — Не буду. — Слово Малфоя? — она не знала для него клятвы сильнее. — Слово Малфоя. — Хорошо. — Хорошо? — Да, Драко, — сказала она. Она не называла его так годами. Даже в мыслях. «Малфой» было безопаснее. «Малфой» можно было произнести с раздражением, с насмешкой, с обидой. «Малфой» не означало, что где-то глубоко внутри все еще болит. «Драко» — означало. Его лицо изменилось так резко, что ей стало почти страшно. — Еще раз, — попросил он. Попросил так, будто до этого момента не мог дышать. Она коснулась его щеки. Скользнула вниз. Пробежалась кончиками пальцев по его шее. Чуть погладила большим пальцем линию ключицы. — Драко, — повторила она. — Драко. Он закрыл глаза. Секунда растянулась так тонко, что могла порваться. А потом его ладони легли на ее талию. Неожиданно осторожно, почти невесомо, словно он проверял, не исчезнет ли она от его прикосновения. Не дожидаясь, пока он снова скажет «Грейнджер» или что-то там еще про соседей, она схватила пальцами лацканы его пиджака и дернула на себя. Сильно. Так, что его рот впечатался в ее губы. А она сразу же распахнула их для него. Запрокидывая назад голову. Скользя ладонями вверх, к его шее, и дальше, на его затылок. Притягивая его к себе. Сильнее. Еще сильнее. Сходя с ума от его близости. От того жара, который привычно раскатывался по ее коже каждый раз, когда он был рядом с ней. И от той власти, которая, оказывается, у нее была над ним. И тогда он сорвался. Навстречу ей. И в этом поцелуе больше не было старых школьных коридоров, не было отчаянной тоски, не было попытки не выдать себя, свои чувства. В нем не было ничего. Кроме них. Он вцепился в ее губы, проникая внутрь нее, ощущая ее легкий карамельный вкус на своем языке, вдыхая сладкую патоку аромата ее кожи. Наконец-то зарываясь пальцами в ее безумные волосы, которых ему так невыносимо не хватало. Близко, близко, так близко. Он глухо выдохнул, когда она провела ногтями по его затылку, потому что от этого простого движения по его хребту прокатилась горячая волна и с силой ударила в самый низ живота. А потом он коснулся губами изгиба ее шеи и… замер. Потому что услышал тот самый звук. Рваный приглушенный полувыдох-полустон. Он так ждал его. Так скучал по нему. И ему нужно было еще. И еще. Тогда он заскользил полуоткрытым ртом по ее нежной коже, снова и снова ловя ее стоны и ее выдохи, а потом возвращаясь к ее рту и окунаясь в нее. Погружаясь внутрь нее без остатка. Лихорадочно. Безумно. Сминая ее мягкие губы, вжимая в себя ее хрупкое тело. Скользя ладонями. Впиваясь пальцами. Потому что его руки все еще знали ее. Его тело стремительно вспоминало то, что разум годами запирал в коробке на дальней полке с надписью «не открывать ни при каких обстоятельствах». Его пиджак был на полу. Ее свитер — рядом с шарфом. Его рубашка расстегивалась слишком медленно, поэтому ее пальцы нетерпеливо, почти зло, рванули ее ворот в стороны. Пуговицы застучали по полу. — Это была дорогая рубашка? — она запрокинула голову. … и он мог бы вечно смотреть на изгиб ее шеи в полумраке комнаты. — Дешевле смартфона Люциуса, — фыркнул он. Она засмеялась. Этот ее смех. Настоящий. Тот самый, который он слышал от нее тогда, раньше. Он не мог оторвать от нее взгляда. И она тоже смотрела на него. Воздух между ними все сильнее уплотнялся, словно крошечными, крошечными шагами, дюйм за дюймом, заново соединялась разорванная когда-то связь. Заставляя их снова врастать друг в друга. Все глубже. Все безграничнее. Ее губы прижались к нему. Жарко. Нежно. Она сама прижалась к нему. Все сильнее обхватывая его плечи. Все быстрее пробегая тонкими пальцами по его коже, заставляя ее гореть в каждой точке соприкосновения. А потом ее губы скользнули вниз и ее язычок влажно прокатился по его шее. — Грейнджер, — зарычал он, подхватывая ее на руки. И поволок свою добычу в спальню. Ему было необходимо, просто жизненно необходимо срочно оказаться внутри нее. А она только хихикнула и прикусила мочку его уха. Он споткнулся, задел столик. Торопливо поймал заклинанием падающую лампу. Выругался. — У тебя слишком много мебели, — снова захихикала она. — У меня всегда была надежда когда-нибудь впечатлить тебя интерьером, — дверь в спальню с размаху шарахнулась в стену под его взглядом. — Поздно, я уже знаю про смартфон Люциуса. Она снова смеялась. И это было лучше любых слов. Наконец-то он донес ее до кровати. Она потянула его за собой. Он опустился рядом. Но почему-то, вместо того, чтобы как можно быстрее вжать ее в себя, ощутить ее тело под собой, яростно врезаться в ее рот, заскользить пальцами по ее ребрам, зацеловать ее шею… он просто смотрел на нее. На гриву волос. На тонкую кожу. На припухшие губы. На легкое кружево, обнимающее ее грудь. — Что? — спросила она. Он покачал головой, не зная, как облечь в слова все, что рвало его на части, наполняло его звериным жаром и тягучей нежностью, что не давало дышать, то окатывая раскаленной лавой, то замирая хрупким безмолвием. Она улыбнулась и чуть приподнялась. Целуя его. Легко. Невесомо. И от этого теплого прикосновения слова неожиданно нашлись. Одно единственное слово. Он тихо выдохнул ей в губы: — Гермиона. И этого оказалось достаточно. Что-то сорвалось. Последние тонкие нити, державшие их на расстоянии друг от друга, лопнули с почти физическим звуком. Она вцепилась пальцами в его плечи и потянула его на себя — резко, жадно, нетерпеливо. Так, как он сам хотел сделать сделать еще там, на перекрестке. Еще в переулке. Еще в пабе, когда его губы впервые за столько лет коснулись ее губ. И он рванулся ей навстречу. Без лишних мыслей. Без попытки сделать вид, что все под контролем. Потому что уже ничего не было под контролем. Его губы обрушились на нее — темно, голодно. И она ответила так же. Его руки зарывались в ее волосы, скользили по ее спине, по нежной коже груди, по хрупким запястьям, где холодное серебро браслетов глухим звоном встречалось с фамильным кольцом на его пальце. Он снова чуть задержался на них. На доказательстве того, что за все эти годы она тоже не смогла его отпустить. А потом она со стоном выгнулась под ним, и его выдержка рассыпалась окончательно. От каждого ее прикосновения по его телу разливалась жаркая патока безумия. Абсолютного, стопроцентного. Он лихорадочно сминал ее губы, не понимая, как он мог жить без нее все это время. Как он вынес все эти дни без возможности прикоснуться к ней. Ощутить вкус ее кожи. Впиться в нее пальцами. Прижать ее к себе. И она льнула, льнула к нему, прикусывала его кожу, его губы, обводя их острым язычком. Стягивала с него остатки одежды, обволакивала его, завораживала собой… как будто можно было еще больше! Рвано, жарко, спутанно. Целуя ее. Прижимая ее к себе. Скользя пальцами между ее бедер, погружаясь в нее. В такую тесную, такую горячую. Чувствуя ее упругость. Ее возбуждение. Слыша ее низкий тихий стон. Ощущая ее требовательную ладонь на себе. С нежной силой скользящую по всей его длине. То сжимающую, то чуть поглаживающую кончиками пальцев. Его губы — на ее шее, на ключицах, на изгибе плеча. Ее руки — в его волосах, на его спине, впивающиеся ногтями в его кожу, когда он находил именно те места, о которых, казалось, не мог помнить. Но помнил. Мерлин, конечно же, помнил. И ее тело тоже помнило. Помнило, как он двигался. Как дышал. Как темнели его глаза. Как он становился почти опасно тихим за секунду до того, как окончательно терял терпение. Как произносил ее имя — не громко, нет, почти беззвучно, но так, что у нее подкашивались колени даже тогда, когда она лежала под ним на его прохладных шелковых простынях. — Гермиона… В этом было что-то почти невыносимое — не в ее имени, а в том, как он говорил его. Низко. Хрипло. Будто проводя каждый слог языком по ее коже. Она целовала его жадно, зло, нежно — все сразу. За каждый год. За каждую ночь, когда ненавидела его. За каждое утро, когда проверяла, на месте ли браслеты. За каждое «почему», которое так и не задала. За каждое «вернись», которое ей было некому произнести. Да она и не позволила бы себе. И он отвечал ей так, будто слышал их все. А потом он переплел их пальцы и прижал ее руку к подушке рядом с ее головой. Его лоб коснулся ее лба. — Посмотри на меня, — сказал он. И это почему-то оказалось самым интимным из всего, что между ними происходило. Не его тело над ней. Не ее сбитое дыхание. Не простыни, безнадежно смятые под ними. Не жар, расползающийся по венам так вязко, что она почти не могла дышать. А его лицо. Внезапно ставшее невозможно близким. — Я не уйду, — сказал он. — Слышишь? Она кивнула, хотя горло сжало так, что ответить не получилось. Он поцеловал ее висок. Скулу. Уголок губ. И это было что-то другое — глубокое, медленное, почти болезненно нежное. Не страсть. Страсти у них всегда было больше, чем достаточно. Не желание. Оно и так стояло между ними с первой минуты в пабе, искрящееся, опасное. Это было присутствие. Это было знание, что никто из них больше не останется один. — Драко… Его имя на ее губах. Ее тело в его руках. Ее горящие скулы. Искусанные губы. Ее бархатисто-невесомая кожа под его языком. Ее лихорадочный шепот, когда он скользил губами по ее груди, по животу, по ребрам. Ее тугая влажность. Ее выносящий душу полувыдох-полустон, когда он наконец-то сделал то самое движение, не оставившее между ними ничего. Даже воздуха. Ее выгнувшийся ему навстречу позвоночник, когда он двинул вперед бедрами. Заполняя ее полностью. Лишаясь рассудка от того, какая она узкая. Какая нежная. Глубже, еще глубже. То умопомрачительно медленно, то почти отчаянно, дико, чувствуя ее тело, непрерывно встречающее каждое его движение, чувствуя каждый ее всхлип. Каждый стон. Дрожь ее ресниц. Ее зубы, прикусывающие его плечо. Ее пальцы, впивающиеся в его мокрую спину. Ее нежную мягкость, стискивающую его все сильнее и принимающую его каждый лихорадочный толчок. И он снова нашел ее губы, одержимо впиваясь в них… когда его с головой накрыла плавящая волна, которая была не просто освобождением жаркого желания, а чем-то большим. Невыносимо большим. Разрывающим в клочья. Собирающим заново. Возвращающим к себе. За окнами по-прежнему плыл ночной Лондон. Свет фонарей лежал длинными бледными полосами на полу, на смятых простынях, на ее обнаженном плече, на фамильном кольце на его пальце. Они молчали. Не потому, что им было нечего сказать. Наоборот — слов было слишком много, но сейчас они не были нужны. Она удобно устроилась на его плече и водила кончиками пальцев по его груди. А он прижимал ее к себе. — Ты же опять думаешь, — внезапно сказала она. — Ужасная привычка, — кивнул он. — Даже не знаю, от кого я мог заразиться. Она хихикнула. Уткнулась лбом в его плечо. Он притянул ее ближе, поцеловал в висок. Некоторое время они просто лежали рядом. Ему не хотелось отпускать ее. Ни на секунду. Схватить ее, унести и запереть в высокой башне без единой двери, сохранить только для себя — это он бы хотел, да. Но он никогда бы так не поступил. Не потому, что не мог, а потому, что это было бы разрушительно для нее. Такой, какой она была на самом деле. Но он мог сделать так, чтобы все свое время она проводила с ним. Чтобы он знал, где она. Чтобы мог защитить, если потребуется. Когда он наконец заговорил, его голос прозвучал почти буднично: — Хочешь работать со мной? — С тобой? — Ну да, в агентстве. Меня совершенно не хватает на общение с магловской бюрократией. Ничего в ней не понимаю. И мы могли бы вместе расследовать преступления. — Я могу совмещать, — задумчиво сказала она. — Работа в архиве Министерства была бы очень полезной. — Это «да», Грейнджер? — Это «да», Малфой.