Тени

      Кап-кап-кап.       С почерневшей балки на потолке метрономом падали прозрачные блестящие капли. Они сливались с буро-зеленой лужей на полу. Вокруг нее куцыми островками пророс на камне грязный мох.       Том вытянул руку, подставляя ладонь.       Кап-кап.       Ледяная жидкость растеклась по коже тонким слоем. Свет, едва пробивающийся через покосившиеся ставни, превратил воду в сияющее молоко.       Том поднес ладонь к лицу и осторожно втянул воздух.       Пахло осенью, лесом, экскурсией, которую оплатил очередной «небезразличный гражданин». Там было много ветра, промозглый дождь, птицы на ветках и вдали напуганный зверек, которого никто не заметил.       Никто кроме Тома, разумеется.       На вкус вода была никакой. Ни сладости молока — ни горечи свежих листьев. Прозрачная безвкусная влага.       Он прошел мимо лужи, которую за годы выскоблили капли воды с балки, и добрался до лестницы. Та казалась старше самого дома. Покосившийся, скрипящий и хрустящий, он все же казался живым. Она — была уже мертвой. Остов ступеней сохранился, но доски и поручни прогнили до основания, от них остались черные, покрытые слизью и плесенью обломки.       — Проклятье, — вырвалось у Тома.       Добраться до этажа выше можно было только по лестнице, а лезть на корточках, цепляясь за уцелевший остов, казалось дурной идеей. Времени до утра, может, и хватит на все, но он измажется в грязи, а за такое воспитательницы любят напоминать с ремнем в руке, что он «должен быть благодарен тем, кто дает ему кров».       О, он прекрасно помнил. Кров ему давали люди, похожие на эту лестницу. Ноги и руки у большинства уцелели, но кроме остова — все сгнило и покрылось плесенью.       По полу скользнула тень.       Он замер.       Тени часто преследовали его, и важно было отличать те, что не против поиграть, от тех, что хотят, чтобы их оставили в покое.       Эта обвилась на остатке балясины у основания лестницы и уставилась на Тома парой глаз-капель. Длинный раздвоенный язык скользнул из прикрытой пасти.       — С-свободен путь-с-с.       Том взглянул на лестницу снова. Он хотел убедиться, что она сломана, и потом ответить тени все, что полагается в таких случаях. Иногда обманывать — нехорошо.       Лестница была целой.       Он пригляделся.       Прогнившие рассыпавшиеся доски шевелились. Они состояли из таких же теней, и хотя он едва видел очертания в темноте, у него под кожей родилось чувство, что эти тени высовывали из пасти раздвоенные языки.       Они проползали над и под остатками лестницы, возвращая ей жизнь.       Том коснулся живой ступени ногой. Тени замерли под его носком, и он опустил пятку.       Кап-кап-кап. Балка и лужа продолжали свою игру. Он подхватил ритм и побежал вверх, стараясь не задумываться о том, что произойдет, если тени захочется поиграть. Найдут ли его здесь воспитательницы, а если найдут — когда? Хватит ли в луже воды, если он со сломанными ногами не сможет переползти через высокий порог дома?       Наверху, восстанавливая дыхание, Том первым делом проверил лестницу.       Так и есть: остов и пустота. Чтобы вернуться — придется ползти, надеясь, что еще не разъеденное временем и сыростью дерево выдержит его вес.       — С-струс-сил? — шепнула тень, скользнув по стене в щель.       Том прошел в коридор. В худшем случае выбраться из дома можно будет через эту же щель. Разломать ее ломом или доской, а потом спрыгнуть вниз. Не повезет — ушибет ногу, куда лучше, чем сломать обе на лестнице.       Коридор встретил парой мерцающих светлячков-зеркал. По обе стороны в конце узких черных туннелей виднелись просветы. Том видел свои крошечные отражения. Слева и справа. Лунный свет раскатывал дорожки поверх сгнивших ковров. Видно плохо, но ведь видно. О чем еще мечтать в заброшенном доме? Остается выбрать, куда идти.

      ***

      Миссис Тук рассказала о доме на отшибе, чтобы воспитанники быстрее заснули после экскурсии по городу.       Ага, конечно, именно так это и работает. У некоторых взрослых ума было меньше, чем у престарелого пса за забором приюта. Пес жил в будке, редко высовывал нос, даже на подачки приютских детей реагировал вяло. Нюхал, чихал и оставался в своей норе. Реджи, самый старший из приютских, объяснял на манер воспитателей, что псу больно вставать, вот он и не спешит бежать за печеньем или кусочком сосиски. Приютские не верили — уж они бы побежали, как бы ни болело. Да чего уж, у половины болело — после воспитания ремнем или указкой.       Том сам видел, как один из ребят кинул псу не до конца обглоданную куриную косточку, и та упала в паре шагов от будки. Пес едва пошевелился, вздохнул печально и замер, будто кость попала не на землю рядом с будкой, а прямо ему в горло.       Взрослые были такими же. Не совали нос из своих будок, а на настойчивые вопросы огрызались и норовили ухватить за ногу. Так что ничего странного в миссис Тук не было. Другая на ее месте сделала бы так же. Начала бы выдумывать небылицы про округу, лишь бы приютские не попытались пойти по городу, выпрашивая угощение.       Том презирал их. Тех, кто ходит по домам, клянча сладости. Тех, кто эти сладости выдает, со смесью жалости и надменности. Тех, кто не дает, смеется или пинает вслед воздух. Тех, кто врет, лишь бы дети не опозорили их какой-нибудь чушью.       А сказка миссис Тук ему понравилась.       Жил, мол, один старый вояка. Дети у него померли. Жена куда-то ушла и уже не вернулась. Внуков не родилось. Жил-жил, бродил по своему дому… с деревянной ногой. Том спросил, почему нога была деревянной, но миссис Тук шикнула на него и отвесила затрещину. Он это запомнил.       Потом как-то так оказалось по сказке, тут из-за затрещины Том не запомнил, но вышло, что вояка этот свалился с чердака прямо в подвал. Получается, насквозь упал, аж два этажа пролетел.       Сломал голову и правую руку, ну и умер, получается.       И будто бы рука эта бродит теперь по дому, ищет детей… ну, потому что у него ведь все померли. Вот, и если подойти к дому в одиночку, то рука тебя схватит и уже не отпустит. А вояка этот заберет прямиком в Ад, и там уже черти будут… ну, тут миссис Тук явно вспомнила проповедь с прошлой недели, где очень много рассказывали про масло и котлы. Это уж точно выдумки.       Зато про вояку и то, как он пролетел от чердака до подвала… это было так нелепо и необычно, что Том поверил. У Тук мозгов бы не хватило самой выдумать, значит где-то услышала, а раз услышала — об этом говорили, а раз говорили — было с чего. Иной раз выходило, что след тянулся до какой-нибудь другой миссис Тук, которая сама ударилась головой и сочинила небылицу, но еще бывало, что по таким вот историям Том обнаруживал интересные места, с которыми было о чем поговорить.

      ***

      Дом понравился ему с первого взгляда. Пара окон на втором этаже, ставни на первом и украшенный резьбой балкончик на чердаке. Перекошенная улыбка. Без натужного дружелюбия, которое так раздражало его в воспитательницах.       Они вечно говорили, что он должен быть благодарен.       За дом.       За еду.       За то, что они не побили его.       И за то, что побили, ведь это ради его же блага.       Еще он должен был вести себя прилично, но не выеживаться, то есть не делать вещи нарочито правильно, показывая, будто он лучше остальных.       Даже если это было правдой.       Дом улыбался небрежно. С вызовом. И этот вызов так понравился Тому, что захотелось заглянуть внутрь, хоть у него с собой и не было ничего к чаю, а миссис Тук, наверняка, сочла бы это очень невежливым. Отчего-то Тому казалось — дому без сладостей даже лучше.

      ***

      Том внимательно посмотрел в каждое отражение. Вправо и влево.       Вправо.       И влево.       В конце коридора с обеих сторон были зеркала. Может это были окна, задраенные ставнями, которые свет наделил способностью отражать гостей. Может старому вояке из байки миссис Тук захотелось как следует рассмотреть себя со всех сторон, когда пройдет с первого этажа на второй.       Да мало ли что могло быть.       Дом предлагал выбрать. Вправо или влево.       Тому не нравилось, когда его заставляют. Ни миссис Тук, ни директриса, ни тем более пожеванный временем дом.       Он прошел вперед и открыл дверь, которая вела в комнату прямо напротив лестницы. Ни зеркал, ни другой чепухи вроде табличек на двери не было.       Она впустила его без споров, но стоило шагнуть вперед — захлопнулась за его спиной. Стала частью черноты комнаты.       Черноты, в которой Том не видел даже привычных теней с длинными раздвоенными языками.       — Есть кто? — спросил он у черноты. Стараясь, чтобы голос звучал твердо и резко.       Даже Реджи от такого голоса прекращал ненадолго быть говнюком.       — Никого нет, — ответила чернота.       И это уже по всем статьям было вопиющей наглостью.       — Кто ты? — спросил Том у того, чему не мог подобрать ни цвета, ни вкуса, ни тона, ни тембра.       С ним говорило ничто. Будто всех воспитательниц приюта собрали в одной комнате, скрутили жгутом, как мясо для мясорубки, прокрутили, а потом вылепили одну целую воспитательницу без имени и привычек. Таким был этот голос. Ни высоким — ни низким. Ни зловещим — ни напуганным. Никаким. Безликим.       — Кто-то, — заявил он.       — Докажи, — сказал Том.       Чернота разразилась хохотом, сотрясая дом от крыши до подвала. Том схватился за косяк закрытой двери, чтобы удержаться на ногах. Чернота гоготала, кашляла, выплевывала похожие на хрипы стоны. Как пес возле приюта в особо холодные ночи. Но Тому казалось — черноте не больно, а весело, вот только от чего она веселится — он не понимал.       — Ну смотри, маленький нахал, — сказала чернота после хохотов и хрипов.       Том понял, что его не ждет ничего хорошего, попытался открыть дверь.       Ручка осталась в его руке, а дверь — осталась запертой.       Где-то впереди должно быть окно с закрытой ставней, но до него нужно дойти, а вслепую можно наткнуться на ржавый гвоздь и умереть от горячки минут за пять. Во всяком случае, так говорил говнюк Реджи.       — Смотри-и-и, маленький человечиш-шка, — не унималась чернота.       Тому было страшно смотреть. Он знал, что ничего хорошего с таким гоготом не показывают, и все же ему жутко любопытно было узнать, чем же попытается напугать его этот кособокий домишко несуществующего вояки. Лестницы не помогли, дурацкий коридор Том легко обманул, так что теперь? Будет показывать всякие гадости вроде тех что в газетах? Про убийцу в Лондоне, которого никак не найдет полиция?       — Запоминай, малыш-ш, — чернота подкралась к его уху, но когда он попытался отмахнуться — рука прошла сквозь пустоту.       Воображение, вот как это называлось. Миссис Тук говорила, что те, у кого слишком много воображения, обязательно попадают в Ад. Сначала они заводят неправильных друзей, потом покупают много выпивки, женятся на страшных девочках, и у них появляются уродливые дети, а тогда приходится больше пить, и если столько пить, а еще много работать, то выходит, что рано или поздно попадаешь в Ад.       Миссис Тук была большой специалисткой по Аду, даже большей, чем проповедники в церкви, куда иногда приютских водили «для профилактики».       — Запоминай и учис-сь, — пустота гоготала возле самого носа Тома, и отмахнуться от нее никак не получалось.       Ему надоела игра, в которой он не может участвовать, как в те разы, когда Реджи подбивал приютских не брать Тома в «поход» или когда миссис Тук запирала его в комнате, если приходили выбирать детей в семьи.       — Показывай, живо, иначе уйду! — строго сказал Том.       Чернота расхохоталась, но Том смог различить очертания комнаты. Здесь был покрытый грязью и нанесенными с улицы листьями диван, был камин напротив и съеденный грызунами ковер. Были ряды шкафов, в которых стояла перебитая грязная посуда и набухшие от сырости книги.       А еще там висела над каминной полкой укрытая стеклом медаль.       Золотая или серебряная — это было неважно. Важно было, что про медаль знают только Том и чернота, а значит если получится обыграть ее — он заберет из умирающего дома сокровище. А там надо будет кое с кем поговорить, и старое золото поменяют на монеты, которые можно тратить на важные вещи вроде ножа или конфет.       — Нравитс-ся? — спросил дом из угла комнаты, где темнота сплелась извивающимися силуэтами. Будто человек сидел в кресле качалке. Только у него не было рук и ног. Лица и туловища. Чернота и много-много мерцающих в темноте блестящих глаз. Точь-в-точь капли, которые Том попробовал на вкус на первом этаже.       — Что надо делать? — спросил Том, чтобы разобраться, какие правила в у этой тени.       — Дос-стань, — предложила чернота, стекла к пожеванному ковру и поползла к ногам Тома, который по-прежнему стоял возле двери с бесполезной ручкой в руке.       — Всего-то? — усмехнулся Том, проверил вес ручки и со всей силы швырнул в укрытую стеклом медаль.       Чернота метнулась к камину. Том побежал следом. Ручка разбила стекло, и осколки посыпались вниз, впиваясь в черноту блестящими гранями. Та захрипела, гогоча, и замерла, приколоченная светом к полу.       — Наглец-с, — заявила тень.       — Пустослов, — ответил Том, поднимая с пола медаль.       Там были цифры и буквы, которых он пока не понимал. Наверное, дата и инициалы владельца. Может его звание или еще что. Без разницы — такое точно купят.       — Теперь попробуй выбратьс-ся, маленький нахал, — предложила чернота и вытекла из комнаты через зазоры напольных досок.       Угроза кольнула Тома осколком стекла, который задержался на медали. Укол был пустяковым — всего-то зацепил палец, каждую неделю бывало в сто раз хуже в приютских драках.       Но было что-то еще. Предчувствие плохого. Как тогда, в день, когда миссис Тук повела его знакомиться с одним мужчиной, и тот начал спрашивать, что умеет делать Том. Предчувствие подсказало притвориться дурачком. Том послушался его, а потом узнал от Реджи, что этот тип забирал в работный дом, где из детей вили веревки.       Теперь предчувствие подсказывало ни в коем случае не уронить каплю крови на грязные доски.       Он попытался сунуть палец в рот, чтобы дождаться, когда рана затянется, но проклятая медаль норовила выскользнуть, а выпускать трофей из рук не хотелось, и пальцы дрогнули. Капля сорвалась вниз. Как те прозрачные безвкусные дождевые на первом этаже.       Вниз — прямо на доску.       Кап.

      ***

      Сколько Том себя помнил, люди вокруг говорили, что с ним что-то не так. Взрослые говорили об этом сначала с сочувствием, потом — с опаской. Приютские дети — с презрением и злостью.       Когда он спрашивал, в чем дело, и те и другие отводили взгляд.       Он был такого же роста, как его погодки, ел не больше остальных, как все выходил во двор играть в палочки или камни. Научился читать по слогам вторым в классе, считал побыстрее некоторых, но к профессору его не водили, как Бобби и Сюзи.       Что в нем было не так — он не знал, а как вытащить из остальных это знание было совершенно непонятно. Однажды он стащил указку из учительской и попробовал на манер миссис Тук разузнать все у одного старшего мальчика, который чаще других повторял эту присказку про «что-то не так». Указку отобрали его прихвостни, все тут же донесли миссис Тук, а она устроила разъяснения с ремнем. И ладно бы рассказала, в чем дело, но снова заладила про этот свой Ад.       Иногда Том задавался вопросом, а не стоит ли попасть в этот Ад поскорее. Может, хоть там с ним все будет в порядке?       Ведь если предположить, что таким как Том там самое место — может купят ему билет? Как купили Сюзи, когда профессор похвалил ее за задачки в столбик?       В этом Аду, судя по рассказам проповедников и той же миссис Тук, собирались самые интересные люди. Уж с ними Тому было бы интересно и поговорить, и поиграть.       — Будешь вести себя так — из тебя не выйдет ничего путного, — сказала как-то миссис Тук.       — Тогда стану воспитателем в приюте, как вы, — ответил Том.       Конечно, ему опять перепало. И совсем не сладостей, как тем приютским, кого водили знакомиться со взрослыми без своих детей.       Шепот за спиной о том, какой он неправильный, стал привычным гулом. Вроде свиста ветра сквозь плохо сбитые оконные рамы. Пока однажды из этого шепота не высунул прикрытую пасть с раздвоенным языком другой.       Он спросил, не хочет ли Том поиграть, и Тому стало любопытно, во что играют блестящие тени.

      ***

      Капля крови на миг замерла на доске. Том загадал желание, чтобы она так и осталась там, нетронутая. Но его желание, как и все остальные до сих пор, про поход на ярмарку и печенье на Рождество, осталось без ответа.       Капля стала просачиваться ниже. Не сквозь щель между досок, но сквозь поры в самой доске. Будто дом слизнул его кровь, как недавно он сам слизнул с ладони безвкусную жидкость.       Кровь исчезала, и Том знал, что это не кончится ничем хорошим, поэтому сел на корточки и острым углом медали попытался выскрести кусок дерева. Оно поддавалось с трудом, и он продолжил, наблюдая за тем, как медленно кусочек его тела становится частью умирающего дома.       Тук-тук-тук — металл медали тупился, и угол с каждым ударом превращался в приплюснутый загиб. А капель крови было уже три. Том не заметил, что от его усердных попыток рана раскрылась сильнее, и теперь доска втягивала в себя еще больше алого.       Комната, ненадолго показавшая ему диван, камин и проклятую медаль, вновь погружала в черноту.       — Жаднос-сть с-сгубила многих-х, — злорадно заметила тень из угла.       — Замолкни, — огрызнулся Том. Теперь он пытался ногтями отодрать половицу целиком, чтобы потом вместе с ней выбраться из дома и сжечь где-нибудь.       Вот для таких моментов и нужен карманный нож.       Кровь размазалась по краю доски, которую он хватал пальцами, когда соскальзывали ногти.       Обычно спокойное, сердце в груди теперь пыталось вырваться.       Том знал, что дальше будет хуже. Как в историях миссис Тук, проповедников и Реджи. Дальше будет больно, страшно, холодно. Может, так он и попадет в Ад?       Так почему бы и нет? Если он уже будет там — чем еще они смогут напугать его?       Вырывающееся из груди сердце подтолкнуло руку провести раненым пальцем вдоль всей доски.       Дом хочет напиться его крови? Тогда пусть получает.       Пусть заберет ее всю, и тогда посмотрим, кто выживет. Дряхлая развалина, не способная защитить единственное сокровище? Или он, который смог обмануть столько теней?       Все они надеялись, что он погибнет. Утонет в болоте, заблудится в лесу, упадет с крыши. Но он выжил, а им оставалось только расползаться по углам и шипеть оттуда, надеясь на новые игры.       Пусть подавится.       — С-с ума с-сош-шел?! — завизжала тень из угла. — Ос-становис-сь! Ты умреш-шь!       Если он чему и научился за эти годы — так это тому, что слушать чужих советов — худшая идея. Самые лучшие слова люди приберегают для себя и для тех, кого любят. Кого хотят отдать в университет, вроде Сюзи или Бобби. Кого хотят отдать семье с камином и завтраками на чистом столе со скатертью. Им говорят, как поступить лучше, а все, что слышал в свой адрес Том, так или иначе заканчивалось Адом.       — Посмотрим, — ответил он, изо всех сил стиснул в пальцах оставшиеся острыми грани медали, а потом провел окровавленной ладонью по уже скользкой половице.       Дом снова задрожал.       Первый раз, когда дом начал шататься, Том решил, что тени пытаются напугать. Играют с ним, как всегда, надеются, что он завизжит и позовет на помощь.       Теперь, касаясь горящей болью ладонью влажной половицы, он лучше чувствовал, что происходит. Так дрожал кот в подворотне, где Том и другие приютские нашли его. Тот шипел, огрызался, но когда Том коснулся его ладонью, он почувствовал дрожь. Страх. Кот боялся.       Дом тоже боялся.       — Выпусти, а то будет хуже, — сказал Том, обращаясь к дрожащим доскам. — Выпусти, и я уйду.       — Хочеш-шь его напугать-с? — чернота в углу расхохоталась.       Том догадался, что она — не заодно с домом. Значит, в углу может быть что-то важное, что она прячет от него. Значит, именно туда и нужно идти.       Он встал, привыкая к тряске, и пошел к сотням мерцающих светом глаз, которые при его приближении расползлись по стенам и потолку.       Там было кресло-качалка, настоящее, как в учительской, а еще — там был скелет.       А вот это было уже в сто раз круче какой-то медали. Если бы Том знал, что в заброшенном доме такое сокровище — не стал бы тратить время на дурацкий первый этаж. Пополз бы по лестнице на четвереньках.       В пустых глазницах мелькнули две тени — последние, а потом скрылись в тени угла и исчезли из комнаты.       Теперь скелет и Том были единственными существами посреди дрожащей комнаты.       — Значит, миссис Тук не врала про тебя, — сказал Том.       На скелете был изъеденный временем мундир.       Теперь надо было проверить про ногу. Том постучал костяшками пальцев сначала по одной штанине, потом по другой. Одна звучала звонко, вторая — глухо.       — Деревянная нога, — восхитился Том.       — У-хо-ди, — с трудом ворочая скрипящими костяшками, сказал скелет.       Позади Тома открылась дверь.       Ну уж нет, после такого уйти решил бы только какой-нибудь Реджи.       — А рука? Рука у тебя на месте? — спросил Том и стал изучать мундир.       Руки были обе. Получается, враки. Никуда эти руки его не унесут. Ни в Ад, ни даже в соседний город.       — Как так вышло, что тебя отсюда не унесли? — спросил Том, немного разочарованный по поводу рук, но до сих пор он не разговаривал со скелетами, так что не прочь был узнать еще кое-какие детали.       — У-би-рай-ся! — рявкнул скелет и даже топнул ногой.       Том видел, что кости еле двигаются. В случае чего можно сбежать. Не догонит. Лестница поломана, но теперь есть медаль, и до утра еще найдется кто-нибудь, кто постирает испачканную форму. Все равно миссис Тук на ночь пила свою микстуру, значит до обеда не проснется.       — А ты правда воевал? — спросил Том.       — Ох-х, — вздохнул скелет.       — Расскажи, и я уйду, честное слово, — пообещал Том, предусмотрительно скрестив пальцы за спиной.       — В-во-йе-ва-ал, — ответил скелет.       — Как это было? — спросил Том. — Пушки? Пистолеты? Или у тебя, может, был меч?       — Ру-жь-е, — с трудом произнес скелет.       Том уселся на полу напротив, потому что дожидаться ответов скелета было долго, а тряска выматывала.       — Ты убивал кого-нибудь? — спросил Том. — Чтоб взаправду?       — У-би-вал, — выдохнул скелет.       — Значит, ты теперь в Аду? — надо было прояснить, где еще миссис Тук наговорила чепухи.       — В Аду, — ответил скелет.       — И как там? — с надеждой спросил Том.       — Ти-хо, — сказал скелет. — По-ка т-ты-ы не при-ше-ел.       — Тихо? — расстроился Том. — А как же черти? Котлы? Наверное, везде воняет горелым?       — О-ди-но-о-ко, — сказал скелет.       — Одиноко? — с недоверием спросил Том. — Мне и в приюте особо не с кем поболтать.       — Ты из при-ю-та-а?       Том нахмурился. Сейчас начнет жалеть. Хуже только когда бьют ремнем со всей силы. Надумают себе, что они лучше всех.       — Что с того? — спросил он с вызовом.       — Во-зьми-и в кар-ма-ане, — сказал скелет.       Том отложил медаль и стал шарить в карманах скелета. Там были старая папиросница, немного конфет в фантиках, а в левом нагрудном… нож.       — По-да-арок, — сказал скелет.       Том смотрел на ровную кромку идеально острого лезвия. Как ему самому не пришло в голову обыскать одежду?       — За что? — спросил он у скелета.       — По-мо-ги-и, — попросил скелет.       Дрожь под полом стала другой. Не страх — предвкушение. Как в ночь перед Рождеством, когда еще неясно, кому какие конфеты достанутся.       — Хочешь, чтоб я кого-то убил? — спросил Том. Кровь из ран сделала рукоять липкой. Он держался за нее изо всех сил. Сейчас мелькнет какая-нибудь тень — и придется снова сражаться, только теперь ему есть что терять.       — Хо-чу, — ответил скелет. — Ме-ня… сож-жг-и…       — Тебе там в Аду холодно, что ли? — спросил Том с недоверием.       — Оди-но-ко, — сказал скелет.       — Ладно, сожгу, — сказал Том, подобрал с пола медаль и пошел к выходу.       — Ты обе-щал! — крикнул вдогонку скелет.       Обещал он, конечно, и что с того. Обещания — это просто красивые слова. Их говорят, когда хотят «по-хорошему». Никто их выполнять не собирается.       Когда он добрался до лестницы — она была сломана. Чернота исчезла. Из просветов в крыши сочился дневной свет.       Зеркала справа и слева превратились в обычные окна, которые наспех заколотили досками снаружи.       Том прислушался. Ни дрожи, ни метронома-капель.       Гул ветра на крыше.       Дом умер.       Надо было сползти по балкам вниз, выйти через обычную дверь, а если ее захлопнули — пролезть через окно. Дел минут на пять, и он еще может успеть к завтраку.       Лестница кое-как поддалась. Он ушибся, когда неудачно оперся о прогнившую до основания балясину, но в остальном все прошло гладко. На первом этаже пол был каменным, Том быстро прошел к двери, подергал за нее — заперто. В крайнем случае отопрет ножом.       Заколоченные окна не поддались. Здесь не было стекол, и Том думал — это значит, что выбраться будет легче, чем со второго этажа, но на деле оказалось, что ни одна из досок не поддавалась.       Он обошел весь первый этаж еще, попытался отпереть чугунный засов в подвал — тот проржавел, задвижка вросла ржавчиной в дерево.       Взбираться обратно на второй этаж было тяжелее. Он устал за ночь, рана на руке до сих пор кровила. Хотелось есть.       Оба окна в коридоре не поддавались. Нужно было разбить стекла, чтобы попробовать отковырять доски, но так можно пораниться еще сильней, да и какая разница, где отковыривать. Здесь или внизу.       Том решил вернуться к скелету. Они ведь условились. Надо сжечь дом — так? Разве можно сжечь его изнутри? Том ведь тогда и сам окажется если не в Аду — то точно в каком-то нехорошем месте.       Ручка валялась на полу. Должно быть, когда он оторвал ее внутри, снаружи она тоже отвалилась. В комнату было не попасть.       В соседние — тоже, хоть ручки и остались целы. Он пытался тянуть на себя изо всей силы, пытался с разбегу прыгать на дверь. Без толку.       — Ус-страивайс-ся удобней, — хитро прошипела тень с балясины лестницы.       — Спасибо за гостеприимство, — огрызнулся Том.       Вот что они задумали. Он не послушал их, сделал по-своему, получил от скелета нож, поболтал с ним о всяком и даже договорился как найти выход. Тени обиделись. Теперь будут пугать его.       Как бы ни так. Где взять воду — он знает. А еда… можно приманить крыс.

      ***

      Оказалось, что вода капает с балки в лужу на каменном полу, только когда идет дождь. Он узнал об этом уже на следующий день. Она закончилась, и он сидел под балкой, мечтая услышать раскат грома.       Его ведь, наверное, должны искать? Полиция или хотя бы кто-то из приютских, чтобы потом сдать воспитателям и посмеяться над синяками?       К ночи началась гроза. Дождь за стенами дома лил обманчиво хлестким потоком, но с балки все равно капало ровно.       Кап-кап-кап.       Он дожидался, когда наберется достаточно для глотка и облизывал ладонь. Она была соленой первый день, от остатков его крови, но теперь снова была безвкусной.       Первая крыса зазевалась, пока он притворялся спящим, подкралась достаточно близко, и с помощью ножа он убил ее, но сырая она отвратительно воняла, и только на третий день он решился откусить и прожевать кусочек. Он был соленым, но недостаточно, чтобы заглушить вонь.       Дождя не было два дня. На второй он попробовал расковырять раны и облизать кровь. Она стала густой, рана затянулась почти сразу.       Хотелось пить, хотелось попробовать еще раз залезть наверх и с разберу добежать до стекла. Может, такого удара хватит? Но на это нужны были силы, а их не было.       Тени молчали. Он позвал их один раз. Назвал трусами. Они посмеялись над его оскорблением.       Обиделись. Он знал, что они ответят, если он извинится и попросит о помощи, но крысы все еще шныряли по углам, бродили по этажу, принюхиваясь к остаткам его единственного ужина.       Когда-то на этаже была кухня, но грызунам удалось добраться до каждой жестянки, и внутри кроме насекомых и вонючих черных комочков ничего не было.       Миссис Тук, будь она здесь, обязательно сказала бы, что он сам виноват. Она бы долго ругала его за то, как безответственно он себя вел, а потом велела отмыться и написать несколько листов строчек.       Он даже немного скучал по ней. По крайней мере, с ней можно было ругаться.       Засыпая на четвертый день, он решил, что после очередного дождя напьется достаточно, чтобы хватило сил залезть наверх, подцепит ножом дверь к скелету и попытается пролезть через камин.       Утром пятого дня за окном пели птицы. Он подумал, что птицы должны быть вкуснее крыс, но заманить их в дом не получится. Скелет и кожица его единственной жертвы исчезли — должно быть, ночью их обглодали и утащили прочь сородичи.       Он был один. Без еды, воды и надежды на очередной раскат грома. В ушах звенело, горло раздирала боль. Даже хрипеть было тяжело.       Вот, наверное, о чем говорил скелет. Вот что такое одиночество. Когда ты ждешь гром, жуешь жесткое мясо и гадаешь, куда подевались те, кто обещал проводить тебя в заветный Ад.       — Попрос-си, — мерцающая белыми глазами-стекляшками тень подползла вплотную.       Он ждал. Приоткрывал глаза, пока она подползала ближе… ближе…       Рывок. Рука с ножом зацепила край хвоста, покрытого бестящей черной кожей. Он схватил извивающуюся вокруг ножа тень за голову и придавил к камню.       — Попрос-си, — прошипел он в ответ.       — Ты с-сдохнеш-шь здес-сь без помощ-щи, — отозвалась тень.       — Ты сдохнешь первой, — ответил он, приставив лезвие к голове.       — С-стой! — пропищала тень. — С-стой!       — Выпусти, и я тебя отпущу, — сказал он.       — Ты обманываеш-шь, — догадалась тень. — Ты убьеш-шь меня. Ты обещ-щал с-старику с-смерть, но не х-хотел ис-сполнять.       Он надавил на рукоятку, совсем легко. Надеясь, что остатков сил хватит удержать контроль. Покрытая чешуей тень наверняка была вкуснее крысы.       — С-стой! — тень завизжала. — Убирайс-ся! Убирайс-ся!       Дверь позади него открылась.       Он кое-как встал на ноги, продолжая удерживать змею в руке до тех пор, пока не шагнул за порог дома.       Выбравшись, он швырнул тень в открытую дверь и навалился всем телом, закрывая. Дом заскрипел.       Снаружи занимался день. Пели птицы. У самого порога натекла лужа, в ней было достаточно грязной воды, чтобы напиться, но он быстрым шагом пошел прочь, и только когда дом едва виднелся вдали — обернулся к нему.       Старый вояка хотел навсегда исчезнуть. А тень вздумала учить его честности. Что ж… если с ним что-то и было не так — порой вещи происходили по его желанию, сами собой.       Он не мог достать себе воды и еды, он не мог даже выцарапать выход из проклятого дома, но он точно знал, что может сделать. Вспомнить все красочные картинки Ада, которыми кормила его миссис Тук, и заставить старые доски заняться пламенем.       Тени хотели, чтобы он исполнял данные обещания. Он выучил урок.       Глядя на горящие доски, раскидывающие искры в разные стороны, поджигающие поле, поросшее сорной травой, он гадал, удалось ли теням просочиться в запертый подвал. Если удалось — в следующий раз они придумают игру посложнее. А если не удалось — теперь придется выдумывать себе игры самому.

      ***

      Дети в приюте не заметили его отсутствия. Только Реджи пожурил, что Том «топает как слон».       Четыре дня в доме со скелетом были, должно быть, просто игрой воображения. Он забрался в дом, нашел там нож и медаль, ударился головой о балку и все сочинил.       Но раны на руке были настоящими, а притаившиеся по углам тени, которые больше не пытались лезть под руку со своими советами, напоминали о сожженном доме.       Старый вояка смог выбраться из Ада, так что там освободилось удобное место.       — Эй, чудик, тебе с нами нельзя! — крикнул Реджи, когда приютские пошли в город дразнить котов.       — Хотел тебе кое-что показать, Редж, но раз уж мне нельзя… — ответил Том.       Реджи стало любопытно. Сначала. А потом на несколько месяцев Реджи стало страшно. Том понял, что делать, когда с тобой не играют. Надо, как сказала бы миссис Тук, «проявить вежливую настойчивость».