Тени

      Резная рама, потускневшее от пыли стекло. Написанные наоборот буквы: «еиналеЖ».       Подобные побрякушки до первой войны делали массово ради развлечения. Некоторые энтузиасты новых методов воспитания заказывали их для школ, чтобы учить детей «подобающим манерам». Даже по его меркам публичное обнажение в среде сверстников было странным способом внушить нужные мысли.       Как зеркало появилось у Люциуса, гадать было бесполезно. Судя по состоянию и месту хранения, семья забыла о существовании этого «артефакта» в день покупки. Оно пылилось в одной из комнат-складов с кучей другого бесполезного барахла вроде учебников из школьной программы за разные годы.       Сюда не заходили ни хозяева поместья, ни гости, ни прислуга.       Он подошел к раме и провел пальцами по замысловатому узору на поблекшем дереве.       Было приятно проводить пальцами. По чему угодно, даже по этой изъеденной насекомыми деревяшке.       После стольких лет несуществования существовать было приятно в любых проявлениях.       В отражении, подчиняясь примитивной магии, появилось несколько фигур.       Будет забавно посмотреть. Что эта созданная в припадке чьей-то алчности глупость увидит в его «душе»?       Первыми он узнал глаза. Ими она смотрела на него, когда умирала. Их он видел в несуществовании, когда пытался закрыть собственные. Память о собственных.       Зеленые, они улыбались ему, смотрели с тошнотворно-искренней жалостью. Снисходительностью. Будто он был чем-то, чему можно сочувствовать.       Досматривать фантазии жалкой поделки было бессмысленно.

      ***

      За столом снова сидел только Люциус.       У его жены открылся настоящий талант по выбору соответствующих этикету, ей же выдуманному, поводов находиться в другом месте. Любой здравомыслящий волшебник догадался бы, что при таком распорядке дня эта ведьма умерла бы от истощения еще в юности. Нельзя ведь, в самом деле, с утра до глубокой ночи аппарировать по всей стране, навещая дальних кузин и кузенов, у которых так удачно заболевали дети, решали умереть от непонятных болезней супруги и родители, попадали под загадочные проклятья дома…       Нарцисса Малфой, судя по крайне скупым, без малейшей попытки выдать озвучиваемое за действительное, комментариям Люциуса, была ведьмой, на которой держится вся страна. Возможно, даже солнце не восходило на небосводе без ее участия, и только по этой, вне всяких сомнений достойной, причине она не могла сидеть за одним столом со своим гостем.       — Что-то случилось, мой лорд? — спросил обычно молчаливый Люциус.       Нужно было ответить ложью, но нелепые отговорки Нарциссы, новости от Лестрейнджей и проклятое зеркало сплелись в едкий комок раздражения где-то между воспоминаниями и реальностью. Одним из способов избавиться от него было озвучить.       — Расскажи мне о зеркале, — произнес он.       Люциус начал оборачиваться к нему, но замер. Теперь это происходило с ним каждый раз. Каждый. Раз. Неужели так сложно двигать шеей?       — Зеркало, мой лорд? Насколько мне известно, оно отражает объекты, которые…       Как будто таланты Нарциссы в поиске почти безумных комментариев были заразны…       — Ты всерьез считаешь, что я не знаком с устройством зеркал? — он прервал бессмысленный поток слов, пока тот не превратился в нечто между издевкой и глупостью, за которые в любом случае стоило наказать, а это совершенно точно не входило в планы. В планы входило избавиться от комка раздражения, поесть и вернуться к вопросу, который подняли Лестрейнджи после разведки вокруг Школы.       — Разумеется, вы знакомы с ним, мой лорд. Вы задали вопрос — я ответил, как…       Не нужно было смотреть на Люциуса, чтобы понимать, насколько тот напуган. Азкабан странно подействовал на него. Казалось бы, такая мелочь. Дементоры. Люциус переживал худшее. Но сейчас за столом сидел волшебник, готовый рассказывать о процессе отражения в ответ на вопрос о зеркале. Зеркале. Когда-то подобные вещи уточнять в его присутствии было не нужно.       — Замолчи.       Люциус вздрогнул.       — Зеркало, отражающее «желания». Откуда оно у тебя?       — Желания, мой лорд? Простите меня, я хотел бы лучше понять вопрос, но…       Он хотел бы, о да. Может, зеркало покажет ему именно это? Что он, наконец-то, вспомнил, как понимать вопросы?       — В одной из комнат стоит зеркало, Люциус. Оно зачаровано. Магия очень простая, даже примитивная. К тому же она, вероятно, от времени утратила часть свойств. Откуда у тебя эта вещь? — он пытался быть терпеливым. Каждую секунду.       — Мой лорд, — теперь этому голосу будто не хватало воздуха целого мира, — простите, я действительно не имею ни малейшего понятия, о чем вы спрашиваете. В этом доме много комнат, где я не был ни разу.       — Идем.       В конце концов, он ведь пытается избавиться от комка раздражения. Овсянка одинаково безвкусная горячей и холодной.

      ***

      Люциус пораженно смотрел на свое отражение в зеркале. Его глаза превратились в блестящие влагой болотные огоньки-тени. Бледная кожа приобрела синеватый оттенок. Челюсть сомкнулась так, словно зубами он пытался вырваться из собственного поместья.       Подумать только, какой неожиданный эффект… Там ведь должны были появиться какие-нибудь горы галлеонов и мантия с монограммой Министра? Раньше он был амбициозен.       — Что ты видишь? — простой вопрос, на который у Нарциссы нашлась бы тысяча удачных отговорок.       Ее супруг будто потерял дар речи вовсе.       — Люциус, — овсянка остывала. Пусть даже безвкусная.       — Мой лорд, — дрожи в голосе было больше, чем звука.       — Что ты видишь? Думаю, мы знакомы достаточно хорошо, чтобы ты понимал: лгать бессмысленно и глупо. В этом доме… возможно, в этой стране не так много волшебников, способных понять твои «желания». Давай, расскажи, что там. Я ведь уже сказал тебе, оно, скорее всего, сломано.       — Сломано? Вот оно что… я… мой лорд, я вижу вас.       — Меня? — это было любопытно.       Он обошел Люциуса за спиной, глядя в отражение, которое показывало ему мерцающие зеленые тени чужих глаз. Глаз, которые не хотели умирать даже в посмертии.       — Вас, мой лорд, — хрипло повторил Люциус.       — Почему тебя это пугает? — у него было много догадок, но упрощать задачу означало упустить большую часть веселья.       — Вы… вы… — Люциус шептал на грани доступного человеку.       — Так что со мной? В твоих фантазиях… — небольшая толика лжи в вопросе. Фантазии, по большому счету, не принадлежат Люциусу, скорее это чья-то попытка интерпретировать его мысли. По всей видимости, очень любопытным способом.       — Вы мертвы, мой лорд, — пришлось читать это по губам, глядя в отражение, по бокам которого стояли ведьма и волшебник, которых он убил много лет назад. И которые до сих пор не умерли до конца.       — Тебе бы хотелось этого, Люциус? — в таких вопросах главное — не подсказать правильный ответ интонацией. — Ты можешь отвечать честно, я просто проверяю, как работает зеркало.       — Нет, — зачем-то судорожно соврал хозяин поместья. — Нет, мой лорд, — Люциус отвернулся от отражения и закрыл лицо руками.       Ложь была разлитым в воздухе сладковатым привкусом чужого пота. Дрожью в голосе. Различать ее он научился раньше, чем читать книги.       — Зря, — вырвалось слишком честное. Со смесью раздражения и разочарования.       Он толкнул Люциуса к зеркалу, и от столкновения поверхность разбилась со звонким треском. Несколько осколков упало на пол.       Может хотя бы теперь глаза исчезнут?       В отражении, искаженные паутиной трещин, смотрели десятки зеленых глаз. Они жалели его, следили за ним, любили его.       Захотелось ударить. Добраться до сердца чужой магии и вытащить его из артефакта, превратив зеркало в то, чем оно должно было стать — отголосок реальности.       — Простите, мой лорд, я… это сложно объяснить, — тихо произнес Люциус.       Он не видел зеленых глаз в отражении, и уж точно не знал о том, что раздражало с самого утра его хозяина.       — Постарайся, — вдруг это отвлечет от чужой беспочвенной жалости?       — Когда вас… когда вы… с того дня, — раньше он подбирал слова так же точно, как заклинания, сейчас это напоминало попытку выловить из киселя единственную целую ягоду.       — После моего исчезновения?       — Да, мой лорд, — согласился Люциус, в чем было куда больше беспомощности, чем в его попытке подобрать нужные слова самостоятельно.       — Что произошло после моего исчезновения? — он решил поторопить. Разговор отвлекал. В паузах, в тишине — глаза возвращались. Разбить их, убить их — оказалось недостаточным.       — Все изменилось, мой лорд, — тихо ответил Люциус.       Он убрал руки от лица, и со лба через щеку до подбородка теперь текла тонкая струйка багровой крови. Неровная дорожка напоминала осколки, которые за спиной Люциуса хранили секрет чужой магии.       — Все? — он не удержался от усмешки.       Кровь продолжала течь без его участия, магия продолжала действовать без его присутствия, их план — план, в котором было столько важных деталей, его тоже можно было воплотить даже в его временное отсутствие.       — Все, — Люциус неожиданно посмотрел с вызовом.       Его глаза были совсем другими. Лед, сталь — на фоне сотен зеленых светлячков в осколках зеркала.       — Когда вы исчезли, они стали неуправляемыми, — даже в голос вернулась часть прежней уверенности. — Вы никогда не говорили, что делать, если вас не станет. Лестрейнджи, Нотт — говорить с ними было бесполезно. И это если не считать Барти… О, Барти… — бледное лицо исказила полуусмешка. Разрезанное надвое багровой нитью крови, лицо казалось карикатурным. Маска, надетая по случаю откровенного разговора. — Вы доверили ему свое возвращение. Разумеется… Барти… Мальчишка, из-за которого мы окончательно потеряли возможность узнать, как найти вас. Бездумный, эгоистичный садист, которому плевать было на вас, на ваши идеи, на тот мир, который вы хотели создать для нас. На все, кроме своих комплексов нелюбимого сына. Он так хотел выслужиться перед «папочкой», что собственными руками похоронил вас второй раз. Надо было ухитриться с его талантами к магии довести людей до безумия!       Люциус ударил кулаком по зеркалу с такой силой, что часть осколков вылетела из рамы на пол.       — Поэтому ты хочешь, чтобы я исчез снова? — красивая речь не могла отвлечь от главного.       — Да, — Люциус улыбнулся второй частью лица, бросая неозвученный вызов.       Осколки под его ногами отражали чужие глаза. Помятая мантия — дурное состояние. Кровь на руках — бледный отголосок прошлого. Гримаса на лице — фантасмагорическую смесь из желания убить и быть убитым.       — Попробуй объяснить мне это так, чтобы выйти из этой комнаты живым, Люциус, — он не удержался от улыбки.       — Только если вы расскажете мне, что видели в зеркале, — на чужом лице он увидел отражение собственной.       Почему бы хотя бы ради шутки:       — Я вижу Лили и Джеймса Поттеров, — он сказал это так буднично, как мог, учитывая обстоятельства. Кровь на чужом лице, вызов и недавнюю вспышку откровенной наглости.       Люциус округлил взгляд. Скрывать удивление он не пытался.       Задумчивость — он всегда смотрит вниз и влево, когда думает всерьез, а не ради паузы в диалоге.       — Возможно, оно просто сломано, мой лорд? — он обернулся и тут же поправил себя. — Я имею в виду, было сломано до того, как я разбил его.       — Магия примитивная, — он согласился, потому что это было правдой. — Но обычно примитивная магия работает хорошо… для развлечения. Взять хотя бы Веритасерум. Не нужно рассказывать истину, достаточно считать что-то правдой. Обычная уловка. Здесь нечто похожее. Зеркало показывает, что некая часть меня хочет видеть. С тобой то же самое. Он не показывает искреннее, самое сокровенное, самое важное. Просто что-то, над чем ты сам прямо сейчас не думаешь. Нечто слегка забытое, похороненое за бытом. Думаю, найдется идиот, которому оно покажет какой-нибудь подарок, о котором договаривались много лет назад, и его все еще не подарили.       — Что-то вытесненное? — предположил Люциус, касаясь острых граней стекла на месте удара.       — Вероятно, — отозвался он, продолжая размышлять. — Вот только в подобных вещах важен контекст, и я вижу их странно. Они будто… рады меня видеть? Не знаю, как объяснить их выражения лиц. Вряд ли хоть когда-то в своей жизни Поттеры способны были бы смотреть так на меня. Как будто это чье-то другое желание. Как будто это…       — Мой лорд? — вежливо уточнил Люциус после долгой паузы.       Слишком долгой, чтобы можно было рассчитывать, что он забудет о ней.       — Пора возвращаться за стол.

      ***

      К ужину Нарцисса явилась во всем своем великолепии. Идеально отглаженная мантия, прическа ведьмы, которая не меньше часа колдовала, прежде чем показаться на людях. Образ дополняла ее сестра, с синяками под глазами в мятом платье, и зять, которого можно было определить одним словом «измотанный».       Втроем они сели напротив Люциуса. Занимать место во главе этого странного стола родственников, готовых выцарапать друг другу глаза от малейшей искры, было редким развлечением. Обычно каждый из присутствующих по какой-то причине избегал другого.       — Мой лорд, — вразнобой поприветствовали они, кто-то приподнялся, кто-то встал в ожидании, пока он займет место.       Люциус продолжил пить сидя. Наличие бокала возле его бутылки было скорее украшением, потому что судя по состоянию — этих бутылок в стакан поместилось больше, чем способно было вместить в себя не расширенное магией пространство.       — Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, обращаясь к Нарциссе.       — Благодарю вас, мой лорд, — невпопад ответила Белла.       Ее мужу и ее сестре одновременно стало неловко, но она не заметила ни одного, ни другую.       Они ели молча. Нарцисса бросала недовольные взгляды на пьяного супруга, Белла — будто ждала нового комплимента. Родольфус торопливо ел все, до чего мог дотянуться, игнорируя переглядывания ведьм. Люциус пил.       Весь день он провел в столовой, и менялись только закуски, бутылки и освещение за окном. Как будто его целью было запить сегодняшнее утро.       — Как дела в Хогвартсе? — спросил Люциус у Беллатрисы, когда принесли чай. Всем, кроме него, вероятно, из-за того что менять бокал на кружку он не хотел.       — С твоим ненаглядным все в полном порядке, не волнуйся так, — Белла игриво подмигнула Люциусу. Тот — просто сделал еще один глоток.       — Ты говорила, что есть новости о Северусе, — нужно было слегка подтолкнуть ее в нужном направлении, но не переборщить, иначе поток энтузиазма и лишних деталей пришлось бы смывать Пыточным.       — Один надежный информатор подслушал их разговор с директором, — она изящно поправила прядь волос и начала накручивать на палец.       — О чем они говорили? — Пыточное не входило в меню, но если так пойдет дальше…       — О том, что старику нужно зелье от проклятья, — нарочито небрежно ответила Белла. — Будто без этого зелья он не протянет долго. Нюниус не рассказывал вам об этом, мой лорд?       — Наши разговоры с Северусом тебя не касаются, — отрезал он, ощущая, как возвращается утренний комок раздражения.       Он чувствовал, чего она хочет. Занять место, которое у нее было, когда он был жив в прошлый раз. Пролезть в его спальню, в его записи, в его планы.       Или это изменилось?       — Идем, я хочу кое-что показать тебе.

      ***

      Небрежно убранные в хвост на затылке локоны опускались на открытые плечи, спину, шею, грудь. В осколках артефакта Беллатриса сияла тонкой уязвимой кожей, улыбалась влажными алыми губами. Черные глаза выделялись среди зеленой массы затягивающими воронками. Каплями зелья живой смерти.       — Что ты видишь? — спросил он буднично. От нее стоило скрывать даже намеки. В отличие от Люциуса, она подхватывала даже те детали, которые сам он предпочитал оставлять без внимания. Сиюминутную идею, эмоцию, желание…       — Зеркало, — она растерянно хлопнула глазами. При нем она бывала удивительно искренней.       — Что ты видишь в зеркале? — уточнил он.       Пусть там будет еще одна смерть. Тогда все очень просто: зеркало создано для предостережения от излишней инициативности. Оно любым способом заставляет смотрящего задумываться о смерти, а учителя или родители могут направить эту фантазию в подходящее моменту русло.       — Там… ребенок? — Белла выглядела удивленной.       — Как он выглядит?       Может быть, зеркало как-то связано с Поттерами? Они когда-то изобрели… какое-то зелье, и вполне могли создать для рекламы барахло, которое любому смотрящему напоминает об их семье.       — Она… очень похожа на… меня, — у Беллы дрожала челюсть.       Она редко плакала. Мало что могло растрогать ее. Уж точно не отражение чужого ребенка.       — Твоя сестра? — уточнил он.       — Нет, мой лорд, это… — она провела ладонью по животу. — Это… моя дочь. Наша, — она обернулась к нему и тут же опустила взгляд. — Простите. Я… простите, я никогда бы. Я… оно, должно быть, сломано. Зеркало. Оно ведь разбито.       — Расскажи об этой девочке, — он подошел ближе, приподнял голову Беллы за подбородок. — Ты видела ее раньше?       — Нет, — Белла помотала головой, ее короткое «нет» было удивительно искренним, самым искренним из всего, что произошло с ним за день. — Нет, но я… хотела бы.       Она закрыла глаза, из уголков потекли по щекам слезы. Они пробирались к подбородку, оставляя в дорожной пыли, налетевшей на фарфоровое лицо, светлые неровные линии.       — Тебе недостаточно меня? — спросил он.       В распахнутых от ужаса глазах было предвкушение боли.       Пусть зеленые глаза в зеркале смотрят внимательно, как много он подарил им. Быструю, легкую смерть. Не совсем то, о чем просил Северус, но гораздо больше, чем получила за свою наглость Беллатриса.

      ***

      По ночам в поместье было так тихо, что первые дни он проверял заклинаниями, не покинули ли хозяева собственное жилье, пока он лег отдыхать.       Нет, они были на месте. Нарцисса — в своей комнате, окруженная книгами, дневниками, фотографиями, письмами знакомых. Люциус — в кабинете, недалеко от столовой. С бутылкой в руке или где-то между сном и опьянением.       Комната с разбитым зеркалом все еще не была заперта. Ноги сами принесли его к осколкам на полу. Он взял один и поднес на ладони ближе к лицу.       Зелень обжигала. Смертельное проклятье, быстрое, безболезненное. Вспышка — небытие.       Много лет назад, блуждая по теням, он вспоминал момент, когда выбрал заклинание.       Милосердие.       Желание прислушаться к просьбе молодого волшебника, который предложил так много.       «Он молод, но талантлив, мой лорд», — короткая характеристика от Люциуса. Волшебника, который называл «бездарностью» даже опытных Пожирателей, которых приходилось отправлять в бой несколько раз за день.       Не нужно было слушать его.       Не нужно было слушать их.       Не нужно было поддаваться минутной слабости.       Сомнению, которое превратило рядовое убийство в катастрофу.       Хорошо, что даже об этой возможности он подумал заранее.       Хорошо, что любое зеркало можно разбить.       Хорошо, что тошнотворное сострадание слетает с лица жертвы первым, после легкого Пыточного и почти дружеского Инкарцеро.       Зафиксировать, чтобы жертва сама не вывихнула себе руки и ноги.       Причинить только боль, без непоправимого ущерба для тела.       Разве это не милосердие?       Разве это не лучше той жалости, которая делает из любого жертву?       Зеленые глаза в отражении продолжали смотреть на него.       Продолжали любить его.       Покровительственно, не замечая той жестокости, которую он проявил сегодня перед ними.       Казалось, он мог сделать что угодно, любую глупость. Выходку, за которую Филч подвесил бы за большой палец. Убить, предать, обмануть… А они все равно смотрели бы так. Без укора, без злости, без тени раздражения. Готовые принять любым.       Уставшим, разбитым.       Слабым.       Он подошел к зеркалу и с силой ударил кулаком.       Вот чего они хотели от него.       Слабости. Чтобы он позволил Лили Поттер жить, чтобы воплотил мечту Беллатрисы Лестрейндж. Чтобы не возвращался из небытия. Чтобы остался возле чужой колыбели, смирился, отпустил тонкую нить, связавшую его с осколками собственной души.       Чтобы не поднимал головы в приюте, чтобы позволил старшим мальчишкам бросать камни в змей на болоте, чтобы пускал миссис Тук каждый раз, когда ей приспичит проверить его комнату.       Они хотели, чтобы он был приличным, смирившимся, готовым поддакивать дуракам.       Хотели, чтобы он стал частью системы, которая заставляла сильных прятаться в тени слабых, а слабых возводила на посты Министров и директоров школ.       — Вы умерли, — прошептал он отражениям чужих глаз. — Я — выжил.       Пусть смотрят. Из уголков осколков зеркал, с поверхности водной глади, из бликов в чужих глазах, отражающих пламя. Пусть видят, что они больше не способны сделать ничего, а он доведет свой план до конца. Неважно, сколько раз придется возвращаться в несуществование и выползать обратно. Он справится, потому что все остальные, глядя на этот завораживающий взгляд, полный любви, опускают руки, а он способен отказаться от него. Разбить. И продолжить делать то, что позволит жить в мире, где твоя сила не становится твоей слабостью.       Люциус стоял возле выхода из комнаты. В его руке не было бутылки, но запах в коридоре намекал и на сорт вина, и на количество выпитого.       — Если хотите, я просто сожгу эту комнату, мой лорд, — предложил он, с трудом фокусируя взгляд на двери.       — Просто избавься от зеркала, Люциус. Оно отвлекает.       — Рад помочь, мой лорд, — ответил Люциус.       О, он не был «рад». Это было отражением радости — его полной противоположностью. Ему поперек горла была мысль, что после всего, через что они оба прошли, теперь он мог быть полезен тем, что выбросит на помойку сомнительный артефакт.       — Попробуй сделать вид, что рад моему возвращению, — он пошел прочь по коридору. Перед завтрашним днем нужно хотя бы попытаться отдохнуть.       — Как прикажете, мой лорд, — «отражение» подобострастия. Брошенная в спину издевка от человека, который когда-то действительно готов был на все.       Плевать. Можно изменить мир в одиночку. Осколки чужого прошлого не могут всерьез противостоять тому, что он приготовил.