Перерождение: внезапная ясность

Линь Цзинчжэ выпала редкая возможность увидеть ту самую группу ещё совсем «сырых» молодых актёров. Съёмки рекламы проходили в одном из павильонов киноуниверситета Яньши. В те годы индустрия развлечений на материке ещё толком не развилась — почти все ресурсы стекались в тогдашний на пике Гонконг. Перерой весь Яньши — и то едва ли найдёшь приличные площадки для съёмок. Как Гао Шэн всё это провернул — неизвестно, но киноуниверситет почти без сопротивления дал добро. С актёрами — тем более никаких проблем. Гао Шэн подписал контракты с несколькими ведущими актёрами — и на всё это не ушло даже пятидесяти тысяч! Когда Линь Цзинчжэ увидел цифры в ведомости, у него возникло ощущение какой-то нереальности происходящего. А когда он приехал на площадку — это чувство стало ещё сильнее. Огромный павильон кипел работой. Гао Шэн вместе с костяком своей «группы по интересам» буквально горел энтузиазмом. Недавно, при поддержке Линь Цзинчжэ, его компания официально зарегистрировалась — «Гао Шэн Реклама», с уклоном в креатив и маркетинг. Сам Линь Цзинчжэ в этой сфере разбирался слабо и почти ничем не помог — первую команду Гао Шэн собрал сам, прямо из своей тусовки, исследования рынка они тоже провели самостоятельно. Единственное, где Линь Цзинчжэ реально вложился — это деньги. И те двести тысяч уставного капитала «Гао Шэн Рекламы» — почти полностью были его. Гао Шэн, конечно, не мог просто так взять эти деньги. Сколько бы Линь Цзинчжэ ни отказывался, он всё равно выделил ему довольно крупную долю в компании в качестве возврата. После той истории с У Ванфэем и Лян Пи он многому научился. Например — когда дело касается денег, какими бы хорошими ни были отношения, даже родные братья должны считать всё чётко. Слова вроде бы звучат приземлённо, даже по-торгашески, но только те, кто через это прошёл, понимают их правду. И чем больше он ценил дружбу с Линь Цзинчжэ, тем меньше хотел хоть в чём-то его обделить или воспользоваться. «Гао Шэн Реклама» в отрасли была, по сути, одной из первых, кто «попробовал краба» — первопроходцы, без прецедентов, без дорожной карты. Им оставалось только на ощупь переходить реку, ступая по камням. Но быть первыми — не так уж просто. В ближайшее время он и его костяк — кучка студентов — со стороны вообще выглядели как дети, играющие в «бизнес». На рынке в те годы почти ни у одной местной компании даже не было понятия о рекламе. Поэтому, кроме уже ведущегося проекта по закреплению «Фэйфань Соуча», их «Хайтан Доуцзян» стал первым по-настоящему серьёзным заказом с момента основания. Все участники собрались как на войну. Каждый вышел на поле — и делал всё, чтобы довести каждую мелочь до идеала. Линь Цзинчжэ посмотрел в сторону съёмочной площадки. Там собрались почти одни только молодые ребята — в среднем лет по двадцать. Гао Шэн передал ему сценарий и, идя рядом, пояснил: — Режиссёра я через знакомого нашёл. Отличник с режиссёрского факультета киноуниверситета. Ещё не выпустился, но говорят, уровень хороший. Рекламу точно потянет. Он на секунду замялся, будто боялся, что Линь Цзинчжэ останется недоволен, и поспешил добавить: — Мы сначала обсуждали вариант — может, пригласить какого-нибудь известного режиссёра из Гонконга. Но потом на нескольких совещаниях эту идею зарубили — слишком дорого. Поэтому и взяли студента. Тем более он как раз скоро выпускается и хочет использовать нашу рекламу как дипломную работу. За съёмку берёт только «за труды» — две тысячи. Линь Цзинчжэ по внешности сначала не узнал, но стоило открыть сценарий — и там снова всплыло имя, от которого у любого ухо бы дрогнуло. Лян Сунь. Даже он, человек, у которого кроме работы в жизни почти ничего нет, слышал это имя. Практически каждый год на корпоративных новогодних просмотрах фильмов крутили его работы. Тот самый будущий режиссёр с весом в двести кило — герой вечных тем вроде «время — это нож мясника» и «как это — раньше быть красавчиком». Линь Цзинчжэ столько раз видел его в интервью уже «в теле», спокойного и расплывшегося, что сейчас, глядя на этого худого, с меланхоличным взглядом, длинноволосого, утончённого парня — почти не верил, что это один и тот же человек. Актёры на площадке тоже сильно отличались от своих будущих версий. Пусть не так кардинально, как Лян Сунь, но время всё равно не щадит никого. Из всей этой группы Линь Цзинчжэ почти каждого мог назвать по имени. Особенно те четверо в центре — два парня и две девушки. В будущем именно они станут ядром самой влиятельной «средней генерации» материкового кино: награды, хиты, бешеная популярность. Любой их чих будет разноситься по фанатским сообществам и всей стране как гром. А сейчас… Эти будущие суперзвёзды, лица люксовых брендов и международных рекламных кампаний, стояли с зажатыми руками, с явным волнением новичков, впервые снимающихся в рекламе — и аккуратно держали банку соуса из «Хайтан», как будто это не соевая паста, а какая-нибудь лимитированная серия дорогих часов. Линь Цзинчжэ: … Он почувствовал сильное чувство диссонанса. И какое-то необъяснимое ощущение абсурда. Реклама в Китае девяностых вообще была довольно топорной — в основном это был метод «вцепиться зрителю в уши и орать название бренда», чтобы вбить в голову насильно. То, что делали Гао Шэн и его команда — уже считалось чем-то свежим: они даже сценарий прописали. Говорили, идея принадлежала какой-то девчонке из их команды — с «разогнанным мозгом». Она предложила, чтобы актёры снимались в костюмах из того самого сериала, который вот-вот выйдет. Восемь симпатичных молодых актёров выстроились в ряд, все в древних костюмах, реквизит — как из исторической драмы. Серьёзно смотрят в камеру — и хором: — Соус доубань! Выбирай «Хайтан»! …блядь. Линь Цзинчжэ прикрыл лицо ладонью, потер лоб и отвернулся: — Тут душно. Пойдём, пройдёмся. Гао Шэн, разумеется, даже не подозревал, что эта реклама, которой они сейчас так гордятся, в будущем может стать для этих будущих суперзвёзд вечным источником кринжа на всю жизнь. Он был полностью поглощён амбициями — хотел сделать своё дело. Даже выйдя из павильона, он не отпустил тему работы: — На фабрике уже начали движение. Ван-цзун пригласил юристов из «Дафачжань Чжизао», готовят иск. Линь Цзинчжэ кивнул. Тот «старый бренд» продавал доубань дешево и с бешеной скоростью захватывал низший сегмент рынка. Такая грязная конкуренция вынудила «Хайтан» временно отложить первоначальный план. И с личной, и с деловой точки зрения Линь Цзинчжэ не собирался это проглатывать. Будущий китайский рынок во многом и стал таким диким именно из-за таких «первопроходцев-бандитов». В те годы юридическая неграмотность была повсеместной — даже крупные бизнесмены редко защищали свои права: то ли ленились, то ли просто не понимали. Это было плохо. Очень плохо. Стоило первым беспринципным типам попробовать — и остальные начинали шевелиться. Если не задавить эту гниль в самом начале, потом она расползётся по всему рынку. И тогда пострадает не только «Хайтан Доуцзян», а вообще весь бизнес в стране. Но он прекрасно понимал: этим решением он заденет чужие интересы. И сопротивление будет серьёзным. Насколько он вообще силён? Хватит ли ему, чтобы тягаться с такими людьми? Он не знал. Но в пределах того, что он может — он должен оставить в этом времени хоть что-то. Гао Шэн задумался и спросил: — Ты отчёты за новый квартал от У Ванфэя видел? Во втором полугодии «Фэйфань Соуча» просто взлетела — трафик растёт как на самолёте, каждый день выше. И не только это — за последние месяцы в Яньши новых интернет-компаний открылось больше, чем за все предыдущие годы. Форумы, сайты — всё лезет как грибы. Наш отдел продвижения уже зашивается. Техотдел с начала года пилит новый проект. По словам У Ванфэя — максимум к середине следующего года их соцсеть выйдет на рынок. — Он со мной это обсуждал, — спокойно ответил Линь Цзинчжэ. — Я полностью за. Ты тоже включайся по максимуму. Гао Шэн усмехнулся. Он был выше Линь Цзинчжэ — легко дотянулся рукой до его головы и поправил выбившийся из-под пальто шарф. В нём уже чувствовалась взрослая уверенность: — Не переживай. Я хоть и открыл рекламную компанию, но «Фэйфань» не брошу. По нашим данным, во втором полугодии скорость распространения персональных компьютеров в Яньши резко выросла. Уже в сентябре начали подавать заявки на лицензии для интернет-кафе. Вот это уже Линь Цзинчжэ зацепило. Он вдруг отчётливо почувствовал: эпоха, которую он знал, начинает проступать. Появление интернет-кафе — это точка старта. Начало эпохи интернета. После 92-го в таких городах, как Яньши, они начнут расти как грибы после дождя. Игры войдут в жизнь обычных людей. А через несколько лет — с подключением к сети — индустрия взорвётся, начнёт расти с бешеной скоростью, проникая во все уголки мира. — «Фэйфань» — это будет огромный пирог, — продолжил Гао Шэн. — Лян Пи уже планирует. Если темпы сохранятся — раунд A максимум после релиза соцсети в следующем году. У Ванфэй и Лян Пи близки, ты будь осторожен. Я, конечно, не думаю, что они что-то мутят… но люди — вещь тёмная. Сейчас «Фэйфань» уже оценивают больше чем в пятьсот тысяч. А после запуска соцсети цена может взлететь. Пойдёт разводнение долей — тебе нужно держать ухо востро. Сейчас роль Гао Шэна в «Фэйфань» была как якорь-стабилизатор Линь Цзинчжэ. Пока он там — никто из старой команды не рискнёт перегнуть палку ради Лян Пи и У Ванфэя. И действовал он быстро. Из «просто технаря» он вырос до человека, который контролирует почти весь операционный отдел компании. Все понимают, кто он и зачем он там — но убрать его невозможно. Когда он открывал «Гао Шэн Рекламу», Лян Пи, наоборот, испугался, что тот уйдёт — и специально выделил ему 3% акций, лишь бы привязать его к «Фэйфань». А Гао Шэн… Гао Шэн впервые почувствовал вкус борьбы с небом, с землёй, с людьми. И это оказалось куда интереснее, чем учёба и программирование. Он отличался от Чжоу Хайтана — мелких расчётов у него с детства хватало, и, глядя на его пышущую самоуверенностью физиономию, Линь Цзинчжэ словно видел того самого через десять с лишним лет — хитрого, дальновидного типа; к счастью, в этой жизни сцена, на которой он и Чжоу Хайтан развернутся, уже полностью изменилась, и пока они не полезут на рожон, Линь Цзинчжэ не придётся переживать, что всё закончится тем же — разрушенной семьёй и гибелью. В душе у него промелькнуло лёгкое удовлетворение — как у старого отца, наблюдающего за ребёнком, которого сам вырастил. Гао Шэн улыбнулся, встретившись с ним взглядом, и протянул руку, стряхивая с его головы упавшие снежинки: — У тебя выражение лица какое-то странное. Линь Цзинчжэ не мог облечь свои чувства в слова, он лишь улыбнулся и перевёл тему: — Кстати, а Хайтан почему с вами не пришёл? Гао Шэн расхохотался: — Да не вспоминай ты его, у него сейчас жизнь — сплошной ад; мы же ещё при подаче документов его уговаривали не выпендриваться, а он упёрся и пошёл за мной, а теперь на втором курсе решил переводиться, а у нас перевод — это тебе не шутки: нужно в тройке лучших по группе быть, плюс куратор мозг выносит, так что он сейчас из библиотеки вообще не вылезает — где ему по съёмкам шляться; я перед тем как ехать, спросил его — он сказал, что занят по уши и не до того, чтобы смотреть на каких-то там «маленьких звёзд», вот если бы мы Ли Сюэли позвали — тогда другое дело. Линь Цзинчжэ лишь улыбнулся, ничего не говоря — «маленькие звёзды»? Как только выйдет «Легенда Цзянху», эти «маленькие звёзды» моментально взорвутся, и тогда ему, пожалуй, кусок в горло не полезет от сожаления. Но вообще идея с переводом на другой факультет — это ведь тоже Линь Цзинчжэ ему подсказал: тогда, в выпускном классе, Чжоу Хайтан вообще не хотел учиться, и только под его давлением — полушутя — пошёл с Гао Шэном в один университет и на одну специальность; Гао Шэну компьютерные науки действительно подходили — он сразу в языке C (язык програмирования) как рыба в воде оказался, а вот Чжоу Хайтану пришлось тяжело: голова у него не такая шустрая, сначала казалось интересно, но по мере усложнения программы он начал отставать. Как раз тогда появился завод «Хайтан», и Линь Цзинчжэ предложил ему перевестись на менеджмент — чтобы после выпуска помогать матери. Факультет менеджмента в Университете Утун в Яньши считался довольно сильным, Чжоу Хайтан подумал и начал в этом направлении пахать. Он сам понимал свои пределы — не тот человек, который создаёт с нуля, по характеру и способностям он больше для того, чтобы удерживать и развивать уже имеющееся. А вот Гао Шэн был совсем другим — амбиции через край, ему не терпелось отхватить свой кусок мира, и он снова заговорил о Лян Суне, назвав его очень толковым парнем своего поколения. — У него есть уровень, — сказал Гао Шэн, — он мне пару сценариев показывал, и все довольно годные — лёгкие, с юмором, про жизнь; реклама и медиа — это одна сфера, и если так пойдёт, мы с индустрией развлечений ещё не раз пересечёмся, я подумываю с ним на долгосрок завязаться. — Я не против, — люди сейчас, может, и не понимают, какие деньги крутятся в индустрии развлечений, но Линь Цзинчжэ, переживший эпоху «развлекаловка — всему голова», прекрасно знал, какие там прибыли, и понимал, что если заранее заложить фундамент с будущими гигантами — это даст больше плюсов, чем минусов, а вложения окупятся очень быстро, — Не стесняйся, если есть хороший проект — жми до конца, не хватит денег или будут проблемы — сразу ко мне. — Да я с тобой церемониться, что ли, буду? — Гао Шэн улыбнулся и сжал его щёку, а потом взгляд у него упал на запястье, выглядывающее из-под рукава — там было намотано сразу две чётки, в сумме оборотов семь-восемь. Переливающийся, прозрачный блеск турмалина его даже ослепил на секунду, и он вдруг вспомнил: — Кстати, я от тёти Чжоу слышал ты встречаешься? Это когда успел? Линь Цзинчжэ с самого начала не рассчитывал, что мать Чжоу будет держать язык за зубами, но вопрос Гао Шэна всё равно поставил его в тупик; он серьёзно задумался и неуверенно ответил: — Ну… где-то больше года? — «Где-то»? Ты сам не помнишь, сколько уже встречаешься? — Гао Шэн со смехом толкнул его. — И ещё столько времени молчал — это уже перебор. Линь Цзинчжэ и сам не знал, как это объяснить, поэтому смог лишь неловко усмехнуться пару раз; расспросы Гао Шэна поставили его в тупик, и, по правде говоря, он вовсе не пытался ничего скрывать — о том, что уже больше года состоит в отношениях, он сам только что узнал… от второй стороны. Чистейшая нелепица, абсурд на ровном месте. — Эти чётки вообще не в твоём стиле, — Гао Шэн провёл пальцами по гладким округлым бусинам, — она подарила? Линь Цзинчжэ кивнул: — Да, он верующий, буддист. — Редко встретишь, но это хорошо, буддисты мягкие по характеру, — настроение у Гао Шэна стало немного сложным; Линь Цзинчжэ с детства был замкнутым, не любил контактировать с внешним миром, а за последние годы вдруг резко изменился, да ещё и в отношения вступил — он искренне радовался за него, но одновременно чувствовал странную потерю, словно с любовью выращенный им саженец вдруг выкопали и унесли на чужую выставку; он вздохнул, но взгляд остался мягким, — как-нибудь приведи её, я тоже хочу познакомиться. Линь Цзинчжэ кивнул, но ничего не сказал. Он подумал: вы уже знакомы, просто сами об этом не догадываетесь. ****** Ши Наньсин был из тех, кто сказал — сделал, к тому же ему ещё нужно было параллельно заниматься делами с выращиванием и сбытом «товара» на юге, поэтому времени болтаться в Яньши у него не было. Он с самого начала презирал эти мелкие делишки Ци Кая — и пахоты много, и ограничений куча, а прибыль так себе; после того как он отвёл фокус от морских маршрутов в Цюньнани, его внимание переключилось на приграничные районы юго-западной провинции — через связи в одном из пограничных государств он взял в аренду несколько сотен гектаров горных земель, чтобы выращивать кое-что, о чём лучше не распространяться. Разумеется, дома он об этом не говорил — семья Ши и старик Ци хоть и позволяли ему многое, но были трусливы, максимум на что их хватало — это мелкая контрабанда, поэтому из всех близких только Ци Кай знал, чем он на самом деле занимается. В глубине души Ши Наньсин немного презирал Ци Кая — жадный, глупый, ещё и мнётся вечно; когда деньги зарабатывать — он первый, а как дело доходит до того, чтобы наехать на Линь Цзинчжэ — сразу куча отговорок. Если бы не тот факт, что почти вся прибыль от прежней контрабанды у Ши Наньсина сгорела вместе с обрушившейся морской линией в Цюньнани, а выращивание «товара» на начальном этапе требует огромных вложений, он бы и рядом с Ци Каем не стоял. В последние дни из-за разногласий по поводу того, трогать ли Линь Цзинчжэ, их отношения уже не были такими тесными, как раньше — даже на общих встречах они перестали держаться вместе. Ши Наньсин переключился на Сяо Чи — с бокалом в руке он подошёл, выпил с ним несколько раз, а затем как бы между делом уселся рядом. Глядя на его сдержанную, надёжную манеру, он невольно вздохнул: если говорить о партнёрах, Сяо Чи в сто раз надёжнее Ци Кая, и будь у него желание работать вместе, у Ци Кая вообще не осталось бы места; в бизнесе никакие родственные связи ничего не стоят — только выгода имеет значение, и он искренне хотел перетянуть Сяо Чи на свою сторону. Он был старше по статусу, поэтому Сяо Чи и Ху Шаофэн, следуя обращению Ци Кая, называли его «дядя Ши», и потому, когда он сел рядом, прогнать его напрямую было неловко — пришлось делать вид, что всё нормально, и поддерживать светскую беседу. Пока Ши Наньсин вот так сближался, краем глаза он уже обшарил весь стол, каждый уголок, и будто невзначай спросил: — А где господин Линь из «Шиюй Дичань»? Я хотел бы с ним выпить. Линь Цзинчжэ звонил, говорил, что немного задержится из-за дел, поэтому Сяо Чи спокойно ответил: — Он ещё не приехал. — Ого, это же встреча, которую ведёт ваша «Сюньчи Дичань», а он так опаздывает — нехорошо как-то, — Ши Наньсин покачал головой с видом осуждения, — когда придёт, надо будет заставить его выпить три штрафных. Сяо Чи уловил в его словах лёгкую враждебность по отношению к Линь Цзинчжэ и невольно нахмурился: — Пустяки. Ху Шаофэн, опасаясь, что они сейчас сцепятся, поспешил вмешаться: — Да кто вообще рискнёт штрафовать Линь-цзуна, дядя Ши, вы шутите, ха-ха-ха… Неужели настолько оборзел? Ши Наньсин уловил, как выражение лица Сяо Чи стало куда тяжелее и серьёзнее, чем ещё пару минут назад во время непринуждённой болтовни, и про себя усмехнулся: значит, не так уж тебе всё равно. К тому же на руках у него было немало «внутренней инфы», и он всё сильнее убеждался в собственных догадках. В бизнесе иногда лучший способ завоевать доверие — это приоткрыть свои карты и обозначить позицию. Поэтому он даже не стал ничего маскировать, а прямо высказался: — Это вы просто мягкие и терпеливые. По-хорошему, таких, как он, баловать нельзя — совсем уже берега попутал. Какой-то понаехавший Линь, мелкий хрен с горы, сколотил лавочку — и уже возомнил себя кем-то великим? Ху Шаофэн: «…?» Дыхание Сяо Чи чуть потяжелело, он нахмурился и уставился прямо в глаза Ши Наньсину. Задело? Ши Наньсин мгновенно уловил эмоцию, скрытую за этим острым взглядом, и внутренне усмехнулся, но вслух продолжил с видом полной искренности: — Эти выходцы из низов вообще без понятий. Мы, люди из одного двора, должны держаться вместе, особенно снаружи. Ху Шаофэн, глядя на мрачное лицо Сяо Чи, уже почти трясся, думая: Ши Наньсин что, под чем-то? С чего он вообще приперся сюда и несёт весь этот бред? Хочешь обосрать Линь Цзинчжэ — да пожалуйста, но ты кому это говоришь? Обязательно было лезть с этим к Сяо Чи? Не видишь, у него лицо уже чернее тучи? Ши Наньсин же, видя у обоих выражения, будто у них накопилось море злости, наоборот только сильнее расслабился, уверенный, как старый лис: — Я вам по-честному скажу: я давно не перевариваю ни «Шиюй Дичань», ни этого Линь Цзинчжэ. Смотрю, как он скачет — аж бесит. Сяо Чи наконец заговорил, прищурившись и пристально разглядывая его: — Вот как? Ши Наньсин спокойно выдержал этот взгляд, полный скрытого смысла, и вместо ответа лишь многозначительно замолчал, качнув головой с видом «ну вы и сами всё понимаете». В этот момент двери зала открылись, и знакомые лица дружно потянулись к входу; оттуда донеслись приветствия и обмен любезностями. Ши Наньсин, держа бокал, уставился в ту сторону — наконец появился Линь Цзинчжэ, рядом с Дэн Май, с улыбкой здоровался и чокался с окружающими. Взгляд Сяо Чи тоже прилип к этой точке — в его зрачках будто вспыхнули два горячих пламени, и он не отрывался ни на секунду. Честно говоря, такой вид Сяо Чи пугал Ши Наньсина, но раз направлено это было не на него — даже приятно смотреть. Линь Цзинчжэ, проходя в зал, хотел было поздороваться с Сяо Чи, но неожиданно заметил Ши Наньсина; с этим человеком он раньше почти не пересекался, поэтому вёл себя предельно вежливо — улыбнулся и кивнул: — Господин Ши. Ши Наньсин тут же расплылся в тёплой улыбке, поднял бокал и даже шагнул вперёд пожать руку: — Господин Линь, вы, конечно, заставили себя ждать — я уж заждался. Как-никак перед ним глава «Шиюй Дичань», да ещё с ключевыми проектами в руках — стратегически Ши Наньсин мог его презирать, но тактически игнорировать не смел; он хотел подставить Линь Цзинчжэ — да, но внешне всё должно выглядеть идеально: чем дружелюбнее сейчас, тем удобнее потом воткнуть нож в спину. Поэтому его дружелюбие было безупречным — Линь Цзинчжэ даже слегка растерялся; они обменялись парой вежливых фраз, и перед уходом Ши Наньсин лишь бросил Сяо Чи взгляд — полный молчаливого взаимопонимания. Отойдя на пару шагов и скрывшись за толпой, он обернулся — и, как и ожидал, увидел: лицо Сяо Чи, обращённое к Линь Цзинчжэ, стало ещё мрачнее, чем было до этого. Ши Наньсин взял с проходящего подноса бокал шампанского и с удовольствием сделал глоток, наслаждаясь картиной. Линь Цзинчжэ проводил его взглядом, не понимая, что к чему, и, повернувшись к Сяо Чи, улыбнулся: — Этот господин Ши, оказывается, довольно приветливый. Ху Шаофэн выглядел так, будто хотел что-то сказать, но не решался, а Сяо Чи просто мрачно фыркнул. Линь Цзинчжэ нахмурился, переводя взгляд с одного на другого: — Что? Ху Шаофэн, бросив взгляд на лицо Сяо Чи, неловко сказал: — Ты просто не знаешь, что он про тебя только что при нас нёс. — И что же он сказал? — Линь Цзинчжэ вспомнил, что при их прошлых встречах тот вёл себя вполне дружелюбно, и потому искренне удивился. Сяо Чи так разозлился, что даже дыхание стало тяжёлым: — Чёрт бы его побрал, он сказал, что ты берега не видишь, что ты мелкий выскочка, что ты из грязи вылез, что правил не знаешь, и что давно тебя терпеть не может. Линь Цзинчжэ: «???» Он был уверен, что у него с Ши Наньсином никаких конфликтов не было. Ошарашенно обернувшись, он стал искать того взглядом — и вскоре наткнулся на него в толпе неподалёку: Ши Наньсин как раз с кем-то разговаривал, но, видимо, почувствовал его взгляд, поднял голову — их глаза встретились, и на его лице тут же расцвела тёплая, почти лучащаяся улыбка, он даже поднял бокал в его сторону. Линь Цзинчжэ: «……» Он натянул фальшивую улыбку и тоже приподнял бокал в ответ; атмосфера между ними выглядела до невозможности дружелюбной, но, отвернувшись, он с трудом подобрал слова: — Он вообще нормальный? Или у него с головой что-то? Сяо Чи всё ещё был в бешенстве, лицо мрачное, как грозовая туча, а Ху Шаофэн только беспомощно пожал плечами: — Да кто его знает… Вскоре Линь Цзинчжэ начал замечать, что Ши Наньсин стал слишком часто мелькать в его жизни — тот появлялся почти на каждом мероприятии, где он бывал, явно не подозревая, что его «настоящую сторону» уже раскусили, и каждый раз вёл себя так, будто они с Линь Цзинчжэ родные братья — чем ближе, тем лучше. Линь Цзинчжэ не понимал, чего тот добивается, поэтому и не спешил вскрывать карты и рвать отношения, а лишь по возвращении домой делился странностями с Сяо Чи: — Сегодня днём опять столкнулся с Ши Наньсином — он меня полчаса не отпускал, всё про какие-то проекты рассказывал, север города, здание на Второй школе, и так расхваливал, что чуть ли не на небеса вознёс. Сяо Чи, закончив мыть пол, стряхнул выглаженную Линь Цзинчжэ одежду и повесил её в гардероб, холодно фыркнув: — А утром он мне про тебя гадости рассказывал. — И что на этот раз? — Линь Цзинчжэ даже остановился с утюгом в руке. — Сказал, что ты зазнался и кругозор у тебя никакой, — с раздражением ответил Сяо Чи. — У него вообще с головой всё в порядке? — за это время Линь Цзинчжэ уже выслушал от Сяо Чи и Ху Шаофэна полный список всех возможных обвинений, которые только можно было придумать — и все от Ши Наньсина, при этом сам он в лицо изображал безупречную дружбу; иногда, разговаривая с ним, Линь Цзинчжэ, глядя на эту улыбку, чувствовал, будто у него раздвоение личности. Он выдернул вилку из розетки, убрал утюг и, заодно обняв Сяо Чи за шею, чмокнул его в губы, отвлекая: — Да ладно, не злись, я же не злюсь — тебе-то чего беситься? Если бы Сяо Чи не хотел выяснить, что именно задумал Ши Наньсин, он бы уже давно кому-нибудь врезал. Он аккуратно расправил пиджак на вешалке: — Мне бабушка днём звонила, сказала, чтобы мы почаще домой приезжали — родители опять улетели в командировку. — Ну тогда завтра съездим к ней, — после того как их отношения окончательно прояснились, Линь Цзинчжэ ещё несколько раз бывал у Сяо дома, и постепенно привык к этим визитам; возможно, из-за того что он с детства рос с дедушкой, ему легко находился общий язык с пожилыми — со стариком Фаном он уже хорошо сблизился, а бабушка Сяо, хоть во время молитв и становилась серьёзной, в остальное время была вполне приятной в общении. Бросив взгляд, он тут же заметил знакомую вещь — с головной болью вытащил вешалку из шкафа: — Какой уже месяц на дворе, убери ты эту кожанку, замёрзнешь ещё насмерть. Но Сяо Чи упрямо выхватил куртку у него из рук: — Дома можно носить. — Дома тебе не жарко, что ли? — Линь Цзинчжэ с самой осени смотрел на эту куртку и уже видеть её не мог, — давай сменим стиль хоть немного. Сяо Чи снял кожанку с вешалки и одним плавным движением накинул на себя, сзади обнял его и чмокнул в щёку: — Это ты мне подарил. С этими словами он, совершенно серьёзный, поправил куртку и ушёл смотреть телевизор. Линь Цзинчжэ: «……» Он вообще-то хотел объяснить… но, глядя на Сяо Чи, почему-то не смог — рука не поднялась. Сумерки сгущались, и когда в гостиной на первом этаже закончились «Новости» и прогноз погоды, зазвучала мелодия. Линь Цзинчжэ сидел за столом так, что видел экран телевизора, и, услышав этот до боли знакомый, в будущем затёртый до дыр саундтрек, сразу замер с палочками в руке. Он резко поднял голову — на экране действительно мелькнули те самые знакомые, ещё юные лица. После стольких дней ожидания реклама прошла цензуру — и «Легенда о Цзянху» наконец вышла в эфир! «Легенда о Цзянху» была костюмированной драмой о группе молодых людей из мира цзянху — с их смехом, ссорами, дерзостью и обидами. С тех пор как в домах вообще появились телевизоры, именно такие сериалы занимали львиную долю эфира; многие известные в прошлом уся-романы уже были экранизированы — пусть и грубовато, но из-за отсутствия выбора зрители всё равно их обожали. В те годы почти всё телевидение и кино производились в Гонконге и на Тайване, актёры тоже были одни и те же знакомые лица; особенность «Легенды о Цзянху» заключалась в том, что это был материковый проект — и почти весь актёрский состав состоял из новичков. В ту эпоху у продюсеров ещё не было нормальных каналов для продвижения, поэтому станет ли сериал хитом — заранее никто сказать не мог. Линь Цзинчжэ, держа миску, досмотрел первую серию и понял, что запомнил её довольно хорошо — сюжет был плотный, динамичный, актёры, несмотря на молодость, играли по-разному, но убедительно, без неловкости; даже с точки зрения будущего, за вычетом старомодного грима и цветокоррекции, это всё равно можно было назвать отличной работой. Телевидение начала девяностых было почти пустым полем, зрителя было легко впечатлить; на фоне остальных сериалов того времени «Легенда о Цзянху» имела слишком явные преимущества — её успех был практически неизбежен. Пока он там увлечённо всё это анализировал, серия уже закончилась — но финальная песня почему-то не заиграла. Надпись «Конец серии» дрогнула пару секунд, и экран снова ожил— На нём снова появились актёры «Легенды о Цзянху» — всё в тех же костюмах, словно сюжет ещё не завершился, они кувыркались в воздухе и продолжали погоню. После ожесточённой драки злодей вырвал у героини какой-то предмет; камера приблизилась — и это оказался стеклянный флакон с чёткой надписью: «Хайтяньская бобовая паста». Линь Цзинчжэ: «……» Сяо Чи явно был в замешательстве, держа миску, он даже тихо «хм» издал. На экране драка продолжалась — бах-бах-бах, ещё немного, и появился главный герой, за пару движений уложил злодея, затем наклонился, поднял с земли выпавшую во время драки банку бобовой пасты, сдул с неё пыль и с гордым видом протянул героине. Несколько главных актёров выстроились в ряд, на лицах — полные надежды улыбки, у каждого в руках по банке бобовой пасты, и они с чувством, с расстановкой произнесли рекламный слоган: — С рисом — только «Хайтан»! Камера уходит вниз, смещается в сторону — и сбоку вдруг снова появляется тот самый злодей, которого только что должны были вынести; у его ног стоит огромная бамбуковая бадья с рисом, в одной руке он держит уже открытую банку соуса и льёт её внутрь, а другой, не выдержав, уже зачерпывает рис и жадно пихает в рот — лицо, которое в будущем миллионы фанатов будут называть «меланхоличным аристократом», сейчас всё в рисе. Сяо Чи: «？？？” Это уже перебор, серьёзно перебор — в будущем ни один актёр не стал бы так жертвовать своим имиджем. Линь Цзинчжэ дрожащей рукой прикрыл лоб: — Давай переключим, а?