Перерождение: внезапная ясность

Линь Цзинчжэ пришёл в себя, резко повернулся к Сяо Чи. Тот абсолютно спокойно выдержал его взгляд. А у него в голове — пустота. Сяо Чи тем временем почистил креветку, бросил ему в тарелку и мягко спросил: — Что такое? Да это вообще не то, что он ожидал, чёрт возьми!!! — Я… вы… он… Линь Цзинчжэ открыл рот — и не смог выдавить ни слова. Мама Сяо выглядела серьёзной. Папа Сяо молчал, но выражение лица было многозначительное. Бабушка всё ещё что-то высчитывала по лунному календарю. Даже Сяо Мяо — и та никак не возражала! …Нет, стоп. Она возразила! Сяо Мяо, покраснев ушами, тихо добавила: — Я смогу взять отпуск только после середины октября… И тут Линь Цзинчжэ как будто щёлкнуло. Он всё понял. ВСЁ. С того самого момента, как он вышел из машины — почему они всей семьёй стояли у ворот, почему у них были такие странные лица, почему мама Сяо даже не стала отказываться от подарков, почему… …почему… Два толстых хунбао в кармане и турмалиновая нить на шее вдруг стали будто горячими, обжигая даже сквозь одежду. Мама Сяо внимательно смотрела на его выражение лица — и вдруг сама нахмурилась, заметив что-то странное: — У тебя… есть какие-то свои мысли? Линь Цзинчжэ вспомнил, как он с самого входа держался уверенно, красиво, будто хозяин положения… И сейчас это всё тихо осыпалось. Внутри поднималось странное чувство — вроде радость… но больше похоже на шок. У него даже уши и шея покраснели. Он, впервые за долгое время, сбавил тон и осторожно спросил: — Вы… Мама Сяо: — М? Линь Цзинчжэ, запинаясь: — Вы… когда… это… узнали?.. — Что? — она искренне не поняла. — Когда узнали что? Линь Цзинчжэ пристально смотрел на неё. Прошло несколько секунд — и мама Сяо вдруг что-то поняла. Выражение её лица постепенно… застыло. Она: — ??? Папа Сяо тоже уловил смысл из этого смазанного диалога между женой и гостем. Его и без того недовольное лицо резко окаменело, а потом он с изумлением повернулся к сыну, который как ни в чём не бывало чистил креветку. Сяо Мяо отвела взгляд от тонкой шеи Линь Цзинчжэ: — ??? …Почему вдруг все замолчали? Вопрос Линь Цзинчжэ так и остался без ответа — его в каком-то тумане утащили в буддийскую комнату дома Сяо. Это был настоящий, серьёзный буддийский алтарь — видно, что семья Сяо верит искренне и глубоко. В углу стоял большой курильный сосуд, из резной крышки которого непрерывно тянулся тонкий дым. Из-за этого весь дом был пропитан мягким ароматом, похожим на сандал — и за годы он словно впитался даже в самих людей, делая их запах спокойным, умиротворяющим. В центре стояла статуя Гуаньинь — с мягким, милосердным лицом, будто одновременно смотрящим на всех живых и возвышающимся над ними. Бабушка уважительно сказала: — Бодхисаттва очень действенная. Столько лет оберегает нашу семью. Ты тоже обязательно поклонись. Линь Цзинчжэ поднял взгляд на лицо статуи — одновременно сострадательное и отрешённое. Слушая хрипловатый голос бабушки, он вдруг по-настоящему почувствовал уважение. Он всегда был материалистом, в прошлой жизни никогда не верил ни в духов, ни в богов. Но после перерождения… понял: в этом мире есть вещи, которые не объяснишь одной наукой. И люди вроде бабушки и Сяо Чи — способные десятилетиями хранить веру, соблюдать её, не переступая границ — это, чёрт возьми, действительно вызывает уважение. Он тихо вздохнул. Под звуки буддийского чтения его эмоции постепенно улеглись. Он взял три палочки благовоний, зажёг их и вставил в курильницу. Бабушка уже стояла на коленях на подушке, с закрытыми глазами, тихо бормоча молитвы. Вот это да… какая искренность… Линь Цзинчжэ отступил подальше — даже как-то неловко было стоять рядом, словно можно случайно осквернить эту атмосферу. Но мысли всё равно возвращались к ужину. Он бросил взгляд к выходу и нахмурился: Сяо Чи же сказал, что поговорит с мамой… Почему он всё ещё не зашёл? Снаружи. Мама Сяо с силой шлёпнула сына по спине, но, помня, что рядом буддийская комната, понизила голос до шёпота — от этого он стал ещё более злым: — Что происходит вообще?! Почему он выглядит так, будто вообще ничего не знает?! Ты ему не сказал?! Она столько дней готовилась, уговаривала себя не идти наперекор упрямому сыну, подавляла своё раздражение от того, что у него партнёр — мужчина… Они с мужем даже репетировали, какую позицию занять — какую степень холодности держать, как тянуть время, чтобы не вызвать подозрений… И всё это — ради сегодняшнего ужина. А в итоге реакция Линь Цзинчжэ на тему свадьбы просто выбила её из колеи! Сяо Чи стоял прямо, спокойно принимая её вспышку. Он вообще не считал это чем-то серьёзным. Просто заметил, что Линь Цзинчжэ нервничает перед визитом — и заранее «пробросил» родителям информацию. Он нахмурился: — Я забыл ему сказать. Но ты-то чего злишься? Мама Сяо чуть не задохнулась. За что ей такой сын вообще достался?! Она в бессилии развернулась и ушла наверх. Сяо Чи зашёл в буддийскую комнату — и увидел Линь Цзинчжэ. Тот стоял на коленях в углу на подушке. Спина прямая, глаза закрыты, ладони сложены. Опущенная голова, тонкая шея — как у лебедя. Весь — спокойный, мягкий, будто безобидный ягнёнок. Сяо Чи подошёл. Он был босиком — Линь Цзинчжэ его даже не заметил. Он присел рядом, некоторое время молча смотрел на его серьёзное лицо… а потом наклонился и быстро поцеловал его в губы. Линь Цзинчжэ резко открыл глаза. Первым делом — поднял взгляд на статую Гуаньинь. Грех… грех… Он толкнул Сяо Чи, укоряя взглядом за такую наглость прямо перед Бодхисаттвой. Сяо Чи, наоборот, выглядел вполне довольным. Улыбаясь, он позволил себя оттолкнуть, потом перехватил его за запястье, подтянул ещё одну подушку — и опустился рядом, колено к колену. В комнате тихо звучала запись с сутрами. Бабушка у алтаря трясла цилиндр с палочками для гадания — шшшшш — звук был ровный, торжественный. Атмосфера — почти священная. Сердце Линь Цзинчжэ, до этого сбившееся, постепенно успокоилось. Он повернул голову и в мерцающем свете свечей стал рассматривать профиль Сяо Чи. Он правда не ожидал. Вообще не ожидал. До сих пор всё казалось каким-то сном. Сяо Чи почувствовал его взгляд, повернулся — и встретился с ним глазами. Уголок губ слегка приподнялся: — Хочешь в центр встать? Линь Цзинчжэ тут же схватил его: — Не мешай бабушке. Та сейчас выглядела почти священно! Подойти ближе — будто осквернить всё это. Он сам даже чуть дальше отодвинулся — с какой-то неловкой почтительностью. Сяо Чи недоумённо посмотрел на него: какое ещё «мешать»? Когда он только что заходил, краем уха ведь слышал — бабушка просто спрашивала у Бодхисаттвы, можно ли после еды съесть шоколадку? Отец Сяо в кабинете от злости разразился бранью: — Вот же никчёмный! Ещё недавно он смотрел на Линь Цзинчжэ волком, несколько дней ломал голову, как бы красиво поставить того на место — а теперь, вспоминая, понял, что сам идиот: вся его холодная строгость была вообще не в тему. Мама Сяо с тяжёлым лицом опустилась на диван в кабинете: — И что теперь делать?.. Позиция второй стороны так и осталась неясной — до самого конца никакого чёткого ответа насчёт свадьбы они не дали. Мама Сяо-то думала, что тот чуть ли не сам рвётся вперёд — а теперь вдруг поняла: это их собственный сын шаг за шагом всё выстраивал. У неё от этого уже голова разболелась — она даже не знала, с каким лицом ей вообще смотреть на Линь Цзинчжэ. Отец Сяо тоже только что фактически сбежал — его прежнее холодное выражение уже не держалось. Он хлопнул ладонью по столу, внутри всё бурлило от недовольства: этот пацан Сяо Чи обычно выглядит таким крутым, с ним самим спорит, морду воротит — а тут что, даже с одним мужиком справиться не может?! Позорище! Настоящее позорище! Если кто узнает — стыда не оберёшься! Ужин вышел каким-то скомканным и странным. Настроение Линь Цзинчжэ с первоначальной напряжённости скатилось в откровенную неловкость. Он уже давно хотел откланяться, но пока Сяо Мяо разрезала торт, стало почти двенадцать — а бабушка ни в какую не отпускала. — Останься на ночь, — мама Сяо, спустившись из кабинета, с каким-то странным выражением лица всё же попыталась его удержать. — Горничная уже подготовила гостевую. Сяо Чи, не моргнув: — Зачем гостевую? Пусть у меня спит. Мама Сяо посмотрела на мужа с перекошенным лицом и на внезапно покрасневшую дочь — и, стиснув зубы, под столом ущипнула сына за спину: — Меньше болтай! Даже в гостевой комнате витала эта тяжёлая, сдержанная атмосфера семьи Сяо. Линь Цзинчжэ всё никак не мог прийти в себя. Закрыв дверь, он завернулся в мягкое одеяло с лёгким древесным запахом — этот запах сразу напомнил ему Сяо Чи. Он никак не ожидал, что этот визит закончится именно так. Он лежал, прокручивая всё в голове, пока не разболелась голова, потом встал и пошёл в душ. Когда вышел — у кровати зазвонил «да гэ да». Линь Цзинчжэ взял трубку. С другой стороны — низкий голос Сяо Чи: — Иди ко мне спать. — Да пошёл ты! — Линь Цзинчжэ вспомнил, какими взглядами их провожали родители Сяо, когда они поднимались наверх — и всё было очевидно без слов. Чёрт, мама Сяо даже специально уточнила, где находится гостевая, будто боялась, что они прямо в доме не удержатся! Это же просто убиться от стыда! Он ощущал себя как перед особенно придирчивой «тёщей» — и даже представить не мог, что однажды окажется в такой ситуации. Он быстро сбросил звонок — телефон тут же зазвонил снова. Он, будто обжёгшись, отбросил его в сторону и больше не отвечал. Сяо Чи позвонил ещё пару раз — и наконец успокоился. Линь Цзинчжэ лежал на кровати, глядя на этот затихший «кирпич», а внутри всё бурлило — чувства, которые он сам не мог разобрать. Он был как человек, которого вытащили из воды — и он судорожно цепляется за хоть какую-то опору, кутаясь в одеяло, будто в спасение. В тишине слышались только его дыхание и сердцебиение. И вдруг — стук в дверь. Сначала три тихих, медленных удара. Пауза. Потом ещё раз — так же. — Цзинчжэ, — низкий голос Сяо Чи просочился через щель двери, будто прямо в ухо. — Открой. Линь Цзинчжэ не хотел открывать. Но, придя в себя, он уже стоял лицом к лицу с Сяо Чи. В тусклом свете тот смотрел на него своими тёмными, острыми глазами — и шагнул вперёд, буквально вдавливая его назад в комнату. Дверь закрылась — тихий щелчок замка. В следующую секунду Линь Цзинчжэ прыгнул вперёд — прямо в его объятия. Как будто в кучу сухих дров плеснули бензин — и даже крошечная искра мгновенно разожгла пламя. Жар пожара выжег всё вокруг, остатки разума рухнули в бездну — Линь Цзинчжэ уже не думал, где он и что делает. Он впился в тонкие губы Сяо Чи, будто хотел проглотить его целиком. Сяо Чи сначала отстал на пару секунд — но сразу же перехватил инициативу. Прижал его к стене, будто вырывая душу через поцелуй. Линь Цзинчжэ, дрожащими пальцами, лихорадочно начал расстёгивать его рубашку, снова и снова проводя по выступающему кадыку. Сяо Чи от его невиданной раньше страстности аж повело — голова закружилась. Он одним движением швырнул его на кровать и, открыв тумбочку, принялся лихорадочно рыться внутри. Линь Цзинчжэ под шум перебираемых вещей приподнялся, вцепился ему в волосы и, не давая ни секунды передышки, снова потянулся за поцелуем. Их горячее дыхание сталкивалось, Сяо Чи жадно всасывал его язык, ладонь с силой сжимала, будто собираясь прямо сейчас разорвать на нём штаны: — Презер… — Не надо… — Линь Цзинчжэ резко вздрогнул всем телом, обмяк, растекаясь по постели. В ноздрях стоял знакомый запах, накрывающий со всех сторон. Лицо пылало, глаза были влажные, будто вот-вот потекут, голос липкий, тягучий: — Просто… так… Сяо Чи в этот момент был готов реально довести этого «зайца» до смерти. Он выскочил из комнаты, нащупал в спальне матери флакон с лосьоном и, вернувшись, без лишних церемоний привёл своё намерение в действие. Лосьон оказался с розовым запахом — стоило открыть, как вся комната наполнилась сладким, густым ароматом. Сяо Чи даже сам поразился, насколько Линь Цзинчжэ сегодня распущен. Тот широко раскинул ноги, прохладными пальцами тянул его за свитер, потом скользил вниз — к холодной металлической пряжке ремня. Сяо Чи стянул с него одеяло наполовину, руки действовали чуть грубее — и тот тут же сжал ноги, вырвав короткий сдавленный всхлип. Сяо Чи накрыл ему рот ладонью, слизнул выступившую у глаз влагу и, прижавшись к уху, хрипло предупредил: — Тише. Похоже, мои родители за стеной. Эта фраза будто громом ударила в голову Линь Цзинчжэ. Всё внутри разом сорвалось с цепи. Он сам не понял, откуда взялся этот импульс — перевернулся и сел сверху на Сяо Чи, позволив тем сильным рукам обхватить себя. Обнял его голову, прижал к груди. Верхняя одежда уже почти слетела — только рубашка, расстёгнутая наполовину, болталась на нём. Сяо Чи прижался щекой к его коже, слыша, как сердце бьётся куда быстрее обычного, не понимая, что происходит. Попытался поднять голову, чтобы взглянуть на него — но Линь Цзинчжэ сжал его затылок, пальцы вплелись в мягкие волосы, крепко стиснули. Лёгкая боль оттянулась по коже, Сяо Чи в ответ вгрызся в его шею, оставляя тёмные следы, руки не останавливались, скользя по коже, смешивая всё в липкое, влажное ощущение. Тело Линь Цзинчжэ то и дело резко вздрагивало, глаза затуманились, блестели влажным светом. Он уткнулся подбородком в его макушку — и с уголка глаза действительно скатилась слезинка: — Скотина… Сяо Чи в ответ укусил его, продолжая, не меняя позы, окончательно стащил с него одежду, ладонь скользнула вверх по бедру. Когда они соприкоснулись, Линь Цзинчжэ наклонился, прижался щекой к его волосам, голос срывался — не то плач, не то смех: — …когда ты… — М? — …когда ты сказал им? Без всякой защиты Сяо Чи медленно вошёл в него. Без этой преграды всё ощущалось ещё ярче — жар, плотность, реальность. Воздух пропитался сладковатым запахом возбуждения, и даже его обычно холодная голова поплыла. Раз ему нравится так — он просто взял его за талию и начал медленно опускать на себя: — Уже давно сказал. Тот прижался ещё сильнее, будто хотел вдавить его в себя: — Почему? — В смысле «почему»? — Сяо Чи нашёл удобное положение и, прижавшись губами к его груди, начал двигаться. У Линь Цзинчжэ всё тело от кончиков пальцев до затылка напряглось. И в этот момент до него вдруг дошло. То, о чём он даже думать боялся. Но Сяо Чи — с этим своим «само собой» — просто разбил все его сомнения в щепки. Боль и наслаждение переплетались, постепенно находя нужную пропорцию. Сяо Чи очень быстро нащупал знакомую точку — и это ещё глубже утянуло Линь Цзинчжэ в полусонное забытьё. Тянущее, распирающее удовольствие, как нескончаемая волна, нарастало, собираясь в один поток, готовый прорваться. Он стиснул зубы, но всё равно не смог сдержаться — стоны прорывались сквозь зубы, слова ломались. — …почему… ты… познакомил меня… со своей семьёй?.. Сяо Чи тяжело дышал, голос стал ещё ниже, хриплее: — Что ты вообще спрашиваешь за ерунду? Линь Цзинчжэ прикусил губу, ладонью провёл по его лицу, будто нащупывая под всеми слоями спрятанный ответ: — Я для тебя… мы вообще… кто друг другу?.. Сяо Чи уловил, что с его голосом что-то не так — движения резко остановились. Он попытался поднять голову, но Линь Цзинчжэ крепко прижал её к себе. Прижавшись к его обнажённой груди, Сяо Чи в сбившемся голосе уже не скрывал лёгкой растерянности. Он осторожно попытался разжать его руки, но не решился применять силу: — Дай мне на тебя посмотреть. Линь Цзинчжэ покачал головой, упрямо вцепившись в его волосы. Сяо Чи немного подумал, затем осторожно провёл рукой по его мокрой от пота спине и тихо спросил: — Ты… недоволен? Прости… мы уже больше года вместе, я думал, ты к этому готов… — Что? — голос сверху резко подскочил на два тона. — Сколько мы вместе?! Сяо Чи не понял, в чём дело, прикинул: — С прошлого сентября… я тогда подарил тебе чётки… — Что?.. Линь Цзинчжэ в шоке отпустил его и уставился ему в глаза. Сяо Чи наконец увидел его выражение — и вздрогнул, тут же потянулся к его покрасневшим глазам. Линь Цзинчжэ хрипло оттолкнул его руку: — Не трогай. Договори до конца. — ??? — Сяо Чи растерянно начал перечислять, — Уже больше года, разве нет? Ты забыл? В тот день Ху Шаофэн ещё в твою машину въехал… Линь Цзинчжэ: «…» — Ты потом ещё мне в ответ одежду подарил… — Сяо Чи хотел продолжить, но Линь Цзинчжэ снова прижал его голову к груди и сжал сильнее — тот глухо застонал. Сяо Чи от этого сжатия даже почувствовал, как кожа головы немеет, но не успел отреагировать — сидящий на нём Линь Цзинчжэ вдруг резко начал двигаться. Сяо Чи машинально подхватил ритм, звуки столкновения тел после короткой паузы стали ещё резче. Линь Цзинчжэ вцепился в него, и сверху посыпались обрывки ругани: — Скотина… скотина… скотина! Он ругался — но движения его становились всё яростнее. Сяо Чи утонул в этом жаре, не понимая, за что его ругают. Резко перевернулся и прижал Линь Цзинчжэ к кровати, перехватывая контроль. Его сильные мышцы двигались, как заведённый мотор. Линь Цзинчжэ окончательно обмяк — словно растёкшийся мёд, мягкий и вязкий. Между ног — липкая влажность. Сяо Чи тяжело дыша накрыл его губы, влажные и приоткрытые, поцеловал — потом чуть отстранился и мягко коснулся губами его покрасневших глаз, слизывая влагу: — Не плачь… — Херня! Это ты, блядь, плачешь… — Линь Цзинчжэ закрыл глаза рукой. Это просто пот, вот и всё. Слова Сяо Чи разорвались у него в груди, как взрыв, разнесли и тело, и душу на клочки. Непонятно откуда взявшаяся злость переплеталась с мягкой, липкой нежностью: — …сволочь ты… Сяо Чи воспринял это как своеобразное признание. Он перевернул Линь Цзинчжэ, сменив позу на такую, где можно было проникнуть глубже — и без колебаний вошёл. Он буквально пригвоздил его к кровати, целуя вдоль позвоночника эту уже розовую, влажную от пота спину, наклонился к уху и низко сказал: — Мы поженимся… моим родителям ты очень нравишься… Линь Цзинчжэ в этом бурлящем шторме только и смог выдавить, с надломом в голосе: — …нет… ****** Родители Сяо стояли у двери кабинета — и видели весь процесс «кражи» от начала до конца. За всю жизнь они впервые увидели сына таким — растрёпанным, с помятым видом, с перекошенным от напряжения лицом — и от шока даже забыли что-либо сказать. Дверь с грохотом захлопнулась, отрезав всё, что происходило внутри. Мама Сяо медленно перевела ошарашенный взгляд на мужа. Они переглянулись — и в их эмоциях явно читалась неловкость. Мама Сяо невольно вспомнила, как раньше рылась в книгах, пытаясь понять, не страдает ли её сын какими-то… проблемами в этой сфере, раз до сих пор ни с кем не встречается. Тогда она ночами не спала от переживаний. А теперь ей хотелось просто выколоть себе глаза. На следующий день их отъезд вышел… странным. Накануне ночью Линь Цзинчжэ чуть не затрахали до смерти — они возились до глубокой ночи, вымотались в ноль, так что проснулись почти к полудню. Хотя Линь Цзинчжэ сразу же выгнал ещё полусонного Сяо Чи обратно в его комнату, толку от этого было немного — семья Сяо явно что-то заподозрила. Кроме радостной бабушки, которая вела себя как обычно, и самого Сяо Чи, который выглядел абсолютно спокойным и уверенным, остальные за столом были… слегка напряжены. Правда, все умели держать лицо, поэтому никто особо не показывал эмоций. Более того, родители Сяо вели себя даже осторожнее, чем на вчерашнем ужине — только взгляды у них стали какими-то странными. Линь Цзинчжэ ощутил последствия своей «несдержанности» на собственной шкуре — сразу после еды поспешил попрощаться и уехать. Когда машина выехала за ворота, он убрал руку, которой махал на прощание из окна, прислонился к стеклу и смотрел в зеркало заднего вида на удаляющиеся фигуры — всё ещё ощущая, будто это сон. Сяо Чи за рулём выглядел так, будто всё в порядке вещей. Бросил на него взгляд и даже сказал: — Поспи немного. Ты вчера тоже устал. Да какой там сон. Хотя тело ломило, Линь Цзинчжэ был совершенно бодр. Он рассеянно смотрел на сосредоточенное лицо Сяо Чи — и в ушах всё ещё звучал его голос прошлой ночью. Тогда он сказал: — Давай поженимся. Линь Цзинчжэ растерянно перебирал свои до сих пор не улёгшиеся чувства — что вообще означали слова Сяо Чи? Если честно, он вдруг понял, что никогда до конца не понимал, что у того в голове. Сяо Чи всегда молча делал что-то шокирующее — как, например, этот визит, который на деле оказался совсем не тем, чем он его себе представлял. А теперь — свадьба? Он и его семья что, шутят? Линь Цзинчжэ никогда не слышал, чтобы в Китае однополые пары могли официально зарегистрировать брак. ****** К полудню во дворе обычно было пусто, звук двигателя эхом разносился в тишине. За аллеей, среди густых деревьев, на балконе трёхэтажной виллы Ши Наньсин лениво развалился в кресле-качалке, греясь на зимнем солнце. Он прищурился и бросил взгляд вдаль — увидел только, как за кронами мелькнул край машины. На секунду замер: — Это машина Сяо Чи? Ци Кай заметил раньше него, нахмурился: — Его. Он посмотрел на часы, недоумевая: — Уже полдень, а он только выезжает? Ши Наньсин, наоборот, был в курсе: — Он, похоже, уже не живёт дома. Но его отец внезапно вернулся раньше, он тоже приехал — видимо, что-то случилось. Ци Кай невольно подумал: неужели всплыло дело Сяо Чи и Линь Цзинчжэ? Но тут же отбросил эту мысль — вряд ли. Если бы это был его собственный дед, каким бы он ни был добрым — за такое он бы точно сломал ему ногу. Если бы всё раскрылось, они бы уже слышали шум. И Сяо Чи точно не разъезжал бы сейчас спокойно на машине. Да и Линь Цзинчжэ тогда бы попал под раздачу. У него ни связей, ни опоры — и он ещё осмелился связаться с сыном семьи Сяо. Он вообще понимает, что это за семья? Да даже сам Ци Кай — каждый раз, когда ездил туда на Новый год, чувствовал себя как на иголках. А Линь Цзинчжэ… да его хоть десятерых свяжи — всё равно не хватит, чтобы та улыбающаяся, но холодная бабка его одной рукой не задавила. Внутри у него смешались странные чувства — вроде злорадства, но и какого-то раздражения. Он вслух сказал: — Честно, пусть бы им хоть раз не повезло. — Хватит, — Ши Наньсин даже не стал подыгрывать. Холодно глянул на него и предупредил: — Перестань вести себя как ребёнок. Враждовать с Сяо Чи тебе невыгодно. Он замолчал, словно о чём-то задумался, и лицо его потемнело ещё сильнее. Он вытянул палец и стал рассеянно постукивать по столику рядом. Под пальцем лежала папка с документами — уже раскрытая. Несколько тонких листов были скреплены в хлипкую брошюру. Ци Кай вздохнул, вытянул её, края уже помялись от того, как Ши Наньсин их сжимал. Открыл первую страницу — там было знакомое имя. Он нахмурился, сложил бумаги обратно: — И зачем ты это копаешь? Всё уже давно прошло. — Да ты нихрена не понимаешь! — Ши Наньсин резко оборвал его. — Ты знаешь, сколько лет я выстраивал маршруты в Цюньнани? Пять лет! Целых пять! Сколько денег я туда вбухал, сколько унижался, уговаривал, сверху донизу расставил сотни людей — и всё, блядь, рухнуло из-за какой-то партии антиквариата! Этот старый хрыч из семьи Фан! Ци Кай снова вздохнул: — И что ты сделаешь? Серьёзно, если бы это услышал мой дед, он бы тебе пощёчину отвесил. Ты тогда свалил за границу — тебе было легко. А меня чуть не убили, понимаешь? А потом ещё заставили идти извиняться перед семьёй Фан. Всё уже еле-еле улеглось — и ты опять хочешь мутить воду? Ши Наньсин замолчал на мгновение, лицо его стало холодным: — Я ничего не хочу мутить. Просто… я до сих пор не могу принять, что при всём, что я подготовил, в итоге проиграл какой-то партии антиквариата. Он не сказал это прямо, но Ци Кай всё понял — это была обида на Линь Цзинчжэ. На самом деле Ци Кай и сам был в шоке: он столько времени копал, пытаясь выяснить источник той партии бронзовых артефактов из Цюньнаня — и ни на что не вышел. А оказалось, что дарителем был… Линь Цзинчжэ! Совпадение было до абсурда точным — настолько, что в тот момент, когда он увидел результат, даже решил, будто люди, которых нанял Ши Наньсин, просто водят его за нос. Гнев Ши Наньсина он прекрасно понимал. Ведь долгое время они предпочитали верить, что та самая «народная» партия бронзы — просто показуха старика из семьи Фан, мол, сам достал деньги и устроил красивый жест. В конце концов, они с Ши Наньсином вложили в ту линию контрабанды в Цюньнане слишком много: годы работы, связи сверху донизу, почти всё своё состояние туда вбухали, даже втянули семью Ши и самого старика. Схема была выстроена как железная бочка — без щелей, без уязвимостей, ни воде, ни огню не поддаётся. В Яньши за ними стояли старик и люди семьи Ши, а Цюньнань — далеко, «небо высоко, император далеко», никто не лез. По их расчётам, те морские маршруты спокойно могли работать как минимум до девяносто пятого. Этого времени хватило бы, чтобы сколотить состояние уровня «богаче страны». Это тебе не какая-то недвижимость — деньги там текли рекой: один контейнер — и счёт может пополниться на сотни миллионов. Они знали, что семья Фан за ними следит, но были уверены — те ничего не смогут сделать. И действительно, весь предыдущий год Чжэн Цунчжи хоть и бесился, но сделать ничего не мог. Тогда, каждый раз после завершения подпольных зарубежных аукционов и поступления денег на счёт, Ци Кай чуть ли не пел от счастья. Кто же знал, что в дело вдруг влезет какая-то партия антиквариата. Эти вещи появились слишком вовремя — и по стоимости били точно в цель. В один момент внимание внутри страны, до этого рассеянное, резко сфокусировалось на двух точках: охрана культурных ценностей… и Цюньнань. И всё — ещё не окрепшая контрабандная империя рухнула в один день. Будущее, которое уже казалось у них в кармане, просто рассыпалось в прах. Ци Кай тогда как сумасшедший искал хоть какую-то лазейку, но у семьи Фан с конфиденциальностью было всё настолько плотно, что источник тех артефактов оказался закрыт наглухо. Он сам участвовал не по-крупному, потому постепенно остыл. А вот Ши Наньсин понёс серьёзные потери — и до сих пор не мог это проглотить. — Да брось ты, — уговаривал его Ци Кай. — Зачем самому себе проблемы создавать? Ты же сам говорил — Сяо Чи трогать нельзя. А этот Линь Цзинчжэ сейчас сотрудничает с «Сюньчи Дичань». Думаешь, Сяо Чи позволит тебе его тронуть? Тем более ты же говорил, что в провинции Чжунъюнь нашёл новую тему — нормальный заработок. Ну не стало той линии — и что? Всё равно деньги делать можно. Чего за прошлое цепляться? — «Нормальный заработок»? — вспыхнул Ши Наньсин. — Ты думаешь, это так легко разворачивается? Наркота — это тебе не контрабанда! Там на границе люди с автоматами живут! Голова — как брелок на ремне: сегодня есть, завтра нет! У меня, блядь, нормальная морская схема была, а её какая-то куча ржавого хлама развалила — и теперь я должен жизнью рисковать ради этой херни! Ты называешь это «мелкой обидой»?! Ци Кай осёкся, раздражённо нахмурился: — И что ты предлагаешь? Лезть на Сяо Чи? — Причём тут Сяо Чи? — холодно отрезал Ши Наньсин. — Я тебе сказал его не трогать — из-за его семьи. За ним стоит семья Сяо. А за этим Линем — кто? Никто. Деревенский пацан, приехал в Яньши, открыл контору по недвижимости — ну да, глаз острый, и что? Думаешь, он какая-то фигура? Сяо Чи с ним просто сотрудничает, не отец же он ему. Сейчас не можем — подождём, пока их сотрудничество закончится. А если нет — разнесём их связь к чёрту. Я посмотрю, как Сяо Чи удержится, когда появится шанс сожрать «Шиюй Дичань». Ци Кай хотел было сказать правду — но что-то внутри его резко одёрнуло. Он лишь раздражённо провёл рукой по волосам: — Да я с тобой вообще говорить не могу! Он распахнул дверь балкона и ушёл в дом. Ши Наньсин остался, его обдало тёплым воздухом, но он лишь равнодушно посмотрел ему вслед. Этот племянник с детства любил понтоваться, а вот смелости — ноль. От любого шороха в штаны наложит, а туда же — в наркобизнес лезть. Да он на серьёзное дело не годится. ****** Линь Цзинчжэ полулежал в кресле за своим столом, прикрыв глаза. На душе было спокойно — как у лодки, пришвартованной в тихой гавани. В руках он перебирал ту самую чётку, подаренную бабушкой Сяо. Прозрачные, яркие бусины турмалина ловили солнечный свет, разбивая его на цепочку цветных бликов. В другой руке у него была ещё одна чётка — деревянная. При соприкосновении она издавала совсем иной звук — глухой, сухой. Это была та самая, которую Сяо Чи когда-то давно надел ему на шею. С тех пор, как они стали вместе, Линь Цзинчжэ оставил её в офисе и иногда доставал просто покрутить в руках. Зазвонил телефон. Он ответил и услышал голос Гао Шэна: — Цзинчжэ! С рекламой и актёрами я уже договорился! Осталось только срочно найти сценариста и подобрать подходящего режиссёра! Реклама «Хайтан Дубань» была делом срочным — до дедлайна у телестанции оставалось совсем немного времени. Размытое сознание мгновенно собралась в острый, холодный фокус. Он резко выпрямился: — Отлично. Делай всё как можно быстрее. Нам нужен готовый ролик в кратчайшие сроки. На том конце пообещали выполнить — и повесили трубку. Следующий звонок пришёл сразу же. Это была Шэнь Цзюаньин. Получив вчера новость о том, что Линь Цзинчжэ встречается с кем-то, Шэнь Цзюаньин сразу же рассказала об этом мужу. Супруги так перевозбудились, что полночь не спали. Линь Жуньшэн даже за ужином съел на две миски больше обычного, а с утра сидел с газетой — но читал её совершенно рассеянно, притулившись на диване и навострив уши, чтобы подслушать разговор жены по телефону. Голос Шэнь Цзюаньин звучал непривычно игриво: — Цзинчжэ, ну как у тебя вчера свидание прошло? Линь Цзинчжэ на мгновение растерялся. Лёгкое, будто парящее сердце вдруг немного потяжелело. Он помедлил и только потом тихо ответил: — Хорошо. — Ах ты, ребёнок, — она засмеялась, — даже влюбился и не сказал семье пораньше. Твой папа вчера как узнал — так обрадовался, даже лицо не такое мрачное стало. Шэнь Цзюаньин была искренне довольна. У неё всё было просто: муж рад — значит, и она рада. К тому же в таком возрасте, как у Линь Цзинчжэ, отношения — дело серьёзное, заслуживающее внимания семьи. Она человек вдумчивый, повидавший многое, потому и расспрашивала подробнее: — Вы давно вместе? На будущее какие планы есть? Смотри, парень должен нести ответственность, нельзя так — поигрался и бросил. К чувствам надо относиться серьёзно. — Я буду, — ответил Линь Цзинчжэ, сделал вдох… и, будто сам не понимая зачем, добавил: — Я… я хочу на нём жениться. — Вот это хорошо, вот это правильно! — Шэнь Цзюаньин обрадовалась ещё сильнее. Это даже лучше, чем она ожидала. Она ещё долго его наставляла и подбадривала, прежде чем неохотно повесила трубку, а положив её, глубоко выдохнула. Голос из громкой связи оборвался. Шэнь Цзюаньин с улыбкой посмотрела на мужа, который уже незаметно подполз поближе к журнальному столику, делая вид, что читает газету, хотя глаза у него бегали, а уши чуть ли не из макушки торчали: — Ну что, доволен? Линь Жуньшэн вцепился в газету, не сводя взгляда с телефона. Лицо у него было натянуто до предела, а внутри бурлило тяжёлое, горячее отцовское удовлетворение. Он прокручивал в голове только что услышанное, и на слова жены даже не нашёлся что ответить — только поджал губы, и глаза у него вдруг покраснели. Слёзы быстро собрались в уголках, и его обычно суровый взгляд стал влажным. Сын… его сын… влюбился. И не просто так — а с намерением жениться. Хорошо. Как же это… хорошо.