Перерождение: внезапная ясность

Когда бабушка вылезала из-под стола, она ещё и головой приложилась - да так, что реально больно. Плюс две корзины сладостей спалили. Настроение - ниже плинтуса. Но даже несмотря на это, её самый мягкий, самый послушный внук на этот раз был беспощаден: сладости конфисковал и отчитал по полной. На этот раз проступок бабушки был совершенно вопиющим! Например, то, что ради усыпления бдительности противника и удобства сокрытия конфет она притворялась, будто уже не может нормально ходить. Бабушке ведь почти сто лет. В таком возрасте многие старики уже не могут обслуживать себя сами. И потому, хотя она всегда оставалась крепкой, бодрой и показатели здоровья у неё были в норме, вся эта шайка хитрющих младших родственников - а они ведь не промах - никто, ни один человек, так и не заметил, что она просто разыгрывает спектакль. Глядя, как бабушка всё сильнее дрожит при ходьбе, Линь Цзинчжэ даже несколько раз едва не расплакался от переживаний. В последнее время он ещё и, тайком от родителей Сяо и от самого Сяо Чи, стал чаще подсовывать бабушке шоколадки. А теперь... Оказывается... Всё это было фальшью! Линь Цзинчжэ разволновался так, будто сам не заметил, как обзавёлся ребёнком, и строго спросил: - В следующий раз будешь так делать?! Когда самый мягкий и уступчивый внук сердится, это почему-то страшнее всего. Бабушка Сяо тут же капитулировала и жалобно пробормотала: - Не буду... Седая старушка, понуро стоящая перед ним и признающая вину - от такого у Линь Цзинчжэ и самого сердце болело. Видя, что её отчитывают почти до слёз, он хоть и сохранял суровый вид, всё же смягчил голос, отвёл бабушку в уголок, взял за руку и стал увещевать: - Я же не запрещаю вам сладкое. Но надо ведь смотреть на сахар в крови? И потом - во дворе столько детей, вы же должны им пример подавать. Бабушка Сяо подумала... и кивнула. - Хорошо, тогда скажите мне. Линь Цзинчжэ достал из корзинки целую, ещё не распечатанную коробку шоколада. Такое явно не от него. И точно не от старших Сяо и не от Сяо Чи - те бы такого промаха не допустили. Потребление сладостей у бабушки дома строго контролировали: две конфеты в неделю. Поэтому личность дарителя этой подозрительной коробки шоколада его очень интересовала. - Кто вам это дал? Бабушка украдкой посмотрела на его лицо, изучая настроение, и только спустя некоторое время тихонько призналась: - Я... сама купила... Хоть бабушка давно на пенсии, дети никогда не оставляли её без денег. Да и двигалась она свободно; хоть редко выходила со двора, иногда выбраться могла. Линь Цзинчжэ кивнул, принимая объяснение, но остался непреклонен: - Конфеты конфискуются. И больше так нельзя. В глазах бабушки было явное сожаление, но, вспомнив, что будет, если об этом узнают сын и невестка, она после долгой паузы лишь нехотя кивнула. Провозился он в буддийской комнате довольно долго. Когда вышел, Юй Шуюань, как раз усаживавшая всех к столу, с любопытством спросила: - Что там случилось? Сяо Чи, встав, тут же усадил его рядом. В тарелке Линь Цзинчжэ сразу оказался кусок рыбьего брюшка - уже полностью очищенный от костей. Он взглянул на бабушку, как ни в чём не бывало восседавшую на главном месте и снова улыбающуюся своей обычной наружной улыбкой. Разоблачить её он не смог. Только сказал: - Ничего. Заодно благовоние Будде поставил. И тут же достал коробку шоколада и сунул её Чжуанчжуан, которая, стоило её увидеть, тут же завертелась, соскочила со стула и подбежала к нему. Фан Вэньхао сбоку посмотрел, как дочь щебечет от радости, словно маленький воробушек, и недовольно буркнул: - Ты её не балуй. Мы дома ей вес сейчас контролируем. Если она будет каждый день лопать конфеты, снеки и шоколад без меры - чем это кончится? Ху Шаофэн тут же не удержался от ядовитого: - А не ты ли говорил, что твоя дочка вовсе не толстая? Раз не толстая, чего тогда вес контролировать? Фан Вэньхао с грохотом бросил палочки: - Ты сегодня прямо нарываешься, да? Ху Шаофэн, пользуясь тем, что его отец сейчас не в Яньши, угрозы игнорировал. Пока Фан Вэньхао не жалуется его отцу, боеспособность у него - как у курицы. Подерутся - максимум ничья. Ему не страшно. Столько в детстве натерпелся, только-только перевернул игру в свою пользу - теперь он не собирался давать Фан Вэньхао жить спокойно. Юй Шуюань сперва ещё ломала голову, откуда это Линь Цзинчжэ вдруг взял такую огромную коробку шоколада, но тут пришлось пока отбросить подозрения и вмешаться: - Хватит уже, сколько вам лет, а всё "я тебя побью, ты меня побьёшь". Шаофэн, придержи язык. Вэньхао, и ты тоже. Дочь уже такая большая, сегодня с таким трудом собрались поесть с Ци Каем, а вы опять драки устраиваете. Не стыдно? Ци Каю в тарелку уже навалили целую гору еды. Услышав это, он с улыбкой сказал: - Да ничего, пусть шумят. Они и десять с лишним лет назад точно так же грызлись, разве нет? Мне, наоборот, даже это как-то... родным кажется. Стоило ему это сказать - и за столом на пару секунд всё стихло. Потому что слова «десять с лишним лет» весили куда больше, чем звучали в его лёгком тоне. Сяо Чи всё это время почти ни на кого не обращал внимания. Только когда бабушка с Линь Цзинчжэ вышли из буддийской комнаты, он некоторое время пристально смотрел на бабушку. А теперь, в этой внезапной тишине, нахмурился и бросил Ху Шаофэну с остальными: - Что за болтовня без конца? Ешьте давайте. Ты, Фан Вэньхао, доедай и тащи дочь домой. То, как Чжуанчжуан, прижимая коробку шоколада, липла к Линь Цзинчжэ и ластилась к нему, раздражало его просто невыносимо. С тех самых пор, как Линь Цзинчжэ впервые увидел его дочку и один раз взял на руки и поцеловал, Сяо Чи больше ни разу не одарил её добрым взглядом. Фан Вэньхао за столько лет уже привык. Только закатил глаза и промолчал. Ху Шаофэн неловко подобрал палочки и уткнулся в еду, время от времени исподтишка поглядывая на Ци Кая - на его прямую, как струна, спину. Такая осанка была явно вынесена из тюрьмы. Привычка. Шестнадцать лет жизни под надзором. Даже если Ху Шаофэн не мог прочувствовать это на себе, он прекрасно понимал - легко там не было. С того года, как Ци Кая посадили, его не отпускало запоздалое, холодное чувство страха. А сегодня, на этом встречном «празднике возвращения», оно достигло пика. Когда он увидел человека, вышедшего из машины - человека, в котором почти не осталось следа от прежнего, когда-то полного удали Ци Кая, - он вдруг с ужасающей ясностью понял, как ему повезло, что в молодости Сяо Чи однажды дёрнул его назад, не дал сорваться. Иначе... в списке тех, чьи семьи разрушились, а жизни пошли прахом, пожалуй, стало бы на одного человека больше. Снаружи атмосфера была весёлой. Но только снаружи. Вглядываться глубже - нельзя. Все, включая самого Ци Кая, старательно обходили стороной темы старика Ци и того маленького дома рядом с домом Сяо, который когда-то был так близко... и которого теперь как будто не существовало. Сяо Шэньсин лишь серьёзно распорядился: - Сегодня ты только вышел, наверняка вымотался. Мы и не устраивали ничего особенного, просто встретили тебя по-семейному. Поешь - и иди наверх спать. Твоя тётя Юй приготовила тебе комнату. Смысл был слишком ясен. Они собирались приютить его. Бездомного. Ци Кай держал пиалу и смотрел на этого старшего - на то самое суровое лицо, при виде которого в детстве всегда убегал за восемь чжан. Смотрел долго. А потом улыбнулся. - Хорошо. В разгар этого смеха и разговоров Линь Цзинчжэ поднял руку, взглянул на часы и прикинул время: - Тяньтянь и Мяомяо, наверное, уже скоро вернутся. Только он договорил, как дверь дома Сяо с силой распахнулась. Снаружи уже стемнело. Из ночной темноты в ярко освещённый дом вошла Шэнь Тяньтянь и ещё с порога звонко крикнула: - Я пришла-а! Все сразу обернулись на голос. Ци Кай тоже поднял голову - и увидел у прихожей девушку с длинными прямыми чёрными волосами и свежей, чистой аурой. Она переобувалась у входа. Красивая. Высокая - на глаз не меньше метра семидесяти. Белое платье. На вид - лет двадцать пять-двадцать шесть. От неё исходила та самая трудноуловимая, почти светлая чистота, какая бывает у вчерашних выпускниц университета. Ци Кай в первый миг даже не понял, кто это. И только услышав, как Юй Шуаньюань радостно встала и позвала: - Тяньтянь вернулась? ...замер. Тяньтянь? Шэнь Тяньтянь? Та самая Шэнь Тяньтянь из знаменитого семейства «тигров» в большом дворе? Та тихоня, которую в детстве почти не замечали? Он даже не сразу поверил. Если посчитать возраст, ей сейчас уже должно быть за тридцать. Неужели женщина может так измениться?! В замешательстве он повернул голову - и с удивлением заметил: в отличие от старших, которые с улыбкой смотрели к двери, на лицах ровесников - Ху Шаофэна и Фан Вэньхао - было выражение... крайне многозначительное. Как будто люди уже знали то, чего не знал он. Шэнь Тяньтянь, прищурив большие улыбающиеся глаза, переобулась и вошла в дом. От неё так и веяло энергией. Сначала она вежливо поздоровалась со всеми старшими, потом взгляд её прошёлся по друзьям детства. Когда её ясные, радостные глаза остановились на Ци Кае, у него почему-то по спине пробежал холодок. А в следующее мгновение в уши влился сладкий, как мёд, голосок: - Брат Кай тоже пришёл? И Шаофэн-гэ, и Вэньхао-гэ... как давно не виделись~ Простите, по дороге после работы была пробка, поэтому я опоздала. - Да ничего! Ничего! - Ци Кай ещё даже рта открыть не успел, а Ху Шаофэн с Фан Вэньхао уже так яростно замотали головами, будто от этого зависела жизнь. - Не поздно! Не поздно! Мы только начали есть! Шэнь Тяньтянь довольно улыбнулась, отвела взгляд от них... и посмотрела на брата. А затем внезапно застыла, уставившись на Чжуанчжуан, которая вцепилась в ногу Линь Цзинчжэ. - Ой, Чжуанчжуан уже такая большая! Она подошла, крепко обняла мигом окаменевшую пухлую девочку и звонко расцеловала её в обе щёки. Потом дважды попыталась поднять её на руки - и только со второго раза смогла. Подняла. И тут же швырнула ребёнка обратно в объятия родного отца. - Сразу видно, плохо ест! - серьёзно заявила она. - С прошлого раза, как тётя тебя видела, ты ещё похудела. Папа, давай-ка корми её ещё! Глядя на круглые щёки Чжуанчжуан, так располневшие, что мясцо буквально выпирало, даже Линь Цзинчжэ, при всей своей любви к девочке, не смог бы с чистой совестью сказать подобное. Но, провожая взглядом спину своей доброй сестры, он тут же исполнился почти отеческой нежности, вздохнул и ткнул Сяо Чи локтем: - Смотри, как Тяньтянь любит детей. Сяо Чи посмотрел на Фан Вэньхао, которого удар силы, с которой Шэнь Тяньтянь швырнула ребёнка - плюс вес самого «поросёнка» - едва не отправил на тот свет, потом покосился на Линь Цзинчжэ, улыбающегося с видом счастливого отца, и молча подумал: Серьёзно? Шэнь Тяньтянь, избавившись от Чжуанчжуан, заодно отвоевала её место, уселась рядом с Линь Цзинчжэ - между ним и Сяо Чи, словно с двух сторон его оккупировав. Тётушка из дома Сяо поставила ей новую тарелку, Линь Цзинчжэ тут же положил ей креветку и заботливо спросил: - Устала? А почему Мяомяо не вернулась с тобой? Шэнь Тяньтянь молниеносно переглянулась с Сяо Чи. То, что Сяо Мяо не должна сегодня видеть Ци Кая, было идеей Сяо Чи. Она сама не знала причин, но, согласно их многолетнему негласному союзу, пока скрывала от Сяо Мяо новость о выходе Ци Кая из тюрьмы. Это, похоже, касалось личного Сяо Мяо, лишнего болтать было нельзя. Испугавшись, что брат начнёт допытываться, Шэнь Тяньтянь тут же потёрла плечо, намеренно проигнорировав второй вопрос: - Ой, не спрашивай... Я в последнее время просто с ног валюсь. Уже сто лет не спала свои восемь часов. Внимание брата немедленно переключилось. На лице Линь Цзинчжэ проступила искренняя жалость: - Бедная моя... как же ты так загоняешься? Поешь и иди хорошенько выспись. Завтра в компанию не ходи. Если будут какие-то переговоры - попрошу брата Гао Шэна помочь тебе всё уладить. В одном из офисных зданий делового центра Яньши в это самое время господин Гао - глава медиа-компании Гао Шэна, уже больше месяца без отпуска ночами работающий вместе с сотрудниками, - ни с того ни с сего почувствовал, как у него дыбом встали волосы, уставился в рябящий от цифр монитор... и чихнул так, что стены дрогнули. Раздражение, вспыхнувшее у Шэнь Тяньтянь после встречи с Ци Каем, легко растаяло от заботы брата. Хотя по дороге домой она ещё размышляла, как бы завтра половчее обобрать компанию, которая собиралась подписывать сделку с её фирмой, сейчас без колебаний кивнула: - Угу! Сайт, который они с Сяо Мяо основали, существовал уже почти десять лет. Благодаря уму двух инвесторов, а также явной и скрытой поддержке двух интернет-гигантов - Фэйфань и Бусю - он давно перерос кустарный стартап. Постепенно творческая площадка превратилась в полноценный прибыльный бизнес и во многом навела порядок на прежде хаотичном и пустующем рынке. С расширением сайта у культурной компании Шэнь Тяньтянь и Сяо Мяо десять лет назад появился ещё и видеопортал, а после основания кинокомпании Гао Шэна они заключили с ним долгосрочное стратегическое партнёрство и начали непрерывно поставлять на кинорынок качественные сценарии. Из четырёх последних фильмов, в которые инвестировал Гао Шэн, два были экранизациями романов. А сколько прав купили другие киностудии - и вовсе не сосчитать. Но даже став благодаря собственным способностям баснословно богатой большой начальницей, Шэнь Тяньтянь, увидев брата, первым делом всё равно спросила: - А подарок мой где? - В машине, в машине. Линь Цзинчжэ за столько лет так и не научился противостоять её детской непосредственности; глаза у него от смеха превратились в две изогнутые дуги. Поняв, что уже наелся, он поставил миску и поднялся: - Пойду принесу. Брат с сестрой один за другим вышли из дома. Юй Шуаньюань проводила их тёплым взглядом, потом подумала о собственных детях, которые без посторонних непременно сцепляются, как кошка с собакой, и завистливо вздохнула: - Какие хорошие дети... такие чистые, беззаботные, светлые. Ху Шаофэн и Фан Вэньхао одновременно уставились на старшую, которая, похоже, говорила это совершенно серьёзно. ............ Чистые... Беззаботные... Если они правильно поняли, это сейчас было про Шэнь Тяньтянь? Ту самую, которую в деловом мире все партнёры зовут «людоедкой, на которую можно только смотреть издали»? Ху Шаофэн, который когда-то всего раз неудачно пошутил, что она замуж не выйдет, и с тех пор до сегодняшнего дня систематически за это расплачивается, жевал рис, который с её появления стал вкусом как воск. И бурные слёзы мог только молча проливать... внутрь себя. Линь Цзинчжэ вытащил из багажника длинную подарочную коробку, открыл крышку и с лёгкой торжественностью произнёс: — Та-дам! — Вааа!! У Шэнь Тяньтянь тут же загорелись глаза, лицо озарилось совершенно искренним, почти детским восторгом. И это при том, что цена этой коробки с несколькими десятками помад для неё уже давно была сущей мелочью, не стоящей упоминания, а домашняя комната с косметикой и без того ломилась от сотен неиспользованных запасов. Но она всё равно запрыгала на месте от радости: — Брат, откуда ты узнал, что у меня как раз закончилась помада?! — Да я ж знаю, что тебе нравится. Линь Цзинчжэ с мягкой нежностью смотрел на младшую сестру, которая, несмотря на свои тридцать с лишним, по-прежнему оставалась такой же чистой, непосредственной и милой, как ребёнок. Он поднял руку и ласково взъерошил её волосы — ту самую причёску, которую она, по его совету, носила уже больше десяти лет без изменений. Сердце у него от этого тепла согревалось… и вместе с тем тревожилось. Шэнь Тяньтянь уже за тридцать. За это время у неё было несколько романов, но, возможно, из-за её слишком мягкого и послушного характера, все они неизменно заканчивались разрывом. Наверняка немало подонков её ранили. Сама она, впрочем, ничуть не выглядела обеспокоенной. А вот Линь Цзинчжэ переживал. И не потому, что женщина к какому-то возрасту обязана выйти замуж или родить — эта чушь его никогда не интересовала. Просто Линь Цзинчжэ, однажды знавший одиночество, слишком хорошо понимал, что значит жаждать рядом человека. Его сестра — такая наивная, такая не знающая грязи мира — разве не должна иметь рядом кого-то, кто будет её защищать? Беречь? Любить? Иногда по утрам, просыпаясь в объятиях Сяо Чи и думая об этом, он буквально не мог справиться с тревогой. Шэнь Тяньтянь тем временем наугад вытащила одну помаду, даже не глядя на оттенок, открыла и принялась красить губы. Линь Цзинчжэ взял у неё коробку, которую ей неудобно было держать, тихо вздохнул — и снова завёл эту старую тему: — Я недавно был в Кремниевой долине на конференции, познакомился с одним молодым человеком… не женат, характер хороший, высокий, симпатичный… Стоило ему начать, как Шэнь Тяньтянь уже догадалась, к чему идёт разговор. Рука с помадой на мгновение замерла. На две секунды. Потом она как ни в чём не бывало продолжила красить губы. То, что брат переживает за её замужество, она знала. Да и сама, если честно, была не против любви. Найти, как у брата с Сяо Чи, родственную душу, жить рядом, поддерживая друг друга, мирно и счастливо — что в этом плохого? Только вот… её желание-то тут при чём? От того, что она хочет, эти дебилы-мужики перестанут быть дебилами? Пусть не такой идеальный, как у брата… да хотя бы Сяо Чи уровня — уже бы сгодился. Но стоило вспомнить своих бывших — у Шэнь Тяньтянь возникало только одно желание: материться. Каждый поначалу выглядел человеком. Приличным. Нормальным. А стоило начать встречаться — и вся нечисть вылезала наружу. Один — пустозвон. Другой — маменькин сынок, будто от груди ещё не оторвался. Третий — с видом «я тут царь вселенной». Был даже такой, кто пытался указывать Шэнь Тяньтянь, как ей жить. Да пошли они к чёрту. Каждого такого она по очереди отлупила — и выставила за дверь. Только брату об этом знать нельзя. Иначе опять начнёт отчитывать, что нельзя решать всё кулаками. Шэнь Тяньтянь лишь с видом «как скажешь» отнеслась к его мягким увещеваниям и ответила неопределённо: — Ладно, раз брат говорит, что хороший, значит, можно встретиться. Я тебя слушаю. Какая послушная… Линь Цзинчжэ снова погладил её по голове. И тут за тихой оградой двора внезапно вспыхнул луч фар, следом послышался звук мотора. Брат и сестра удивлённо одновременно обернулись на шум. Во двор медленно въехал незнакомый, сдержанно выглядящий деловой автомобиль. Это ещё кто? Линь Цзинчжэ посмотрел на номер. Не узнавал. Совсем. Но когда машина остановилась и из неё вышел человек… оказалось — сюрприз ещё впереди. — Мяомяо?! Лицо Линь Цзинчжэ тут же просияло от радости. Он уже хотел спросить, когда это она успела сменить машину… как в следующее мгновение выражение его лица резко застыло и стало серьёзным. Потому что с водительского места вышел ещё один человек. Молодой мужчина. Очень красивый. Увидев Линь Цзинчжэ и Шэнь Тяньтянь, он слегка замер, а потом, услышав, как Сяо Мяо зовёт Линь Цзинчжэ братом, весь будто встряхнулся — и немедленно отвесил глубокий почтительный поклон: — Старший брат! Какой я тебе старший брат, ты чего орёшь тут?! Хотя манеры у парня были безукоризненные, Линь Цзинчжэ мгновенно почувствовал крайнее раздражение. Шагнул вперёд. Схватил Сяо Мяо за руку. Задвинул её себе за спину. Нахмурился: — Ты… кто? Из-за его спины Сяо Мяо тихо, почти шёпотом ответила: — Брат… он… мой парень. Парень Сяо Мяо выпрямился. Видно было, что нервничает страшно. Молнией бросился к багажнику, открыл его, начал торопливо вытаскивать подарки, отыскал среди них тот, что предназначался Линь Цзинчжэ, и с обеих рук почтительно протянул: — Старший брат, здравствуйте! Я слышал, вы любите чай. Это специально заказанный для вас набор исинской глиняной посуды. Надеюсь, вам понравится! …Но после этих слов, прошло долгое время, а ответа так и не последовало. Новоявленный «зять» постоял, опустив голову, в тревоге подождал… не выдержал… и осторожно поднял взгляд. Линь Цзинчжэ стоял перед ним, оцепенев. С пустым взглядом. С каменным лицом. Будто происходящее нанесло ему такой удар, что сознание ещё не вернулось на место. Па… парень… Сяо Мяо… привела домой парня… Его сестра. Его чистая, милая, ледяно-невинная сестра… всё-таки досталась свинье. Хотя Линь Цзинчжэ, казалось бы, ждал этого дня уже много лет, в эту секунду он чувствовал только одно: будто его поразило пятью небесными громами разом. Душа — вдребезги. За столом он уже сидел рядом с Сяо Чи, опустив голову, без аппетита и без жизни. Сяо Чи же выглядел так, будто на лицо ему плеснули тушью. Чёрный. Мрачный. А взгляд, острый как нож, был намертво вбит в этого незваного гостя. Раньше он опасался, что появление Ци Кая может воскресить у Сяо Мяо старую травму — тот давний насильственный поцелуй. Поэтому не только скрыл от сестры новость о его освобождении, но и отдельно велел Шэнь Тяньтянь ни словом не проговориться. И кто бы мог подумать — до этого Сяо Мяо сама нанесёт ему такой удар. Глядя на этого явно подозрительного мужика, который осмелился иметь виды на его сестру, Сяо Чи, не будь в доме старших, давно бы уже тремя ударами вышвырнул его за дверь. Сяо Шэньсин тоже сидел с каменным лицом. Он тоже злился. Трое мужчин в семье совершенно недвусмысленно выражали одно: нет. Появление нового гостя заставило стол замолчать на две секунды. Парень Сяо Мяо в тревоге вручил подарки… и первой пришла в себя Юй Шуюань. В сердце у неё, конечно, щемило. Но дочь всё-таки впервые привела домой человека, которого сочла достойным привести. А это — хорошее дело. Поэтому, со сложным выражением на лице, она лишь сказала: — Садись… садись. Парень Сяо Мяо с явной опаской присел на самый краешек стула и в тот же миг почувствовал, как со всех сторон на него сошлись взгляды. Атмосфера была такой тяжёлой, что у него чуть душа в пятки не ушла. Сяо Мяо с первого взгляда узнала Ци Кая, которого не видела больше десяти лет, и сразу поняла, в чём дело. Беспомощно покосившись на Шэнь Тяньтянь, которая после работы соврала ей про свидание и ушла пораньше, она только теперь осознала, что это было за «свидание», после чего спокойно произнесла: — Давно не виделись. Ци Каю стало неловко — из-за некоторых идиотских вещей, которые он натворил в молодости. Но голос Сяо Мяо, как и в его памяти, оставался всё таким же прохладным и ровным, и, похоже, она сама относилась к этому куда легче, чем он. — И правда… давно. Сяо Мяо села, почувствовав исходящую от отца и братьев убийственную ауру, и, не желая оставлять эту тяжесть висеть в воздухе, завела с Ци Каем неловкий светский разговор: — Как ты жил эти годы? — Неплохо, — Ци Кай с лёгкой виной улыбнулся под её взглядом, глядя на её красивое, молодое лицо — гладкое, полное жизни, без единой морщинки. — Судя по тебе, у тебя тоже всё хорошо. За тридцать, а Сяо Мяо всё такая же — с той же отстранённой, почти неземной аурой, из-за которой всегда казалось, будто к ней не подступиться. Но раз она привела домой своего мужчину знакомить с семьёй, значит, всё-таки живёт обычной человеческой жизнью, и это хорошо — спокойно, мирно; пусть его появление останется в её судьбе лишь не слишком приятным эпизодом, который можно выбросить в мусор и больше никогда не вспоминать. Но после такого неожиданного поворота застолье уже явно не могло продолжаться как прежде, и гости один за другим начали подниматься и прощаться. Бабушка тут же проворно встала: — Я вас провожу. На этот раз никто даже не пытался отобрать у неё это дело. Она вышла с ними за ворота, с улыбкой напутствовала всех заходить почаще, а потом ласково погладила Чжуанчжуан по голове, присела перед ней на корточки и добродушно уставилась ей в глаза. Чжуанчжуан: «……» Под действием сильнейшего животного инстинкта ребёнок без лишних слов сам распечатал коробку шоколада и послушно выдал бабушке горсть. — Умница, — бабушка Сяо тут же достала из кармана деньги и сунула девочке в руку. — В следующий раз придёшь к бабушке — принеси ещё две коробочки. Как раньше, половину тебе. Мама Сяо проводила гостей, потом мягко устроила Ци Кая наверх отдыхать, после чего вернулась, села и наконец официально занялась знакомством с парнем Сяо Мяо. Мягким голосом она спросила: — Что ж ты, ребёнок, пришёл — и столько всего принёс. Ты с Мяомяо давно вместе? Тот осторожно ответил: — Тр… три года. Я полюбил Сяо Мяо ещё три года назад, как только увидел её впервые. Мама Сяо ещё не успела ничего сказать, как сидевший с мрачным лицом Сяо Чи уже резко подал голос: — Кто тебя об этом спрашивал? Тебя спросили, сколько вы вместе, а не с какого дня ты решил приплюсовать свои фантазии! Человек, который снаружи сам был фигурой влиятельной, из тех, перед кем другие обычно трепещут, тут от одной этой фразы едва дышать не перестал и поспешно исправился: — Если с того момента, как мы официально вместе… тогда год и три месяца. Сяо Чи презрительно хмыкнул. Год и три месяца — и уже тащиться знакомиться с семьёй. Что за детский сад у нынешней молодёжи. Видя его выражение лица, тот тут же поспешил оправдаться: — Прошу, поверьте мне! Я серьёзно отношусь к Сяо Мяо! Моя семья тоже очень ею довольна! Если будет возможно, я хотел бы уже к концу этого года официально создать с Мяомяо семью! Какая наглость. Сяо Чи больше не смог сидеть на месте. С холодным лицом хлопнул ладонью по столу, схватил Линь Цзинчжэ за руку и, демонстративно взмахнув рукавом, ушёл наверх. Новоявленный младший зять оказался в затруднении из-за столь явного неприятия со стороны старших братьев. Сяо Мяо похлопала его по руке: — Я пойду поговорю. Наверху, в кабинете на втором этаже, два брата, будто поражённые громом, сидели, чуть ли не обнявшись, и категорически отказывались принимать реальность. — Возмутительно! — возмущался Сяо Чи, оценивая этого торопыгу, который, повстречавшись с Сяо Мяо всего год с небольшим, уже выдаёт это за «три года любви» и ещё смеет рассуждать о браке. — Пусть дальше мечтает! — Именно! — вяло, но с полным единодушием поддержал Линь Цзинчжэ, мгновенно отказавшись от всех мыслей знакомить сестру с кем-либо в будущем. — Жаба… на лебедя рот разинула! Ночь выдалась суматошной. Вопрос о замужестве Сяо Мяо так и не получил братского одобрения. И Линь Цзинчжэ, и Сяо Чи считали это безобразием — как можно после года с небольшим отношений вообще заикаться о свадьбе?! Нет! Ни в коем случае! Нужно наблюдать ещё несколько лет! Иначе они своего согласия не дадут. Ци Кай, лежа в комнате и слыша всё это через стену, невольно едва не расхохотался, но это всё-таки были семейные дела Сяо, и ни подслушивать всерьёз, ни тем более вмешиваться ему было неуместно. Так что он лишь улёгся на пропитанное буддийским благовонием одеяло и, полный спутанных мыслей, постепенно уснул. Сяо Чи всю ночь мучили кошмары. Ему приснилось, будто Сяо Мяо внезапно обезумела и собралась сбежать с тем вчерашним щенком. Он так взбесился, что проснулся прямо среди сна, с желанием немедленно вытащить сестру и как следует отлупить. Нет, так это оставлять нельзя. Сегодня же днём надо устроить Сяо Мяо хорошую головомойку. Он погладил по спине Линь Цзинчжэ, который из-за тревоги — а вдруг Шэнь Тяньтянь когда-нибудь тоже выкинет такой номер — почти не спал и даже сейчас спал беспокойно, хмуря брови. Только когда лицо любимого наконец разгладилось, Сяо Чи наклонился, поцеловал его в лоб и тихо поднялся. Открыв дверь, он столкнулся с Ци Каем, который как раз собирался спускаться вниз. Тот обернулся на звук. Они молча смотрели друг на друга пару секунд. Сяо Чи нахмурился, заметив аккуратную одежду Ци Кая и какую-то подозрительно ехидную усмешку у него на лице. — Ещё темно. Куда собрался? Ци Кай поправил ремень рюкзака на плече и легко ответил: — Съезжу в Хэюань. Навещу деда. Сяо Чи какое-то время внимательно вглядывался в его лицо — взгляд острый, глубокий, почти насквозь. Под этим взглядом лицо Ци Кая на миг застыло, и он отвёл глаза. Они по-прежнему друг друга терпеть не могли. Сяо Чи явно хотел что-то сказать, но в итоге только раздражённо фыркнул: — Катись. Ци Кай помедлил и пошёл вниз. На лестнице он столкнулся с бабушкой Сяо, только что закончившей утреннее чтение сутр. Дверь в молельню открылась изнутри, и вместе с ней наружу выкатился густой туман благовонного дыма. Увидев их обоих, старушка первым делом произнесла: — Амитабха. Потом посмотрела на Ци Кая, который обувался, задержала взгляд на его лице — на бровях, глазах — и после короткой паузы спросила: — В южную часть города едешь? — Да, — ответил Ци Кай. — Поеду к деду. Бабушка Сяо посмотрела, как он обувается, и спустя мгновение вдруг без всякой причины тихо вздохнула. Потом достала из кармана куртки бумажный свёрток. — Как раз кстати. У меня ноги уже не те, самой ехать неудобно. Заодно сожги за меня бумажных денег. — Конечно! — Ци Кай принял свёрток, ловко сунул в карман и сразу кивнул. — Запомнил! Проводив взглядом его фигуру, пока та не исчезла за воротами, бабушка Сяо покачала головой. На лице её на миг мелькнуло какое-то тяжёлое, глубокое выражение — и тут же исчезло. Она обернулась к внуку и раскрыла ладонь: — Дай денег. — … Сяо Чи недовольно отвёл взгляд от ладони. Старушка тут же пригрозила: — Не дашь — пойдёшь со мной сутры переписывать. Сяо Чи пришлось с величайшей неохотой достать бумажник и отдать ей наличные. Отдавая, не удержался от ворчания: — Даю вам деньги, а вы опять попросите то древесное полено из семьи Фан купить вам шоколад. Она съест половину, вторую половину мы конфискуем, вам самой ни крошки не достанется, а это полено только толще становится. И в чём тут смысл? А как это — в чём? Бабушка Сяо с улыбкой выхватила деньги у него из рук. Разве удовольствие от тайного запаса — в том, чтобы потратить его в тот самый миг? Конечно нет. Даже если у неё уже выпали все зубы и сладкое ей нельзя, в день своей смерти она всё равно намерена остаться старушкой, в чьём гробу будет лежать запас импортного шоколада с ликёрной начинкой. Солнце постепенно поднималось. Линь Цзинчжэ наконец проснулся, но из-за новости про сестриного парня за завтраком всё ещё был мрачноват. Под солёную хайтановую закуску выпил целую миску рисовой каши и только потом вдруг спохватился: — А Ци Кай где? Ещё не вставал? Бабушка Сяо молча ела кашу. Сяо Чи чистил ему варёное яйцо. Оба, услышав вопрос, ничего не сказали. Юй Шуанъюань взглянула на часы — уже было больше десяти. Поднялась: — Пойду позову. Но не прошло и минуты, как сверху раздался вскрик. Линь Цзинчжэ едва не поперхнулся, резко поднял голову. Юй Шуанъюань сбежала вниз, сжимая в руке лист бумаги. Остановилась перед семьёй, всё ещё будто не до конца понимая произошедшее: — Ци Кай ушёл! Совершенно не готовый к такому, Линь Цзинчжэ ошеломлённо взял у неё письмо. Развернул. Кривые каракули — точно его. Короткая прощальная записка. В письме Ци Кай благодарил за вчерашний приём, благодарил семью Сяо за то, что, несмотря на прошлое, приняли его у себя, и писал только одно: Яньши для него — место боли. Он хочет уйти отсюда. Уехать туда, где никто его не знает. И начать жизнь заново. — Какое ещё заново?! — Линь Цзинчжэ мгновенно всполошился. — У него же ни гроша при себе нет! Он вскочил, но тут же понял — а искать-то где? Сяо Шэньсин медленно пережёвывал яйцо. Взгляд у него был сложный, тяжёлый. Через долгую паузу он тихо вздохнул: — Ладно. У каждого своя судьба. У него тоже свои мысли. Для этого оболтуса уже то, что он вообще решил собраться с духом и жить дальше, — немало. Не будем навязываться. Линь Цзинчжэ с письмом в руке вышел к воротам. Поднял голову. Небо над Яньши было сегодня безупречно синим, ни облачка. Куда ушёл Ци Кай? В какой-нибудь маленький город вроде Лиюня? Он стоял, потерянный от этого внезапного исчезновения, пока сзади его вдруг не обдало теплом. Сяо Чи подошёл и прижался со спины. Лица коснулся быстрый, почти невесомый поцелуй. Родной запах окутал его целиком. Сяо Чи ничего не сказал. Просто молча обнимал его. Юг города, Хэюань. У могилы Ци Кай тихо трижды поклонился деду до земли. Он не плакал. Только долго смотрел на фотографию на надгробии — такое знакомое лицо, почти не отличающееся от того, каким оно осталось в его памяти. Казалось, мутноватый взгляд деда на чёрно-белом снимке тоже смотрит на него. Ци Кай поднял глаза на восходящее солнце, вдруг усмехнулся, провёл рукой по фотографии на камне и легко сказал: — Старик… береги себя. Ответа, конечно, не было. Но и печали он не чувствовал. Нагнулся, вытер пыль перед могилой, поставил принесённую с собой коробку с го, легонько похлопал по футляру. — Я пошёл. Он бросил взгляд на стоящее поодаль другое здание колумбария, где хранились урны с прахом, глубоко вдохнул, раскрыл рюкзак и проверил лежащий внутри железный молоток. Но, поднимаясь, вдруг вспомнил кое-что. Достал из кармана тот большой бумажный свёрток, который дала ему бабушка Сяо. Раз уж пообещал — надо сделать. Он вытащил зажигалку, развернул свёрток и решил сначала сжечь поминальные деньги, а уже потом идти. Пламя постепенно пожирало бумагу, оставляя в тазике слой пепла. Ци Кай подобрал ветку и поворошил тлеющие комки, чтобы разгорелось сильнее. И вдруг в следующую секунду — звяк! Из бумаги выпало что-то твёрдое. Он подцепил это веткой и вытащил. Жёлто-оранжевый ключ. Ключ? Ци Кай уставился на маленький ключ в недоумении. Старушка случайно сунула сюда домашний ключ? Но, дожёгши бумажные деньги, он всё равно направился в колумбарий. Там хранился прах другого человека. Он собирался забрать его. И похоронить на родной земле. Ряды ячеек с урнами тянулись по стенам, как камеры хранения. Ци Кай нашёл нужный номер. Обернулся. Смотрителя внутри не было. Его рука уже потянулась к железному молотку в рюкзаке. Ещё мгновение — и он бы достал его. Но сам не понимая почему, вдруг посмотрел на ключ, который всё это время сжимал в другой руке. Словно бес попутал. Он вставил медный ключ в замочную скважину. Чуть повернул. Щёлк. Ячейка открылась. День был прекрасный. Ни облачка. Издалека тянул лёгкий ветер. Ци Кай спустился по ступеням. Внизу его уже ждала старая раздолбанная внедорожная машина. Стекло опустилось. Показались несколько знакомых лиц — сияющих, ухмыляющихся. Те самые бывшие сокамерники из Дунпинской тюрьмы, которые освободились на несколько лет раньше него. Никакого воспитания. Даже в таком месте, где вроде бы полагается скорбеть, они вовсю орали, курили и переговаривались во всё горло. — Закончил? — увидев его, сидевший за рулём бывший зэк откинул верх внедорожника и, щурясь под ярким солнцем, уставился на деревянную коробочку в его руках. — Бля, ну и урна… это ж издевательство какое-то. И расцветка, нахрен, страшная до ужаса! Ци Кай, похоже, до этого был где-то далеко в мыслях. Эта фраза мгновенно вернула его обратно. Он опустил голову и замер, глядя на нарисованный на крышке коробочки мак — с неловкими, почти детскими мазками кисти. Долго смотрел. А потом поднял лицо… и впервые по-настоящему улыбнулся. — Пошёл нахрен. Он одной рукой упёрся в оконную раму, мышцы на руке мгновенно напряглись, чуть вздулись, и он прямо через открытый проём одним движением перемахнул в салон, приземлился на сиденье и пнул ногой спинку переднего кресла: — Поехали! Когда он достал из рюкзака так и не пригодившийся молоток, собираясь выбросить его, рука случайно задела толстый конверт. Вытащив его и открыв, он с удивлением обнаружил внутри пачку долларов. Вместе с купюрами выпала записка, на которой был сильный, размашистый почерк Сяо Чи: «Катись. Счастливого пути». Он уставился на эту бумажку и вдруг расхохотался, хохотал так, что в уголках глаз выступила прозрачная влага. Парень за рулём, весь в татуировках по рукам, обернулся и со смехом бросил: — Это тебя поездка в Таиланд так осчастливила? Ци Кай врезал ему кулаком в плечо, ещё раз посмотрел на эти слова, потом поднял руку и разжал пальцы, позволив бумажке быть подхваченной воющим ветром и исчезнуть без следа. Старый внедорожник хрипел плохонькой акустикой, из динамиков рвался рок — трескучий, рваный, на английском, с тяжёлым ритмом, где певец под бас-гитару почти истерически прощался со своим прошлым. Эту песню Ци Кай выучил в тюрьме вместе с друзьями, и теперь во всё горло подпевал ветру; песня летела над дорогой, уходила в пустошь, а бесчисленные прохожие и водители, проносясь мимо, оборачивались на эту странную, гремящую, пыльную машину. Современный, красивый, спешащий Яньши, отстроивший бесчисленные дорогие небоскрёбы и мечты живущих в них людей, в одно мгновение остался позади — вместе с памятью, вместе со старыми знакомыми, вместе со всем прошлым. Так и исчез в пыли. Навсегда. Больше не увидимся.