Перерождение: внезапная ясность

Вокруг стоял глухой шум — словно вой волков и рёв тигров, словно раскаты грома. Цзян Жун прислушался. Лишь спустя какое-то время он понял, что это звук двигателя спортивной машины, который он когда-то слышал на улице. Этот звук был невероятно крутым — почти ни один мужчина не мог устоять. Раньше, видя на улицах дорогие автомобили с плавными линиями кузова, он никогда не скупился на взгляды, полные зависти и восхищения. Как было бы здорово — хоть раз сесть за руль такой машины и прокатиться… Наверное, ощущение, когда жмёшь газ у суперкара, совсем не такое, как у обычного автомобиля? Если бы он приехал на такой машине к бывшей девушке… или к тому бывшему партнёру, который при расставании открыто заявил, что презирает его — какое у них было бы лицо? Цзян Жун не раз представлял себе это. Даже лёжа на узком балконе своей квартиры, он прокручивал эти сцены в голове. Но мечты оставались лишь мечтами. С его личными способностями и уровнем семейного достатка, самое близкое, к чему он мог подойти к таким спорткарам за всю жизнь, — это разве что иногда проходить мимо автомойки по дороге с работы? Он только успел об этом подумать, даже не успел усмехнуться самому себе, как вдруг кто-то резко дёрнул его за руку — и по всему телу мгновенно встали дыбом волосы. Он в изумлении обернулся — и увидел за своей спиной группу людей с размытыми лицами. Нельзя было различить ни черт, ни фигур — только позади них стояли разные дорогие машины. У Цзян Жуна возникло смутное ощущение, что он знает этих людей. — Чё встал? — когда он изо всех сил пытался разглядеть их лица, кто-то из толпы вытянул руку и ударил его кулаком в грудь. Голос звучал будто издалека, но в тоне была полная непринуждённость: — Давай быстрее, по горной дороге ещё круг ехать. Сегодня договорились — кто отстанет, тот всех угощает и девочек снимает. Передумаешь — будешь собакой! Вокруг раздался дружный смех. Люди один за другим сели в машины. Цзян Жун растерянно повернул голову — и вдруг обнаружил, что сам прислонён к золотому спорткару. Некоторое время он стоял в замешательстве, а затем, поддавшись инстинкту, сел внутрь. Он посмотрел через лобовое стекло — снаружи всё было затянуто туманом, невозможно понять, где он находится. По спине пробежал холодок. Он хотел протереть стекло, но не успел поднять руку, как у самого уха раздался мягкий, кокетливый голос: — Молодой господин Цзян, чего вы стоите? Они уже уехали~ Цзян Жун вздрогнул и резко обернулся — на пассажирском сиденье рядом с ним сидела женственная фигура. Лица опять не было видно, но короткая юбка, кудри, длинные ноги — вся она от головы до пят была воплощением женственности. Для него, человека без особого жизненного опыта, это было настолько соблазнительно, что у него чуть слюна не потекла. Снаружи один за другим взревели двигатели. Рядом сидела незнакомая женщина. Цзян Жун вообще не понимал, что происходит — ни почему он здесь, ни что делают все эти люди. Но в этот момент будто какая-то другая душа захватила его тело: руки и ноги двигались сами по себе, не подчиняясь его воле. Он словно стал сторонним наблюдателем — а машина уже сорвалась с места, молнией рванув вперёд. Похоже, он проиграл гонку. Те самые люди с размытыми лицами окружили его и начали подзадоривать, мол, проиграл — выполняй: нужно зафрахтовать самолёт и лететь в Лас-Вегас развлекаться с девушками. Это название он видел только по телевизору — какой там чартер, какие девушки, у него и близко нет таких денег. Но окружающие вели себя так, будто для него это обычное дело, словно были уверены, что он способен на это. Цзян Жун оказался в полном замешательстве, а та длинноногая красавица прижалась к нему ещё ближе — ему стало неловко признаться в своей бедности, и он лишь обливался потом под общий шум. И вдруг он услышал, как его собственное тело само говорит: — Я спрошу у своей тёти… посмотрю, в стране ли самолёт моего дяди. Тёти? Цзян Жун долго пытался вспомнить, и только потом в голове всплыло имя — Цзян Цяця. Он уже больше десяти лет ничего о ней не слышал. Но… дядя? Самолёт? Он не понимал, как это связано, и лишь наблюдал, как его тело достаёт из кармана золотистый телефон, открывает контакты и набирает номер. Номер под именем был ему незнаком — но почему-то казался смутно знакомым. Рядом слышался смех тех, кто его подзадоривал: — Да неважно, в стране он или нет — всё равно летим! — Ага! Когда ещё соберёмся вот так вместе отдохнуть? Максимум к концу года наш молодой господин Цзян уже примет на себя управление «Чжисе Дичань», да? А его двоюродной сестре всего десять — глядишь, и «Цицин Дичань» ему перепадёт! Вот это да — новый самый богатый человек Цюньнаня! — Ха-ха-ха! — «Цицин Дичань» бла-бла-бла… — «Чжисе Дичань» бла-бла-бла… Цзян Жун слышал гудки в трубке и разговоры вокруг. Его тело усмехнулось и выругалось: — Да идите вы. А дальше… что было дальше? На том конце что-то говорили, но в голове будто ударили тупым предметом — остался только гул ветра и мелькающие за окном машины пейзажи. На повороте его резко мотнуло в сторону. Раздался оглушительный удар — вспышка, жар, боль, крики, сирены. Вокруг всё вспыхнуло огнём. — Бах! Цзян Жун резко открыл глаза, весь в холодном поту. Лоб болел от удара. Перед глазами — только дешёвый, старый журнальный столик у него дома. Он несколько секунд приходил в себя, затем медленно поднялся с пола — ламинированный пол, узкий диван, недавно купленный им телефон Hero лежал экраном вниз. — А? Сердце Цзян Жуна, бешено колотившееся, постепенно успокоилось. Он растерянно провёл рукой по лицу. Сонливость после дневного сна всё ещё туманом стояла в голове — короткий отдых совсем не освежил его. Это… был просто сон? Со стороны кухни и ванной донёсся знакомый, резкий голос матери: — Такой хороший день, а ты даже не выйдешь заняться делом! Ни девушки, ни работы — только и знаешь, что в игры играть да спать! Ты вообще время видел? С кровати на диван, с дивана на пол свалился — и всё равно не проснулся! Ты человек или свинья? Посмотри на Линь Цзинчжэ — и посмотри на себя! Бесполезный кусок! Цзян Жун давно привык к этим руганям — в одно ухо влетело, в другое вылетело. Чтобы жить с матерью, недовольной всем на свете и полной негативных эмоций, нужна крепкая психика. Он ещё какое-то время сидел неподвижно, вспоминая только что увиденный сон. Чем больше думал, тем страннее он казался — это было не похоже на обычную фантазию. — Мам… — поддавшись этим мыслям, он не выдержал и решил сказать хоть кому-то, — мне приснилось, что я попал в аварию. На большой скорости, на какой-то горной дороге сорвался. Цзян Сяоюнь вышла из кухни с пакетом зелёных бобов, села в гостиной их чистить и, услышав это, лишь закатила глаза: — Ещё и на гонках он там был… Мечтай дальше. У тебя вообще машина есть, чтобы гонять? На чём ты там «разгонялся» — на нашей маршрутке? У семьи Цзян была только маленькая фургонетка — обычно на ней ездили сами супруги, возили инструменты для бригады. Цзян Жун считал её позорной и никогда не пользовался. Когда-то он мечтал взять в кредит нормальную машину тысяч за сто, но из-за финансов это так и осталось мечтой. Слова матери окончательно разбили тот странный мир, в котором он только что был. И, подумав об этом, он сам невольно усмехнулся. Ну да… откуда у него вообще взяться болиду, чтобы на нём гонять? Какие там самолёты, какой Лас-Вегас, какие «развлечения с девушками» — всё это было словно из совершенно другого мира, никак не связанного с его жизнью. Он, конечно, иногда позволял себе подобные фантазии… но никогда ещё они не были настолько реалистичными. Слишком реалистичными. Настолько, что даже сейчас у него всё ещё холодело внутри от воспоминания. Цзян Сяоюнь переключила канал — на экране как раз шла реклама нового соуса для риса с грибами от «Хайтан Фудс». Густой соус медленно выливался на горячий, блестящий, рассыпчатый рис, постепенно пропитывая каждую крупинку — от одного вида текли слюнки. Увидев свой любимый соус, Цзян Жун, держа в руке телефон, открыл страницу 《Легенды Цзянху》, затем перевёл взгляд на мрачное, постаревшее лицо матери — и только тогда его сердце, всё это время сжатое страхом из-за сна, из-за того ощущения падения и странной, почти реальной боли, наконец немного отпустило. Играть сейчас он всё равно не мог. Он наугад схватил горсть бобов и, рассеянно помогая их чистить, спросил: — Мам, ты знаешь, куда делась моя тётя? Мне сейчас во сне она приснилась… причём так странно — будто она с мужем поехала встречать дочь и попала в аварию, оба погибли. Я потом ей звонил — хотел попросить денег, самолёт, за границу слетать… но трубку взял какой-то полицейский или юрист, сказал, чтобы я срочно приехал разбираться с их делами, там ещё какая-то компания «Цицин дичань» упоминалась… куча денег, я аж занервничал, помчался с горы вниз на скорости — и в итоге влетел в ограждение и вылетел. — Что за бред тебе снится, что это вообще за люди там у тебя? — Цзян Сяоюнь даже рассмеялась и закатила глаза. — Твой дядя умер больше десяти лет назад, про тётю тоже уже столько же ничего не слышно — откуда у них вообще взялась дочь? И ещё деньги у неё просить, самолёты какие-то… ты сам-то на самолёт похож! Ишь, «Цицин дичань» вспомнил… да, это компания твоей тёти с мужем была, только она ещё в те годы, когда ты учился, обанкротилась, ты что, забыл? Цзян Жун покачал головой — это явно было очень-очень давно, он вообще ничего не помнил про эту компанию. Но если не помнил… почему тогда всё во сне было таким чётким? Он ведь даже сейчас помнил, как в том сне юрист по телефону кратко объяснял ему структуру акций «Цицин дичань» и называл проекты, которые компания сейчас развивает в Цюньнане. Слишком странно… Цзян Жун взглянул на телефон — он всё ещё помнил ту последовательность цифр, что видел на экране набора: одну за другой, отчётливо и безошибочно. Сам не понимая зачем, словно одержимый, он набрал их — и звонок неожиданно прошёл. — Ту… ту… У него на лбу выступил пот; он, не моргая, смотрел на экран, где шёл вызов. Наконец соединение установилось, и из динамика раздался грубый мужской голос, громкий, как удар колокола, с лёгким северо-западным акцентом: — Алло! Алло? Кто это?! Говори! Следом посыпалась ругань, и Цзян Жун тут же сбросил. Реклама на телевизоре закончилась, начались новости. Ведущий регионального канала Цюньнаня с оживлённым выражением лица говорил: — В нашей провинции активно продолжается работа по привлечению инвестиций; в последние дни город Лиюнь встретил… Картинка сменилась на репортаж с места, и Цзян Сяоюнь сразу увидела в толпе знакомое лицо — её рука с бобами на мгновение замерла. Линь Цзинчжэ почти не изменился с детства — разве что стал выше и держался ещё увереннее. Вспоминая тот день, когда она недавно его увидела, она до сих пор ощущала, как тогда перехватило дыхание. Она не знала, заметил ли он её. Скорее всего — заметил. Но в тот момент в её голове была только одна мысль: бежать, бежать как можно дальше. Эти дни внешне ничем не отличались от прежних, но она сама себя пугала — по ночам ей постоянно снились сны. Иногда ей снилось, что какие-то люди преграждают ей путь и мстят; иногда — что её выгоняют из этой и без того тесной квартиры; иногда — что компания разоряется; иногда — покойный отец; иногда — её молодость… а иногда — Линь Цзинчжэ. Слово «сожаление» звучит бледно, но на вкус оно горькое — как и само поражение. Цзян Сяоюнь тяжело вздохнула, с раздражением бросила очищенные бобы в корзину; один выпал, и она тут же поспешно подняла его обратно — бобы сейчас дорогие, покупают их нечасто. Она на мгновение замерла, потом покачала головой: — Вот ведь жизнь… Жизнь длинная — она всегда думала, что будет смеяться последней, а оказалось, сошла с дистанции ещё на полпути. Новости закончились. Она ещё немного посидела в задумчивости, затем повернулась и увидела, что сын сидит рядом неподвижно, уставившись в телефон. — Ты чего? Кому звонил? — спросила она. Цзян Жун посмотрел на неё, взгляд у него был растерянный; через несколько секунд он покачал головой: — Да… наверное, номером ошибся. Ну да. Это ведь был просто сон. А он ещё и поверил. Глупо. *** Стояла середина лета, но в Лиюне почему-то, словно весной, моросил мелкий дождь; только к вечеру он прекратился. Родители договорились пойти к Дэн Маю выпить, а молодёжь собралась подняться в горы. — Наконец-то оторвались от этих хвостов, — Дэн Май снял очки и потер переносицу. — Местная торговая палата слишком уж «гостеприимна», это уже перебор. Весь деловой круг Цюньнаня в последние дни как с ума сошёл — каждый хочет пригласить на выпивку. Я у них вообще на прицеле; сегодня только под предлогом похода на кладбище удалось немного вырваться. — Осторожно. Под ногами оказался высокий каменный выступ, и Сяо Чи быстро поддержал Линь Цзинчжэ. Линь Цзинчжэ посмотрел вдаль, на пологий склон горы, на мгновение задумался, затем тихо сказал: — Пришли. Они пришли к могиле дедушки. Как внук, он должен был бы приезжать сюда каждый год, но бывал здесь редко. С этим местом у него были сложные, трудно объяснимые чувства. Гао Шэн и Чжоу Хайтан, неся подношения, сразу ускорили шаг и подошли к знакомой надгробной плите, поставив корзину на землю. Были фотографии фейерверков, толпы и стадиона с церемонии открытия Олимпиады; были снимки награждения и подъёма флага, когда сборная брала золото. Пламя постепенно подбиралось к краям фотографий, пожирая их. Гао Шэн, подбрасывая их в огонь, весело говорил: — Открытие в этом году было просто грандиозным, а сегодня утром сборная взяла ещё три золота. Атмосфера там — просто взрывная. Если бы вы были там, точно с кресла бы вскочили. Когда с «олимпийскими» фотографиями было покончено, он взялся за следующую стопку — это были открытки, которые Линь Цзинчжэ перед приездом забрал из Национального музея в Яньши. На них были изображены различные экспонаты — целые серии, от одного только бронзового литья было больше двадцати снимков с разных ракурсов. Линь Цзинчжэ, которого Гао Шэн поддразнивал, ничуть не смутился. Он взял у него оставшиеся открытки и одну за другой стал бросать в таз с огнём, вспоминая своего увлечённого коллекциями старика — уж это-то точно должно его порадовать. Сяо Чи молча опустился на колени рядом с ним и тоже стал помогать. Линь Цзинчжэ, не скрываясь, обратился к надгробию: — Представлять не надо, да? Дома он вам благовония жжёт даже усерднее, чем я. С фотографии дедушка смотрел мягко, с лёгкой беспомощной улыбкой. Линь Цзинчжэ некоторое время смотрел на него, затем отвёл взгляд и тихо шмыгнул носом. Внутри него действительно что-то изменилось. В этот раз, увидев Цзян Сяоюнь и Цзян Жуна, он не почувствовал ни малейшего волнения — словно перед ним были совершенно чужие люди. Раньше он думал, что «отпустить» — это значит испытать облегчение, подъём, освобождение, ясность. Но теперь понял: возможно, это всего лишь простое забвение. Забыть тех, кто причинил боль. Забыть шрамы, оставшиеся от тех лет. Полностью погрузиться в новую жизнь — и без особого повода даже не вспоминать прошлое. — Мы завтра уезжаем, — сказал он. — Когда ещё снова сюда приедем — неизвестно. Так что вы тоже не возвращайтесь сюда, оставайтесь в Яньши, живите там, разве плохо? Он сам не заметил, как снова заговорил тем самым тоном, которым в детстве упрямо выпрашивал у дедушки всё, что хотел. Тогда стоило ему так сказать — и даже луну с неба для него бы достали. Он был уверен, что и сейчас тот не откажет. Сяо Чи тут же остановил его, строго сказав: — Не говори ерунды. Когда речь заходила о таких вещах, Сяо Чи всегда становился серьёзным. Линь Цзинчжэ замолчал, недовольно поджал губы, но, услышав, как тот тихо начал читать молитву, постепенно тоже посерьёзнел. Слова сутры, тихие и ровные, словно повисли в воздухе. Гао Шэн, Чжоу Хайтан и Дэн Май тоже опустились на колени и вместе с ними поклонились. Пятеро молодых стояли в ряд — для этого небольшого городского кладбища это была редкая, почти необычная сцена. Линь Цзинчжэ коснулся лбом земли. Он чувствовал запах вина, принесённого Гао Шэном, краем глаза видел рядом знакомые фигуры и про себя тяжело вздохнул: Дедушка… ты видишь? У меня всё хорошо. Не переживай. С фотографии старик улыбался — лицо всё в морщинах, мягкое, доброе. В его мутноватых глазах, в лучах солнца, пробившихся сквозь облака, словно отражался весь закат. Времена изменились. Теперь от Цюньнаня до Шэньши по скоростной трассе можно было доехать чуть больше чем за два часа, а до более далёкого Яньши поездом — всего за три с лишним. Ху Шаофэна выдернули из бесконечной переработки одним звонком — он решил, что случилось что-то срочное, а когда узнал, что его просто позвали выпить, невольно почувствовал, будто сорвал огромный куш. Шэньши становился всё более утончённо роскошным; влияние этого международного мегаполиса по сравнению с тем, что было десять с лишним лет назад, лишь усилилось. Повсюду поднимались высотки, потоки машин не иссякали, а с наступлением ночи мягкий, смешанный с современностью неоновый свет источал трудноустоимое притяжение. — Это ещё что значит? — Гао Шэн, перекрикивая оглушающую музыку, заорал в сторону соседнего столика. — Зачем два стола? Мы что, не поместимся?! Бары в Шэньши всё так же гудели. Старых заведений осталось немного — почти все за эти годы успели не раз перестроить и обновить. Чжоу Хайтан, едва войдя, с удивлением оглядывался по сторонам, и только спустя какое-то время вдруг понял: — Мы же здесь уже были! — А? — Гао Шэн уставился на него с пустым выражением. — Ты забыл? — Чжоу Хайтан, схватив его за ухо, указал на диджея на сцене. — Девяностый год, после экзаменов, мы с Цзинчжэ приехали сюда играть на бирже! — ААА!!! — Гао Шэн резко вспомнил, глаза у него загорелись. — Тот самый… Тянь… Тянь… как его там? — Тянь Дахуа! — Точно! — он тут же оживился, озираясь по сторонам. — Чёрт, прошло столько лет, а здесь всё стало таким… За соседним столом Ху Шаофэн явно не находил себе места: — Это… это… это как-то… не очень удобно, а? Сяо Чи его проигнорировал, спокойно заказал напитки и, передав меню официанту, добавил: — И пригласите ещё несколько девушек, пожалуйста. Ну а зачем ещё сюда приходят холостяки — всё и так понятно. Официант понимающе улыбнулся и ушёл. Очень скоро он вернулся с пятью-шестью молодыми девушками; Сяо Чи даже не стал их рассматривать — просто кивнул. Ох… вот это да… Ху Шаофэн после тридцати уже давно так не «развлекался»; сейчас, окружённый ароматами духов, он явно растерялся и никак не мог понять, с чего вдруг сегодня Сяо Чи так к нему благосклонен — и угощает, и ещё и девушек сам позвал. Гао Шэн и Чжоу Хайтан за соседним столом бросали на него весьма недобрые взгляды. Странно было другое — Линь Цзинчжэ с момента, как сел, ни разу даже не посмотрел в ту сторону. Девушки быстро включились в работу, но Сяо Чи выпил всего один бокал и тут же поднялся, оставив всё это «царство удовольствий» Ху Шаофэну: — Я в туалет. — Да ты только сел, какой туалет… — Ху Шаофэн окончательно запутался и хотел было его остановить, но тот уже быстрым шагом ушёл, будто торопился куда-то. Гао Шэн прищурился, проводил его взглядом, взял кусок арбуза и, жуя, тихо бросил Линь Цзинчжэ: — Старина Сяо сегодня какой-то странный. Линь Цзинчжэ лишь улыбнулся и, поставив бокал, сказал: — Я тоже в туалет. — ??? — что сегодня с этими двумя? Чжоу Хайтан, Гао Шэн и Дэн Май переглянулись, окончательно ничего не понимая — атмосфера становилась всё страннее. Туалет в баре остался на прежнем месте, но после ремонта выглядел куда роскошнее. Музыка гремела, танцпол был забит людьми, а в тёмных уголках по-прежнему можно было увидеть обнимающиеся парочки. Линь Цзинчжэ вошёл внутрь — и сразу увидел высокую фигуру, стоящую у раковины. Он сдержал улыбку и сделал вид, что не замечает его. Сначала он зашёл в кабинку. Под шум воды он чувствовал, как к спине буквально прилипает чей-то взгляд — горячий, почти ощутимый сквозь одежду. Застегнувшись, он подошёл к раковине мыть руки. Опустил голову, глядя на струю воды, и краем глаза взглянул вверх— Пфф… Это что, с пульта управляется? Сказал — и сразу встал? Вот это да. Кто-то вышел из кабинки и закрыл за собой дверь. Когда вокруг стало тихо, Сяо Чи прищурился и, глядя сверху вниз, сказал: — Чего уставился? — … — Линь Цзинчжэ кашлянул и закрыл воду. — На что я смотрю? Он поднял голову — взгляд дерзкий, глаза большие, влажные, словно нарочно цепляющие. Сяо Чи на мгновение завис, затем тихо сказал: — Ты уже помыл руки. Может, выйдешь? — Не хочу. — Линь Цзинчжэ упрямо усмехнулся, вернулся к писсуару, расстегнул молнию и остался стоять. Сяо Чи подошёл следом. Его взгляд невольно скользил за движениями его руки, но со спины ничего толком не было видно. Жаль. Он провёл рукой по его пояснице — Линь Цзинчжэ тут же дёрнулся и стряхнул её. Тогда Сяо Чи просто прижался к нему сзади, наклонился к уху и тихо выдохнул: — Слушай… ты что, специально меня бесишь? Линь Цзинчжэ не выдержал и рассмеялся: — Какие мы тебе «слушай», это что, твой туалет? Ха-ха, я больше не могу! Сяо Чи тоже усмехнулся и легонько укусил его за подбородок: — Слабак. Это ещё только начало. Линь Цзинчжэ, смеясь, оттолкнул его: — Серьёзно, я тогда думал, что ты просто конченый идиот. Прямо бесил до невозможности. С возрастом взгляд Сяо Чи стал мягче; когда он смотрел так пристально, в нём будто собиралась тихая тёплая глубина: — Ты тогда тоже был тем ещё идиотом. — Что? — Линь Цзинчжэ приподнял бровь. — Повтори, что ты сказал? — Я сказал… — Сяо Чи прочистил горло. — Я тогда подумал: откуда у него такие глаза… такой красивый… надо обязательно его трахнуть. — Да иди ты! — Линь Цзинчжэ толкнул его. — Ты вообще-то тогда на меня с кулаками лез! Подумав об этом, Линь Цзинчжэ вдруг почувствовал себя обиженным и тут же попытался устроить сцену: — Скотина, ты вообще хотел меня побить?! — … — Сяо Чи даже не знал, смеяться ему или нет. — Если уж по справедливости, это меня ты тогда избил сильнее, ясно? Мне тогда досталось так, что пришлось специально лететь за границу — несколько дней лечился, только потом вернулся. — Врёшь. — Линь Цзинчжэ не поверил, долго всматривался в его лицо, и только спустя мгновение выражение у него изменилось. — …серьёзно? Сяо Чи поджал губы, кивнул и опустил взгляд, будто не желая на него смотреть. Линь Цзинчжэ наклонился ближе: — …сейчас всё в порядке? Сяо Чи обнял его и тихо спросил: — Может, сам проверишь? — Да отстань ты… отстань… — Линь Цзинчжэ, пока его губы были захвачены, обнял Сяо Чи за шею и некоторое время отвечал на поцелуй, а затем, улучив момент, всё равно попытался свалить вину: — Ты тогда… вот так вот… и воспользовался моментом… если бы не это… с чего бы мне тебя вообще бить… — Моя вина, моя вина, признаю. — В жизненных принципах Сяо Чи на вторую половину жизни появился один очень важный пункт: никогда не спорить с Линь Цзинчжэ. Разве что иногда, если самому захочется нарваться. Сейчас он даже был благодарен той самой рюмке, которую когда-то налил Ху Шаофэн — если бы не она, не было бы ни их встречи, ни всего, что между ними случилось. Вкус того неловкого, юношеского поцелуя десятилетней давности всё ещё хранился в его памяти — словно кувшин, запечатанный слоями промасленной бумаги, внутри которого медленно зрело вино, становясь с годами только крепче и насыщеннее. Любовь — странная штука. Она появляется незаметно, ничтожная, как пылинка… но обладает удивительной жизненной силой: падает в землю, пускает корни и разрастается, не зная удержу. Возвращение в знакомое место ощущалось почти как тот давний медовый месяц. С большим трудом они сумели подавить поднимающееся внутри волнение. После долгого, тягучего поцелуя Линь Цзинчжэ и Сяо Чи ещё некоторое время смотрели друг на друга, пока шаги снаружи не стали слышны всё ближе — и тогда, держась за руки, вышли. Переход из одного мира в другой занял всего мгновение. Тишина тут же была сметена шумом музыки. Снаружи уже творилось полное безумие. Издалека было видно, как Ху Шаофэн, обнимая стройную девушку, стоит прямо в кабинке и качает головой в такт музыке. Почти сорок лет — а ведёт себя как подросток. Чжоу Хайтан и Гао Шэн переглянулись с выражением «мы это не комментируем», а Ху Шаофэн, наоборот, разошёлся ещё сильнее. Линь Цзинчжэ какое-то время понаблюдал за этим, и вдруг у него что-то щёлкнуло: — Вспомнил. — Что вспомнил? — Сяо Чи, как раз раздумывавший, стоит ли возвращаться и позориться вместе с Ху Шаофэном, сразу посмотрел на него. Линь Цзинчжэ ничего не ответил, направился к своему месту, пнул Чжоу Хайтана и кивнул на стол: — Налей мне. Льда побольше. — Зачем тебе? Пей поменьше, тут в баре половина алкоголя — подделка, — пробурчал тот, но всё же налил: немного XO, огромный кусок льда, сверху минералка. И тут он увидел, как Линь Цзинчжэ прищурился и ухмыльнулся — явно недобро. Тот взял бокал, даже не собираясь пить, бросил Сяо Чи взгляд — мол, держи его — и направился в сторону Ху Шаофэна. Тот как раз отрывался по полной, когда вдруг чья-то рука легла ему на плечо. Он обернулся — Сяо Чи, с абсолютно спокойным лицом, будто вообще не из этого места. — Эй, ты ч— Он не успел договорить. В следующую секунду что-то холодное высыпалось ему за ворот. — ААА!!! Он взвыл и подпрыгнул, судорожно трясясь — из-за спины посыпался целый дождь из льда. Протрезвел наполовину. Ошарашенно уставился на Линь Цзинчжэ, который уже смеялся в голос, и хотел было спросить, за что ему такая кара, но… …вдруг оборванная цепочка воспоминаний со щелчком соединилась. — БЛЯТЬ!!! — осенило его. — Так это ты… ты тогда… десять лет назад… льдом мне за шиворот…?! — АХАХАХА!!! — Линь Цзинчжэ, с пустым стаканом в руке, словно заново нашёл свою юность, смеялся так, как давно уже не смеялся. Ху Шаофэн, одновременно злясь и смеясь, запрыгнул на диван — явно собираясь отомстить. Но Гао Шэн, Чжоу Хайтан и остальные, которые с удовольствием наблюдали за его страданиями, тут же включились — всей толпой навалились, прижали его, не давая даже шанса вырваться. — АААААА——! — Ху Шаофэн, которому ледяные кубики прилепились прямо к лицу, чуть не расплакался. — Это что вообще за методы такие?! Я просто хотел потанцевать и, может, подцепить кого-нибудь! Нельзя что ли жить спокойно, по-человечески?! — АААААА——! Линь Цзинчжэ, обняв себя руками, стоял позади и с довольной улыбкой наблюдал за происходящим. Прислонился спиной к груди Сяо Чи и, покачав головой, вздохнул: — Ну разве не мило? Сяо Чи обнял его крепче и согласно кивнул: — Угу.