Горькая вера

Дождь холодным поцелуем встретил меня прямо в лицо. Обеднее время уже прошло, а темнело до сих пор рано. Постепенно в озлобленных глазницах окон стал зажигаться свет. Не греющий и манящий, а холодный свет надежды: горит свеча — значит, в этом доме все еще дышат люди. На ночлег в соборе можно было и не рассчитывать: уличных псов дома не держат, кто-то должен охранять двор. Плащ тяжелел с каждой поглощенной каплей дождя, разбух от влаги, а высушить и передохнуть с дороги мне не дали. Будем справляться своими силами. Конь дремал под навесом с коновязью, кажется, его даже покормили. Он недовольно фыркнул, озираясь по сторонам массивной мордой. — Стой, дружище, — рука с нежностью потрепала черную гриву, выудив пару репьев. Оставить коня здесь было логичным ходом, вместо того чтобы плутать по узким темным улицам с этой махиной, что едва ногами перебирала. С другой стороны, его могут украсть: кони — хорошая разменная монета. Расплатиться за него я смогу, лишь если душу дьяволу заборыжу. — Ха! Еще чего, — удивился своим же мыслям. Да и души-то никакой нет, она давно в ломбарде у Ордена, а проценты выплачиваются кровью. — Стой здесь, скотинка, — бросил я имуществу магистра, привязывая его обратно к кольцу. — Начнут жрать — кусай в ответ и ржи погромче, может, и подмогнет кто. Конь безмолвно моргнул одним глазом и, кажется, даже вздохнул с облегчением. Не каждый сможет тягать инквизитора с полной боевой амуницией. Казалось, здесь была неплохая таверна — когда-то давно. Холод улиц покусывал кости, из-под сапог разлетались брызги. Сегодня жгли. До носа доносился запах паленого мяса и смерти: ее пригласили на пир. На узких дорожках тут и там в дверных проемах мелькали красные кресты, словно кровоточащие раны на теле некогда живописного города. Церковь больше не являлась символом веры — трактир, бар, место, где люди находили покой и умиротворение в столь тяжелое время, когда сам бог забыл, как выглядит сострадание, обращался в последнее пристанище для волны народа и «сладких» сплетен. Голодные кишки города петляли меж домами, уходя далеко за горизонт. Было темно, сыро и жутко. Мурашки забирались под стеганку, пробегая по позвоночнику; зуб на зуб не попадал от пронизывающего ветра. Редкий, резкий звук вывел меня из раздумий. Еще вечернюю, но уже плотную вуаль мрака ржавым ножом разрезал свистящий оклик. Недалеко от повалившегося домишки стоял высокий, исхудавший парень. Я не мог разобрать его возраст — заросший, ободранный. Люди здесь давно потеряли совесть и не стыдились лишний раз припугнуть прохожего, блеснув ножом у горла за пару медяков. Он скривился. Я почти не видел лица в темноте, но напрягся. Волосы на теле вздыбились, готовясь каждой частичкой кожи ощущать малейшее движение воздуха. Глухой рык пронесся по округе. На миг показалось, что с губ парня стекает слюна. В руке блеснул опасный скрамасакс — легкий короткий меч, заточенный под бой на узкой улочке. Он легко мог выбить мой длинный клинок, что цеплялся за каждый угол стены. У меня был кинжал — тонкий, как фарфоровая спица, — но выхватить его времени не оставалось. Сталь с лязгом впилась в сталь. В узком проулке я не успел выхватить свой полуторник, встретив удар гардой. Грязь поехала под сапогами, но я удержал равновесие, лишь опустившись на одно колено. Сжав зубы от боли, взял инициативу и сделал быстрый выпад рукоятью, подбив челюсть бандиту. Удар прошел вскользь, но заставил его отпрыгнуть. Мужик засопел и неуклюже попятился, сплевывая кровь. Серебро причиняет боль не только тварям. — СТОЙ, ДУРАК! — заорал я, пытаясь воззвать к крупицам его сознания. — Ты не на того напал! Бандит словно озверел, глаза брызнули яростью. Ноги спружинили, тело натянулось, как тетива. Он с ветром бросился вперед, кровожадно искря металлом в свете молодой луны. В отблеске окон я наконец различил его глаза: пустые, холодные, жаждущие наживы. Голод и страх превращает даже праведных в зверье. Он не видел во мне служителя господа — его манили дорогие сапоги и светлый плащ, которые можно обменять на тарелку похлебки с опилками и кувшин пойла. — Золото! — прохрипел мародер, вскидывая меч. — В церкви его много, я-то знаю! — он рассмеялся с нотками обреченности. Он целился куда-то вниз, в незащищенное бедро. Я резко выставил руку вперед, уходя в сторону, металл лишь бегло скользнул по укрепленному наручу. Плечо надсадно взвыло, мир закружился, теряя фокус. Удар. Я пропустил финт слева, подставив щеку. Рука с тонкими пальцами обдала лицо жаром боли. Теряю хватку. Я проскользил добрых пару футов, удерживая равновесие. Терпение лопнуло. Вальсировать сегодня с медведем в мои планы не входило. Мужик вновь пошел на сближение, замахнулся, а я, молниеносно подставив ножны под удар, перехватил его руку в запястье, с хрустом выворачивая сустав. Меч с гортанным бульканьем утонул в жиже. — Золота нет у меня, только голодная сталь, — я припер коленом тело, корчившееся от боли, к стене и наконец выхватил мизерикордию, лаская его тощее горло сталью. В его глазах не было бездны, только боль и страх. Слезы крупными каплями заливали пыльное лицо, въевшуюся в поры черную копоть — такую не смыть мылом, она годами копится у тех, кто кормит печи своей жизнью. — Госссппоаадин, пощщади, дома дети… голодные, — прохрипел несчастный. — Мне б хоть меддячок на пропитание ммалыышков… Я ослабил хватку, сгорбленная спина стрельнула в поясницу. Выпрямился. Обтер кинжал о голенище сапога и убрал за пояс. Руки нащупали притороченный кошель. Покачал головой и выудил пару медяков. Холод монет приструнил пыл в ладони. — Давно ли ты встал на кривой путь, человек? — заговорил я медленно, тяжелыми словами, все еще переводя дух. Он оскалился от боли и безысходности: — Жрать неча, госсподин. Ни на такккое пойдешшь. Жди беды, если в городе нет работы для кузнеца или углежога. Монеты согрелись от тепла руки даже сквозь латную перчатку. — Никого подозрительного не видел? — я наклонил голову, дожимая несчастного. На весах у подобных всегда страх за жизнь или горсть монет. Еще одна медянка перекочевала к бедолаге. Дыхание у него выровнялось, а глаза вновь блеснули алчностью. — Это мое последнее слово, — фраза обрушилась ледяным водопадом. Он оторопел и прошипел: — Жженщина… высокая, худая, как и все здесь. Появилась недавно. Сидит в кабаке, много пьет, поет песни о рыцаре в белом пплаще. — Волосы какого цвета? — резко выпалил я. Я сорвал куш, если он не врет. — Нее знаю, ггоссподин, мантия у нее, длинная, с капюшоном. Говорят, ббард странствующий. Мир снова качнулся. Воздух с шипением вылетел сквозь зубы. Монеты сорвались с руки, канув в жиже с чавкающим звуком. Нищий бросился в погоню, шаря в грязи трясущейся пятерней — найдет, если захочет. Больше времени на него нет. Искать долго не пришлось. Звуки выдавали трактир пуще вывесок. Тишина домов сменялась песнями и смехом пьяных лиц. Большое двухэтажное здание, промазанное дегтем, казалось, гнило изнутри. Вывеска «Райский сад» — лучшее название для кабака, что я когда-либо видел. У плетня, согнувшись, блевал рыжий мужик, прерываясь, чтобы отхлебнуть воды из ковша. По другую сторону девицы в красных тряпках бурно обсуждали что-то, мелодично хихикая. Завидев меня, они тупо притихли, кидая недобрые взгляды. Лица раскрашены под «вечерний наряд», а глазки бегали в поисках наживы. — Ищешь где согреться, господин? — почти пропела белокурая девица, влажно облизывая палец. — Я знаю место, где можно отогреть не только тело, но и душу. Там весело и почти не воняет смертью, как от твоего плаща. Она выгнулась, оттопыривая худющий зад. Воняет смертью вовсе не от плаща — это мое существо. Смердит от кожи и волос. Хватило одного взгляда из-под брови, чтобы девица отпрыгнула, как от раскаленного железа. Она озлобленно пискнула — сегодня в ее кармане тяжелого звона не будет. Я толкнул дверь. Она с неохотой поддалась, не желая выпускать драгоценное тепло печи. Лицо обдало плотным пластом жира, запахом кислого пива и рвоты. Зал растекался серым дымом камина, за которым никто не следил. Глазам требовалось время привыкнуть к греющему мареву. Уши резало шарканье, звон посуды и крики «За тебя!». Я сделал шаг через порог, чувствуя, как грязь отваливается с сапог, пачкая засаленный пол. Хуже явно уже не будет. Дверь резко захлопнулась, отрезав меня от сырости. Мир кончился где-то сзади, оставив наедине с парой десятков любопытных глаз.