Горькая вера

Неистовство погоды и смех колокольчик прервался в одно мгновение скрипом тяжелых дубовых створок церковной двери. Желтый чадящий свет лампад ворвался в царящую сырость, как меч святоносца разрезав плотный туман смерти.  С дороги скоты- рявкнул тяжелый гортанный голос стражника. Правопорядцы не церемонились, они слетелись на толпу как коршун на крольчонка, что отбился от матери, древками пик, где то дубинками напоминали гражданам поскорее убираться по домам, пока худо не стало.  Люди россыпью бусин разлеталась в стороны, кто то падал, смешиваясь с грязью улицы, кто стонал и гневался на бога, что смог допустить такое. раны не лечат в их время, гниющих еще живых людей, насильно запихивают в с горой набитые телеги и сжигают уроком для других на городской площади. Стража меня не трогала, я медленно сполз с коня, колени отозвались болью, но жижа на земле смягчила удар, спина заныла от долгой дороги, наконец можно будет перевести дух. Я тяжело выдохнул, стараясь не взирать на инсталляцию на стене.  В проеме озаренный божественным светом стоял советник. Щуплый скрюченный старикашка с носом клювом, облаченный в алую порчу и тяжелый серебряный крест, что как венец красовался на его вмятой от хвори груди Голос его не звучал, он кромсал пучину- Инквизитор? - ты заставил себя ждать- святейшество, не любит долгих ожиданий. Хриплый голос от дыма ладана или частых молебен пробирал до костей похлеще весеннего ветра.  Я не ответил Советник бросил взгляд на труп, к которому уже несли лестницу чтобы в очередной раз смыть кровавое пятно на репутации церкви . В глазах сана не было ни капли жалости. Только брезгливость, с которой смотрят на нашкодившего кота, испортившего дорогой персидский ковер. Он даже не вышел, лишь манил за собой, чуть сильнее приоткрыв дверь.  Я передал коня подоспевшему парню в серебристом нагруднике с белой крылатой лошадью. О нем позаботятся лучше чем обо мне, я знал это наверняка и ступил в чертоги святыни. Лицо и тело обдало сухим теплом как от сена по золотой осени, когда это имело еще хоть какой то живой смысл Боль, крики и тот смех стих моментально как только тяжелые подбитые железом сапоги коснулись белого отполированного до блеска мрамора с серыми прожилками Высоко под сводами красовалась лепнина первого этажа, ангелы любуются богом. Золотые колоны подпирали небосвод жадными шпилями уходя в темноту нагара от коптящих свечей. Огромные ковры с длинным овечьем ворсом устилали пол, как живая поляна на опушке густого леса. В нос уже не бил запах зловония и свежей крови, здесь витал запах веры, проженного ладана и натурального воска, что и в не каждом доме встречался. Шаги приговорным колоколом отзывались под куполом святыни а за мной тянулась грязная дорожка от ботинок пропитанных дорогой и нечистотами. С некогда белого плаща великого ордена светлой Марии стекала ручьями дождевая вода, заливая зеркальный пол. Советник остановился на мгновение поморщился - советую оставлять здесь…. хм поменьше себя, небольшое наставление- Я фыркнул, у него не больше власти чем у меня, церковной крысы, что услужливо бегает на поводу магистра. Правая рука епископа с досадой проглотил застрявший в немощном горле упрек. Он знал что люди ордена хоть и псы служащие магистру на коротком поводке-кусаются они больно даже из последних сил, истекая кровью. На одних пятках он развернулся в сторону узкого почти незаметного проема и засеменил к старой обшитой серебром двери. Она поддалась с неохотой издав буд то предсмертный хрип. За ней не было молитвенного зала , лишь длинная тропа лестницы что вела в самое чрево собора Старик бодро чеканил по каменным ступеням уже менее вычурным но не менее дорогим чем входной мрамор. Шли почти на ощупь. Его сухие тонкие пальцы оставляли следы веры на перилах, казалось еще немного и я лицом упрусь в его спину, но путь оказался не столь далеким как я себе уже успел представить. Лестница оборвалась так же внезапно как и началась Советник не стал стучать, он одной рукой толкнул створку подметая рукавом ризника пол, пустил меня вперед -Ты никогда не отличался особой расторопностью Морган Глубоко в тени комнаты на величавом троне среди бархатных подушек восседал он. Холеный высокий мужчина лет 50 на вид. Лицо со шрамами то ли от оспы то ли от проклятья набожной старухи с кочергой. И бегающие крысиные глазки бусинки. Белая шелковая сутана подбитая красным поясом поблескивала на тусклом свете торшера. Тяжелая пиуски съехала немного в сторону. Руки цепкие с тонкими пальцами сжимали один серебряный крест до белизны в костяшках. Это был не жест веры это желание оградиться от того ужаса что родился на улицах когда то процветающего города .  -Епископ Этьен- сухими губами проговорил я и показушно отвесил еле уловимый поклон -Инквизитор- в тон отозвался он- ноты напряжения повисли в комнате, трепетал огонь в лампадах, казалось я задыхаюсь от всей этой вышколенной сладости ладана-вдох-выдох- я знал Этьена с ребячества, когда нас обоих забрал эшелон магистра на святую службу ордена. Мы сидели в одном молельном зале, слушая унылые проповеди о мощи создателя. Сбегали с молитв, получали удары плетьми за непослушание.-выдох-вдох-впервые подрались и даже не помню за что, а потом утерали друг другу подбитые носы-вдох -выдох- грудь стонала натиском, воздух тягучим расплавленным серебром обжигал легкие. Мы разошлись увы на не доброй ноте. Он стал священником, ведь никогда не отличался особой физической силой или выносливостью, а я…. Насильно перевели в легион ордена, браво нести знамя святой Марии в рядах первых зачистчиков инквизиторской воли в белоснежно белом капюшоне  -Твоя мантия станет тебе саваном, если ты что то срочно не придумаешь, бестия сметает все на своем пути, устраивает кровавый пир на остове моей власти. Еще и эта чума, она весеннем паводком нахлынула откуда не ждали. …- Он не говорил — он шуршал, методично отсекая кровавую истину. И, кажется, сам верил в свое вранье. Этьен встал, и само пространство качнулось вместе с ним. Он нахмурился; бледная костяная маска опустилась на его лицо, стирая остатки того мальчишки, с которым мы когда-то делили удары плетей. Его пальцы беспрестанно перебирали потрескавшиеся четки, испещренные древними рунами. Силуэт епископа застыл в узкой щели витражного окна, поймав тусклый отсвет умирающего дня. Его защищали стены церкви, но я видел правду: он здесь пленник. Узник собственных пороков, ошибок и, прежде всего, своей неизлечимой слабости. Мой взгляд зашарил по комнате с цепкостью ищейки. Я не любовался убранством — я искал зацепку, ту самую нить, за которую можно вытянуть весь клубок этого зла. Круглый стол у золотого трона был завален хламом: ворох писем, печати, объедки... и лоскут флера, сплетенный будто из лилового лунного света. Он одиноко свисал с края столешницы, колыхаясь от едва уловимого сквозняка. Вот оно. Тело пронзило молнией, плечо свело судорогой. «Помойная крыса», — прорычал я про себя, глядя на затылок Этьена. Она была здесь. Сидела на велюровой тахте, утопая в шелке расшитых подушек. Я видел это так ясно, будто она все еще была в комнате: как она морщилась от липких предложений епископа, как её острые коготки недовольно впивались в подлокотник из мореного дуба, оставляя в древесине глубокие борозды. Она пришла сюда не по своей воле. В момент её визита церковь не пела псалмов — она расставляла силки. Им она нужна была живой и... вменяемой. Хотя бы ненадолго. На её шее наверняка красовался ошейник — тонкое, изящное проклятие, обжигающее кожу при каждом неловком движении. Картина складывалась, как пазл из битого витражного стекла, обжигая пальцы своей порочностью След сделки ложкой набитой дегтем стекал по моей глотке, мешая дышать. Сделка с самим дьяволом, заключенная на алтаре самого создателя. Это был Смертельный приговор бросивший густую тень на имя Господа в стенах усыпальницы веры Я взглядом вцепился в сгорбленную спину бывшего друга, буквально глотая утробный рык. Он предал все, наши тренировки, посиделки по ночам, совместные наказания. Он предал то ради чего ходил на услужении церкви последние 15 лет, 15 лет служению ордену прошли впустую как и не бывало Но хуже оказалось другое: Он предал свое естество От того юнца что грудью защищал бога, не жалеючи истезал себя заучиванием псалмов и древних писаний, плакал за раздавленного жука ангельскими слезами, ничего не осталось. Предо мной стоял гниющий представитель верховной церкви , кутающийся в дорогие ткани худой старикашка, трясущийся как перед первой несерьезной дракой. Это он пустил разложение бездны в свою обитель, в свою душу, навсегда утонув в грехе и отчаянии. Он навсегда утратил мое доверие, уважение, Этьен в моих глазах с концами лишился своей человеческой личины. Он был таким же монстром как и она, а может даже и хуже  В комнате воцарилась тишина, такая тишина бывает только в душах людей что навсегда убили в себе жизнь и лишь потрескивание желтых свечей говорило о том что мы все еще живы. Дыхание старика было прерывистым свистящим. Еще в юношестве он переболел чахоткой- отмолили. Силы сдавали , а время брало свое. В нем все казалось идеальным: Полупрофиль лица мятый с изломами морщин. Гладко выбритая кожа- сан не позволял иначе. Прислужники следили за ним пуще чем за королевским пасынком приставные няньки. Каждая складка сутаны была отглажена, волосы зализанные назад лоснились от воска.  Я бросил взгляд на свои руки, сухие с глубокими шрамами и трещинами с большими мозолями от рукояти меча, и невольно поморщился: «Мы оба псы  ордена»Только я рискую жизнью каждый час что служил церкви, сражаясь с очередным вурдалаком в темной подворотне, а Этьен… Этьен сидит здесь в золотой клетке с дорогой подстилкой и лучшей кормежкой под защитой веры или еще чего то. Только вот теперь настала очередь снять маски «мой дорогой друг »  Он говорил сухо сдержано, но всеми фибрами я уже ощущал вибрацию в речи.   Она выжирает мой народ, Морган. Почти ни кто ее не видел, а тот кому не посчастливилось встретиться с ней в узком переулке уже никогда не заговорит. Свидетели из мертвецов такие себе знаешь ли. Только отблеск лунного флера в ночной темноте и переливистый смех, от которого дыбеют волосы на пальцах, это все что о ней слышали люди. - Он сопел. Рука до хруста пальцев? или деревянных бусин ? сжимала четки. Защитные руны искрились, на браслете, но стоит ли уповать на его покровительство? -Она мор, что без приглашения явилась в райские земли, она разбушевавшийся лесной пожар, голодная дикая и не обьезженная. Ее нужно устранить- Епископ облизнул губы с трещинами- И поэтому ты здесь. Ты охотник, ты из тысячи голов найдешь нужную, ты лучший в ордене.-Старик замялся- Живой или мертвой Морган, не забывай тебе платят за то что ты серебряным мечом искореняешь зло выжигая на его корнях кровавый знак святой инквизиции. -Епископ надсадно закашлялся, опперся тонкой рукой об оконную раму, прикрываясь рукавом как жестом величия, но предательские капли крови паутиной расползлись по белому шелку. Бог не прощает дважды. Он явится за каждым, твой час расплаты не за горами, Этьен. Мой взгляд уповающе сверлил лоскут. Что то теплое разливалось на сердце.  -Мы выделим все инструменты и расходники для ее поимки, мне нужна ее голова, подвешанная над камином, а тело должно сгореть в святом огне.- наконец откашлялся сан. -Мои ребята в твоем расположении, по крайней мере те кто уцелел. Ты знаешь что с тобой будет если ты не справишься, невыполнение у ордена карается особой жестокостью- красный огонек блеснул в глазах Этьена. Его скрюченный палец указал в мою сторону Он говорил что то еще, долго монотонно. Кажется я его уже не слышал, она сама найдет меня. Этьен прихлебывал из золотого кубка кровь «Господню» слишком часто для подобного разговора и мерил комнату порчевыми туфлями, пока я стоял как баран украдкой любуясь на до боли знакомый обрывок. Грудь щемило, а голова кружилась -Я понял, Этьен- произнес я непривычно громко для столь маленького помещения, почти вздрогнув от собственного голоса. Этьен замер, поперхнулся вином и затих. Лишь дождь за окном барабанил по балконной черепице. Я медленно приходил в себя. Разум прояснялся, сново ее ход. Она всегда играла не по правилам. Не заметно для себя и епископа рука нащупала тот самый кусочек прозрачной ткани в кармане плаща. Я сжал кулак, стараясь вновь не потерять голову.  Он больше не произнес ни слова -Не смей отправлять за мной своих крыс. Оставь десерт в подвале, она и так уже слишком сыта. - Я развернулся, желая по скорее покинуть эту богохульню. За спиной небрежно хлопнула дверь, окончательно отрезав меня от эфира миазмов ладана, самого епископа и такой «дружбы»