Часть 1
Фалько.
После окончания Гула земли прошло больше пяти лет. Я, Габи и Леви жили в одной квартире. И если с Габи справиться можно было — всё понятно, переходный возраст и ещё весна, — то вот с Леви невозможно это сделать в любое время года, и, наверное, даже в Разведкорпусе с ним не могли справиться. (Бедные ребята тогда были), — думал я.
Каждый день он выкидывал что-то новое. Я не против ухаживать за ним, но иногда он перегибал палку, и очень сильно. Даже маленькая пылинка на тумбочке выводила его из себя. У нас и так было всё чисто, но он всё равно выискивал что-то. Вот и сейчас.
— Фалько, смотри: тут небольшое пятно на полу, в углу, — сказал он, указывая пальцем в угол.
Я повернулся туда, куда он показал, подошёл к этому месту, наклонился и посмотрел внимательно. Да там всё было чисто, я сам три раза протирал этот угол.
— Капитан, тут же ничего нет. Вы специально это делаете? — спросил я, поворачивая голову в его сторону, и заметил нездоровый взгляд Леви, направленный на меня. Он смотрел как-то иначе: дольше, внимательнее, и это пугало. — С вами всё хорошо?
— Да, всё хорошо, — ответил он, поднимая глаза на моё лицо. — Да... Прости, там чисто, — всё так же смотря на меня с интересом. Щёки слегка порозовели и у меня, и у него.
После этого он отвернулся на своей каталке, и больше мы не общались этим вечером. И вообще стали меньше общаться. Мы также выезжали на улицу, к морю, на закат, но я никогда не заводил разговор о том, что видел в глазах Леви недавно.
Как-то вечером, идя не спеша к квартире, я услышал голос Леви. Он был встревожен. Но когда я приоткрыл дверь, мои глаза в изумлении увидели картину, которую я не должен был видеть и теперь не забуду никогда.
Он сидел в полумраке, полубоком. Свеча освещала только его лицо и небольшую часть раздетого тела. В руке он держал метлу, и я сначала не понял, что он с ней делает. Но немного погодя, когда он начал вздыхать чаще и что-то говорить, я понял: он дрочил себе метлой. Наблюдать за этим сокровенным моментом было чем-то запретным; он надеялся, что никто не увидит и не услышит. Мне бы уйти, но я стоял и смотрел закрыв рот рукой, затаив дыхание, слышин был только пульс что начал отдавал в виски. С широко раскрытыми глазами, как он это делает, и у самого стало приятно в облоти члена, и поднимался жар внизу живота.
А Леви продолжал. Он облизывал древко метлы языком, будто лижет мороженое или представляет чей-то член. Перейдя на верхушку круглой части древки, кончиком языка обводил, лизал, как головку, после взял в рот древку немного, и начал немного посасывать её, с закрытыми глазами, слегка подрагивая всем телом. Мохнатую часть метлы он прижимал обеими руками сильнее к своему стоячему члену и покачивал бёдрами вверх-вниз, надрачивая себе. Это, наверное, больно и неприятно — веточки метлы колются, но Леви даже внимания не обращал, так хорошо ему было. А он продолжал сосать древко метлы, у меня перехватило дыхание от этого зрелища. Истекая слюной, которая текла обильно по древку, и выделениями от члена, обволакивающими метлу, он продолжал сосать и дрочить себе.
От этих действий моя рука сама опустилась на мой стояк, и через штаны, наблюдая за тем, как Леви уже вовсю дрочит себе, я сам начал водить по стволу, с жаром на щеках и сбитым дыханием. Леви выпустил изо рта древко метлы, и тоненькая нить слюны оборвалась, покатившись по подбородку. Он сильно задрал голову вверх, зажмуреннымир глазами, и ещё быстрее водил мохнатой частью по члену. Грудь вздымалась с бешеной скоростью, и он стонал, почти невнятно:
— Боже, как же хорошо... Продолжай, Фалько...
Я смотрел на него и понимал: он представляет меня. Надо бы остановиться, перестать надрачивать себе, но я продолжал, потому что Леви представляет именно меня, как я ему это делаю. В штанах стало ещё теснее, мокро от собственных выделений.
Ноги стали ватными, почти не чувствую их. Голову опрокинул на дверь, прислонившись лбом, и смотрел затуманенными глазами, как Леви ещё больше усилил движения бёдрами и руками, как сильно начал прогибаться в пояснице, ожидая своей кульминации. Одну руку поднял выше, и стал надрачивать сильно теперь само древко, обводя пальцем по кончику её представляя мою головку члена. И дрочит, дрочит сильно древко, и по своему члену мохнатой стороной. Прикусывал губы чуть не до крови, открыл глаза и смотрел в потолок. Я бы хотел сейчас видеть его глаза, чёрные как ноч, с похотью, с желание.
Капельки пота, блестевшие в темноте, начали стекать по его лицу, и чёлка прилипла ко лбу свисая на глаза. Он выглядел прекрасно в этом свете, от этой дрочки.
И он почти сжимает в себя метлу, делает последние движения рукой по древку, сильно выгибается дугой, и тело содрогается от того, что он кончает с диким стоном:
— Фалько...
Я следую за ним и провожу рукой по своему члену и кончаю, стиснув зубы, чтобы не выдать себя. Тяжело дышу, как и Леви сейчас, рука всё еще остается на своем члене у обоих. И только слышу сбитое ворчание:
— Черт, черт. Какого хрена происходит со мной?
И я начал думать о том же.
Когда это началось у него? Почему я? Ведь есть много девушек и мужчин красивее меня. Но это надо спрашивать самого Леви. Я с трясущимися руками и ногами отошел от двери. Надо привести свои мысли в порядок и думать, как теперь смотреть ему в глаза. И ушёл, весь сам обкончавшись в свои же штаны на улицу.
Прошёл месяц.
Этот месяц прошел в нервяке у обоих. Мы не могли найти общий язык вообще. Потому что, зная правду про него, уже ничего не поделаешь. Вот и сейчас мы сидим на кухне, пьем чай, и разговор не клеился. Я теперь вел себя с ним по-другому, больше отговаривался. Нет, я не хотел ему сказать, что видел, как он дрочит, представляя меня. Но если он выведет меня — я скажу. Всё как было.
Да и я как-то смотрю на него по-другому. Нет, он мужчина что надо, но я думал о нем больше как о друге, о брате, которого потерял. И всё. Но сердце бьется сильнее, видя его обнаженное тело, когда мою его. Дыхание сбивается, когда он дышит мне в шею, пока я переодеваю Леви.
Особенно когда приходится наклоняться ближе, чтобы просунуть руку под лопатку, поддерживая. Тогда его дыхание касается моей шеи — горячее, чуть сбитое. И я замираю на секунду. Слишком долгую секунду. Чувствую, как внутри закипает что-то, от чего хочется прижать его сильнее, вдохнуть запах его кожи, провести губами там, где пульсирует жилка.
Но самая большая проблема — это ночи. Сны, которые снятся мне. Это странно — видеть его в своих фантазиях.
Они приходят каждый раз по-разному. Иногда я просто сижу рядом и смотрю, как он спит — расслабленный, без этой вечной маски презрения на лице. Хочется провести пальцем по шраму под глазом, по скуле, по губам...
А иногда...
Я зажимаю его у стены душевой. Не грубо, но так, чтобы он чувствовал — деваться некуда. Леви смотрит снизу вверх, и в его глазах нет обычной колючести. Только темное, влажное желание.
— Чего ты хочешь, маленький хулиган? — шепчет он, и голос его звучит хрипло, низко, отдается вибрацией где-то в груди.
Я провожу рукой по его бедру, выше, сжимаю член через тонкую ткань. Леви выдыхает, запрокидывает голову, открывая шею. Я не выдерживаю — припадаю губами туда, где бьется пульс, чувствуя, как он дрожит подо мной.
— Хочу, чтобы ты кончил мне в руку, — шепчу я, расстегивая его штаны. — Хочу попробовать тебя.
Он стонет, когда я обхватываю его член. Горячо. Твердо. Идеально. Я веду рукой медленно, смакуя каждый звук, каждый вздох. Леви кусает губы, пытается сдерживаться, но тело предает его — толкается в мою ладонь, ищет большего.
— Фалько... — выдыхает он, и это имя в его устах звучит как молитва.
Я ускоряюсь. Смотрю, как меняется его лицо — как уходит контроль, как расслабляются сжатые челюсти, как приоткрываются губы. Он прекрасен. Самый сильный человек мира — сейчас полностью в моих руках.
— Кончай, — шепчу я ему в губы. — Позволь себе.
Леви выгибается, вцепившись в мои плечи, и кончает — горячо, обильно, заливая мою ладонь. Я смотрю на него затуманенными глазами, подношу руку к лицу и медленно облизываю пальцы. Его вкус — терпкий, соленый, чужой и одновременно такой родной.
— Маленький хулиган, — выдыхает Леви, глядя на меня с чем-то, похожим на обожание.
Я просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем и стояком, от которого простыня ходуном ходит. И почему-то мне хочется, чтобы он назвал меня так же. Наяву. Но пока мы только отводим взгляды.
***
Сегодня мы были на свежем воздухе. И этот тихий, такой приятный момент я буду помнить всегда. Когда мы не ругались, а просто наблюдали за волнами, что бьются о берег и уходят обратно в море. Такая далекая, но прекрасная луна освещала нас, воду и всё место, где мы стояли. Казалось, всё вокруг стало сказочным. И я решил перебить это молчание.
— Капитан, вы когда-нибудь любили? — спросил тихо, чтобы даже волны не могли услышать.
Леви повернулся ко мне. Долго смотрел. Не отводил взгляд, как делал в последнее время. Смотрел в самую суть.
— Да, — ответил он жестко, без тени сомнения. — И это говно кончилось дерьмом. Как и всё, к чему я прикасаюсь.
Я вздрогнул от его тона. Он не грустил. Он злился. На себя. На мир. На прошлое.
— Вы очень похожи, — сказал я, чувствуя, как слова режут горло. — Вы, капитан, и дядя Райнер. Оба не смирились с потерей близкого человека. И гаснете с каждым днем всё больше и больше.
Я отвернулся. Не хотел видеть его лицо, когда он ответит. Потому что боль в глазах говорит о многом.
— Он сделал выбор, — голос Леви стал тише, но сталь в нем не исчезла. — В пользу Райнера. Даже я не смог его уговорить. Я знал, что этим не кончится добром.
Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Стиснул зубы. Я видел эту злость. Она въелась в него глубоко, под кожу, под шрамы.
— Вы злитесь на Райнера? — спросил я, следя за каждым движением его лица.
Пауза. Долгая. Тяжелая. Леви смотрел куда-то в море, но видел явно другое. Прошлое.
— Первое время хотел прибить его своими руками, — выплюнул он. — И почти сделал. Хотя Эрвин сказал не трогать. Наверное, он знал больше, чем я.
Тяжело выдохнул. Сделал глоток чая, поморщился, будто это была самая паршивая баланда в трактире.
— После узнал правду. От самого Райнера. И не понял: почему Эрвин не сказал никому? Даже мне? — Леви резко повернулся ко мне, и я увидел в его глазах то, чего не видел никогда. Боль предательства. — Он настолько доверял этому куску дерьма? Или не доверял нам?
Я молчал. Что я мог сказать?
— А Райнер сказал, — продолжил Леви, и его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но я услышал. — Сказал, что Эрвин хранил бы этот секрет до последнего вздоха. Потому что Райнер доверил ему то, что нельзя говорить никому. Доверился самому дорогому человеку. Эрвину.
Он замолчал. Я слышал только волны и свое собственное сердце, которое колотилось где-то в горле.
— Я до сих пор не простил ему смерть Эрвина, — выдохнул Леви. — Он мог его спасти. И не сделал.
Всё встало на свои места. Вот почему дядя Райнер так и остается один. Все время куда-то пропадает на часы, берет самую трудную работу. И часто оборачивается, будто кто-то зовет его. Но он молод. Неужели так и будет жить один? С огромной дырой в сердце и виной, что не смог спасти свою любовь?
Я смотрел на Леви. На его искаженное злостью и болью лицо. И понял, что не хочу такой судьбы. Ни для него. Ни для себя.
— Капитан, — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидал. — Можно я всегда буду с вами?
Он замер. Повернулся медленно, изучающе.
— Не знаю почему, но мне хочется о вас заботиться, — продолжил я, глядя прямо в эти серые глаза. — Даже несмотря на то что в последнее время мы не ладим. Всё равно хочу быть ближе к вам.
Ближе. Так, чтобы чувствовать твое дыхание. Так, чтобы видеть, как зрачки расширяются, когда я вхожу. Так, чтобы слышать этот хриплый стон, когда я делаю то, о чем даже думать боюсь наяву.
Леви смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто взвешивал каждое слово на невидимых весах.
— Я не даю людям шанс, — ответил он наконец. Голос стал тише, но не мягче. Скорее, предупреждающим. — И подпускаю близко еще реже. Если честно — никого не подпускаю теперь уже. Но тебе…
Он сделал паузу. Я задержал дыхание.
— Тебе готов довериться, — закончил он. И добавил, глядя мне прямо в глаза: — И смотри не просри этот шанс.
Я не улыбнулся. Внутри что-то дрогнуло, перевернулось. Я кивнул. Один раз. Медленно.
— Не проебу, — ответил я так же жестко.
Леви хмыкнул. Едва заметно. Но уголок губ дрогнул.
В этот момент я представил, как возвращаюсь к той стене из своего сна. Как прижимаюсь к нему — не во сне, а здесь, сейчас, под этой луной. Как он не отталкивает. Как позволяет. Как шепчет это чертово «маленький хулиган» мне в губы...
Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Рано. Слишком рано. Но где-то глубоко внутри уже поселилась уверенность: дождусь. Сделаю всё, чтобы это стало реальностью.
Я знал, чем он занимается, когда остается один. Я видел. И надеялся, что теперь ему не придется делать это одному. Я готов был помочь. Во всем.
Мы отправились домой. Шли молча, но это молчание было другим. Не холодным, как в последний месяц. Тяжелым, но живым.
Я посмотрел на луну и подумал: может, у нас получится? Может, я смогу вытащить его из этой тьмы? А он — меня?
Леви ехал впереди, толкая свою каталку. Я смотрел на его напряженную спину и чувствовал, как внутри разгорается что-то новое. Страшное. Желанное.
Сегодня мне снова приснится он. Я знаю. И, кажется, впервые я не буду бояться этих снов. Потому что они — единственное место, где я могу позволить себе хотеть его по-настоящему. Пока что.
Я попробую. Чего бы мне это ни стоило.
