Лето, застрявшее в легких.

Джонатан замер перед дверью, чувствуя, как мокрая ткань новой рубашки неприятно липнет к лопаткам. Он чертыхнулся про себя: редкий случай, когда он решил выглядеть «неплохо», обернулся холодным душем. Дождь в Хоукинсе всегда казался ему каким-то личным оскорблением, но тишина, исходившая от дома Харгроувов, пугала куда сильнее непогоды. Он поднял руку, чтобы постучать, но пальцы замерли в паре дюймов от дерева. Приоткрытая дверь была плохим знаком, ведь Билли не из тех, кто оставляет свое логово без присмотра. И все равно он трижды, четко и размеренно, ударил в дверь, как того требовали приличия. Однако ответа не последовало. Тишина дома казалась неестественной. Джонатан нахмурился, чувствуя, как внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Он коснулся ручки, и дверь с тихим, жалобным скрипом поддалась. Внутри стоял густой, тяжелый полумрак, пропитанный едким запахом сигаретного дыма и чем-то металлическим, похожим на запах запекшейся крови или ржавчины. Джонатан осторожно переступил порог, и половица под его кедом предательски скрипнула, разрезая мертвую тишину прихожей. И тут из ниоткуда, словно соткавшись из теней коридора, материализовался Харгроув. Байерс вздрогнул и застыл на месте, инстинктивно ожидая привычную издевательскую тираду или агрессивный выпад. Только вид у него был совсем другой. Перед ним больше не было того вальяжного короля школы, который еще недавно царил у бассейна и красовался перед девушками. Перед Джонатаном стоял подозрительно молчаливый парень, чей облик пугал своей запущенностью. От его некогда ослепительно белой майки не осталось ничего чистого: она была сплошь покрыта пятнами бурой грязи и маслянистыми потеками. — Выглядишь... так себе, — отозвался Джонатан, задерживая взгляд на зияющей дыре в джинсах, сквозь которую виднелась исцарапанная, воспаленная кожа, словно он продирался сквозь густой терновник. Его голос прозвучал глухо, почти утонув в вязкой тишине прихожей. Билли молчал. Его неподвижность была неестественной, словно он превратился в восковую фигуру, застывшую в этом тяжелом полумраке. — Там, на дороге... твоя машина, — Джонатан запнулся, чувствуя, как по спине пробегает холод. Он с трудом сглотнул. — Брошена прямо на обочине. С ней что-то не так. И с тобой, кажется, тоже. Билли медленно, почти механически, сделал несколько шагов вперед. Каждый его жест казался тщательно выверенным, лишенным человеческой легкости. Он подошёл вплотную, вторгаясь в личное пространство незваного гостя, и замер, внимательно вглядываясь в его лицо. Джонатан невольно задержал дыхание. Теперь, когда Билли был так близко, запах — этот тошнотворный коктейль из пота, сырой земли и железа — стал невыносимым. Но по-настоящему его парализовало другое. Взгляд фотографа скользнул по рукам калифорнийца, выставленным в тусклом свете: под загорелой кожей, подобно корням ядовитого растения, пульсировали иссиня-черные, вздувшиеся вены. Они не походили на обычные сосуды; они жили своей жизнью, медленно расползаясь вверх по предплечьям, словно чернила, впрыснутые прямо в кровь. Он почувствовал, как внутри всё сжалось от ужаса. Это не была драка. Это не был несчастный случай. Это было возвращение того, что, как он думал, они оставили позади. Горькое осознание накрыло его с головой, едва он встретил этот холодный, нечеловеческий взгляд. Нэнси была права. Каждое её слово, каждый подозрительный взгляд в сторону странных событий этого лета теперь обретали пугающую четкость. Он чувствовал себя последним дураком. Заносчивым мальчишкой, который решил, что его личные обиды и работа важнее, чем тьма, вновь пустившая корни в их городе. Билли подался вперёд, сокращая дистанцию до опасного минимума. Его взгляд, лишенный привычного блеска превосходства, теперь напоминал два глубоких колодца с ледяной водой. Он изучал лицо напротив с пугающей, почти научной дотошностью, словно листая старый архив в поисках нужного кадра. Истязатель внутри него выуживал из коллективной памяти тени этот образ: впалые щеки, вечно растрепанные волосы и взгляд, в котором всегда читалась готовность защищать. Джонатан сглотнул, чувствуя, как липкая ткань рубашки холодит спину, и заставил себя нарушить эту вязкую тишину. Он понимал, что говорит не с Харгроувом. — Да, я выгляжу не лучше, — проговорил Байерс, пытаясь разрядить обстановку, пока оно окончательно не осознало, кто перед ним стоит. Его голос прозвучал тише, чем хотелось бы. Он намеренно повернул голову набок, уходя от прямого зрительного контакта. Теперь под пристальный взор голубых глаз Харгроува попадал только его профиль. Джонатан затаил дыхание, надеясь, что эта мимолетная смена ракурса собьёт существо с толку, даст ему лишнюю секунду форы. Но в этом полумраке, пропитанном запахом грозы и тлена, он кожей чувствовал, как узнавание медленно, но неотвратимо кристаллизуется в сознании Истязателя. Нужно было делать ноги. Прямо сейчас, пока легкие еще всасывали этот тяжелый, пропитанный гарью воздух. Истязатель вернулся, и на этот раз он не просто искал лазейку: он занял трон внутри этого не менее опасного парня, которого сам же сломил. Он хотел реванша. Джонатан думал отступить, рвануться к выходу, к своей старой машине, но ступни словно срослись с половицами дома Харгроувов. Тело предало его, скованное ужасом, который он уже испытывал раньше. Билли перед ним был не просто опасен, он был заложником зла. Джонатан видел это в каждом движении черных вен под кожей, в этом пустом, зеркальном взгляде. Билли медленно поднял руку, его пальцы, холодные и неестественно прямые, потянулись к плечам Джонатана. В коллективном разуме Тени этот человек стоял в первом ряду приговорённых, кто слишком много знает, кто уже однажды вырвал добычу из его когтей. Избавиться от угрозы здесь и сейчас, в душном полумраке пустого дома, казалось самым логичным решением. Стоило ему прикоснуться к промокшей ткани чужой рубашки, как его тело внезапно свела судорога. — У-уходи... — вырвался из горла Харгроува нечеловеческий, клокочущий звук, похожий на змеиное шипение. Он резко, словно от огня, одернул руку и попятился назад, тяжело повалившись навзничь на диван в прихожей. Его лицо исказилось в страшной гримасе, где привычная маска безразличия боролась с кошмаром наяву. Настоящий Харгроув, запертый в самой глубокой камере собственного разума, всё еще подавал признаки жизни. Он цеплялся за остатки воли, не давая Твари нанести удар человеку, который, по какой-то нелепой иронии, был единственным, кто сейчас видел его настоящую агонию. Джонатан застыл, боясь даже вздохнуть. Он видел, как пульсируют черные вены на шее калифорнийца, как он судорожно хватает ртом воздух, словно пытаясь вытолкнуть из себя невидимого паразита. Инстинкт самосохранения кричал Джонатану убираться прочь, но перед глазами стоял Уилл — бледный, дрожащий, захлебывающийся в собственном теле. Бросить сейчас Билли означало предать ту самую часть себя, которая спасла брата. Его захлестнула беспомощность. Он ведь не герой. Не Хоппер с его тяжелыми кулаками и непоколебимой уверенностью, не Джейн, способная силой мысли сворачивать шеи монстрам. Он всего лишь парень с камерой, чьи руки сейчас дрожали так сильно, что он едва мог сжать кулаки. Харгроуву хватило бы одного резкого движения, чтобы сломать ему шею прямо здесь. И тогда всё закончится. Он так и не позвонит Нэнси, не скажет, как сильно ошибался, и не попросит прощения за свою глупую, ослиную гордость. Однако Джонатан слишком хорошо знал, что происходит, когда внутри человека поселяется чудовище. Он знал, что даже под слоями тьмы человек может быть жив. Он надеялся на это. — Харгроув... — голос Джонатана дрогнул, но стал тверже. — Посиди, слышишь? Просто оставайся здесь. Не дай ему... не дай ему победить. Билли, скорчившись у стены, издал какой-то надломленный всхлип, похожий на скулеж раненого зверя. Его пальцы судорожно впились в собственные предплечья, раздирая кожу рядом с черными венами. Джонатан, повинуясь какому-то безумному импульсу, рванулся вглубь дома. Он перепрыгивал через ступеньки, едва не поскальзываясь на ковровой дорожке. В голове набатом била одна-единственная мысль: жар. Если эта тварь — та же сущность, что терзала Уилла, она не вынесет тепла. Ему нужно было нагреть Билли до предела, выжечь заразу из его пор, даже если Харгроув в приступе боли решит переломать ему кости. Он рванул на себя первую попавшуюся дверь. В нос ударил резкий запах дорогого одеколона, кожи и едва уловимый аромат стирального порошка. Комната Билли. Просторная и непривычно опрятная. Стены почти полностью скрывали плакаты рок-групп и афиши старых концертов. В углу стояли тяжелая штанга, стойка с блинами и потрепанная боксерская груша. На письменном столе вперемешку лежали кассеты, стопка учебников и россыпь медиаторов. На проигрывателе замерла пластинка, а на спинке стула висела кожаная куртка. На кровати идеальной стопкой были сложены чистые вещи. От этого безупречного порядка становилось только неуютнее. Взгляд Джонатана зацепился за телефон на прикроватной тумбочке. Рациональность на мгновение взяла верх над паникой: он не справится один, ему нужна Нэнси. Дрожащими пальцами он набрал номер Уилеров. Гудки казались бесконечными, пока на том конце не раздался мягкий голос Карен.       — Алло? — Миссис Уилер, это Джонатан. Нэнси дома? Пожалуйста, скажите, что она там...       — Оу, Джонатан... Нет, милый, она уехала пару часов назад. Что-то случилось? Ты звучишь... Байерс не дослушал. Он бросил трубку и тут же набрал свой домашний номер — тишина. Джойс тоже где-то пропадала. Черт. Он снова набрал Карен, его голос сорвался на хрип: — Миссис Уилер, послушайте внимательно. Если Нэнси объявится или позвонит — передайте ей прямо сейчас: пусть едет к Харгроуву. Скажите... скажите, что она была права. Во всём. Пожалуйста, это вопрос жизни и смерти! Карен что-то растерянно лепетала в ответ, явно приняв это за дурную шутку, однако Байерс уже не слушал. Он выскочил из комнаты, едва не задев плечом дверной косяк. Ему нужно было в ванную. Дальняя дверь поддалась не сразу, на мгновение заставив сердце Джонатана пропустить удар. Но когда она со скрипом распахнулась, он почти физически почувствовал облегчение. Перед ним оказалась тесная ванная, заставленная всевозможными флаконами и тюбиками. Взгляд выхватывал детали: пена для бритья, дорогие шампуни и гора чистых бинтов на полке. Рядом лежали расческа и пара девичьих заколок, неуместно соседствующих с тяжелыми мужскими дезодорантами. Он на секунду замер, и в голове мелькнула дикая мысль: он был рад. Рад найти чертову ванную в доме человека, который еще час назад был ему никем. Радоваться возможности запереться в тесном пространстве с парнем, внутри которого засело чудовище, было чистым безумием. И все же именно среди бинтов и мыльной пены Джонатан увидел единственный шанс на спасение. Он рванулся к крану. Пальцы с силой крутанули вентиль до упора, и трубы отозвались надсадным, утробным воем, словно сам дом протестовал против его затеи. Из крана с ревом ударила струя кипятка, и по комнате мгновенно пополз густой, белесый пар, превращая интерьер в призрачное марево. Зеркало над раковиной вмиг ослепло, покрывшись влагой. Теперь нужно было спуститься вниз и убедить то, что осталось от Билли, добровольно войти в это пекло. Он медленно спустился по лестнице, прислушиваясь к каждому шороху в этом проклятом доме. Харгроув был там же. Он всё еще сидел на диване, неподвижный, словно изваяние из холодного камня. Его голова была чуть опущена, а руки безвольно покоились на коленях, но в этой тишине чувствовалось такое напряжение, что воздух казался наэлектризованным. — Всё в порядке, слышишь? — голос Джонатана дрогнул, но он заставил себя сделать шаг вперед. — Следуй за мной. Тебе надо... тебе надо очиститься. Я не причиню вреда. Я не опасен. Байерс сам не понимал, к кому обращается. Пытался ли он достучаться до остатков измученного сознания Билли, надеясь, что тот всё еще слышит его сквозь пелену тьмы? Или он пытался умилостивить Истязателя, уговаривая монстра не рвать его на куски прямо здесь, среди разбросанных журналов и пустых банок? А может, он просто заговаривал зубы собственному страху, который парализовал внутренности и заставлял пальцы мелко дрожать. Джонатан осторожно протянул руку, не решаясь коснуться его. Он лишь указал в сторону лестницы, не желая нарушать границы этого существа. В этот момент Билли поднял голову. Его зрачки расширились с неестественной скоростью, заполняя почти всю радужку и превращая его глаза в два бездонных черных провала, в которых не было ни капли света. — Там станет легче, — соврал Джонатан. Ложь обожгла ему горло, ведь он прекрасно знал, что наверху Истязателя ждала настоящая пытка. Билли неспешно, преодолевая сопротивление невидимых кандалов, поднялся с дивана. Его движения были рваными и дергаными, как у неисправного автомата, чьи шестеренки заедают. Истязатель внутри него выжидал. Он изучал Джонатана, примерялся к его страху, решая, стоит ли этот человек того, чтобы уничтожить его немедленно, или он может стать случайным проводником к чему-то более важному. Байерс развернулся и начал медленно подниматься, чувствуя, как ледяная тень Харгроува следует за ним по пятам. Джонатан решительно перехватил руку Билли. Кожа Харгроува оказалась пугающе ледяной, словно он только что выбрался из морга, а не зашел с летнего дождя. Этот холод прошивал насквозь, подтверждая худшие опасения: Истязатель внутри не просто жил, он вытеснял из этого тела всё живое. Байерс крепче сжал чужую ладонь. Ситуация выглядела абсурдно: он тащил за собой школьного задиру, словно в какой-то извращенной пародии на мелодрамы, которые его мать так любила смотреть по телевизору. Им оставалось сделать всего один шаг, но Харгроув внезапно застыл перед открытыми дверями ванной. Он видел этот пар, кожей ощущал густое, влажное тепло, исходящее из помещения. Истязатель внутри него почуял ловушку: этот жар был для него ядом, угрозой, стремящейся разорвать связь с сосудом. Джонатан попытался толкнуть его внутрь, но тело Билли было тяжеленным, словно отлитым из свинца. Он уперся ногами в порог, и его мышцы напряглись до такой степени, что стали твердыми, как гранит. Джонатан чувствовал, как от Харгроува исходит волна холода, вступающая в борьбу с горячим паром ванной. — Сжалься, умоляю... — сорвалось с губ Джонатана почти шепотом. Этот возглас, полный искреннего отчаяния, казалось, пробил брешь в броне Истязателя. Билли будто услышал его мольбу, адресованную не чудовищу, а человеку, все ещё запертому внутри. Его плечи на мгновение дрогнули, и сопротивление ослабло. Собрав остатки сил, Харгроув шагнул вперёд, в самую гущу белого марева. Джонатан чувствовал, как в маленькой ванной становится нечем дышать не только от густого пара, но и от странной нелепости происходящего. Он заставил себя отбросить лишние мысли. Нужно было раскалить тело Билли, выжечь потусторонний холод из его костей и смыть грязь, которая казалась частью самой Тьмы. Харгроув замер посреди комнаты, глядя на Джонатана с пугающей, почти детской покорностью. В его взгляде читалось лишь немое ожидание чуда, словно Байерс действительно был способен одним движением руки изгнать монстра. Фотограф шагнул вплотную. Запах сырой земли и металла от Билли смешивался с ароматом мыла и горячего пара. Пальцы Джонатана коснулись края грязной, липкой майки. Харгроув послушно, словно во сне, поднял руки вверх, позволяя стянуть с себя пропитанную потом и мазутом ткань. Когда майка упала на кафель, Джонатан невольно сглотнул: на бледной груди Билли отчетливее проступили те самые черные нити вен, тянущиеся к сердцу. Теперь ему предстояла работа, от которой у него заложило уши, а к щекам прилила обжигающая кровь. Нужно было справиться с джинсами. Харгроув стоял неподвижно, не делая ни единого движения, чтобы помочь, и эта пассивность ощущалась тяжелее любого крика. Джонатан опустил взгляд лишь на секунду, чтобы найти пальцами холодный металл пряжки. Руки предательски дрожали. Он чувствовал кожей ледяное дыхание, исходящее от Билли, и это контрастировало с тем, как горело его собственное лицо. Щелчок ремня прозвучал в тишине ванной слишком громко, почти интимно. Вытянув кожаную ленту из шлевок, Джонатан заставил себя поднять глаза, но не решился встретиться с Билли взглядом. Он застыл, завороженно глядя на его подбородок, на четкую линию челюсти и чуть приоткрытые губы, с которых срывался тяжелый хриплый вздох. Пальцы нащупали пуговицу и потянулись к ширинке. Джонатан чувствовал себя вором, вскрывающим запретный замок. Каждый шорох ткани, каждое случайное касание кожи обжигало сильнее, чем брызги горячей воды из крана. Он должен был стащить эти проклятые джинсы, чтобы добраться до ран на коленях, чтобы затащить это ледяное тело в спасительное тепло воды. Он почувствовал, как мир вокруг сузился до размеров этой душной, застланной паром комнатушки. Джинсы никак не поддавались. Тяжелый деним, насквозь пропитанный грязью и влагой, прилип к крепко сбитому телу блондина. Ему пришлось приложить немало усилий. Пальцы соскользнули с пояса, ткань наконец поддалась и медленно поползла вниз. Только тогда до него дошло. Под джинсами не было ничего. Абсолютно ничего. Байерс почувствовал, как в груди что-то оборвалось. «Черт, Харгроув, ты серьезно?» — пронеслось в голове. Мысль о том, что он сейчас делает, и в каком положении находится, ударила в лицо новой волной жара. Чтобы не сойти с ума от неловкости, Джонатан накрепко, до цветных пятен перед глазами, зажмурился. Он поспешно опустился на колени на холодный кафель, действуя почти на ощупь, и вцепился в края штанин, рывком стягивая их вниз. Тихий, змеиный шелест ткани о кожу казался в этой тишине оглушительным. Лицо Джонатана полыхало, в ушах стоял тяжелый гул крови, а сердце выбивало чечетку о ребра. Он всё еще стоял на коленях, уткнувшись взглядом в пол, когда это случилось. Ледяные пальцы Билли, тонкие и неестественно холодные, коснулись его макушки. Это не было агрессивным захватом или попыткой ударить — движение было пугающе мягким, почти нежным. Харгроув едва ощутимо провел рукой по спутанным волосам Джонатана, словно изучая их текстуру или безмолвно благодаря за что-то, чего сам не мог выразить словами. Джонатан вскочил как ошпаренный, едва не задев плечом полку с шампунями. Он тяжело дышал, глядя на Билли широко распахнутыми глазами. Тот стоял перед ним — полностью обнаженный, беззащитный и в то же время смертельно опасный, окутанный клубами белого пара. В его взгляде промелькнуло что-то человеческое, какая-то невыносимая тоска, которая тут же сменилась привычной пустотой Истязателя. — Я... я просто... — Джонатан запнулся, чувствуя, как его собственное воображение дорисовывает в этой сцене лишние, совершенно неуместные сейчас смыслы. — Вода готова. Садись. Тебе нужно согреться. Он отступил к зеркалу, стараясь не смотреть на свое отражение. Он и без того чувствовал, как пылают щеки. Он судорожно перебирал флаконы, ища мыло, и твердил себе как мантру: «Мы оба парни, здесь нечего стесняться, это просто... обстоятельства». Но осознание того, что он только что сделал, и в каком виде сейчас находится Билли, прошивало насквозь острее любого холода. Когда он развернулся с губкой в руках, Харгроув всё еще стоял неподвижно. Он казался изваянием, затерянным в клубах пара, и Байерсу снова пришлось преодолеть невидимый барьер, чтобы подойти вплотную. Он взял Билли за ледяную, почти безжизненную руку и буквально потащил к ванне. Как только первая нога Билли коснулась горячей воды, он зашипел. Звук был страшным, нечеловеческим. Его лицо исказилось в такой гримасе боли, что Джонатан сам едва не отпрянул. Билли дернулся назад, инстинктивно пытаясь выбраться из этого нарастающего пекла, но Джонатан среагировал мгновенно. Он накрыл ладони Билли своими, крепко сжимая их, не давая отступить. Билли почти не чувствовал этой хватки. Его тело ощущалось им как чужой, вышедший из-под контроля механизм, но разум, запертый в самой глубине, всё еще боролся. И в этот момент он предпочел остаться в руках этого молчаливого фотографа. Парня, который в обычной жизни всегда смотрел на него снизу вверх и, как казалось Билли, презирал его за всё: за гонор, за агрессию, за то, как он обращался с Макс. Ведь сам Байерс был тем самым «хорошим братом», образцовым защитником, которым Билли так и не сумел стать. Не без помощи щуплого фотографа он наконец полностью погрузился в воду. Эффект был мгновенным. Иссиня-черные вены под кожей вздулись и забились в бешеном ритме, метаясь, словно пойманные в ловушку змеи. Джонатан видел это движение, чувствовал, как Тварь внутри сосуда корчится от жара, но заставлял себя не отвлекаться. Он должен был убедить Истязателя, что это всего лишь ванная процедура, обычная попытка смыть грязь, а не целенаправленная атака на его связь с телом. Джонатан начал медленно водить намыленной губкой по широким плечам Билли, смывая мазут и дорожную пыль. Пар окутывал их обоих, создавая иллюзию безопасности в этом паровом коконе. — Потерпи, — шепнул он, стараясь не смотреть в эти пустые, черные глаза. — Потерпи, Билли. Всё хорошо. Байерс старался дышать ровно, но пар в ванной становился всё тяжелее, превращаясь в густую, влажную взвесь. Под пальцами перекатывались тугие узлы мышц, напряженные до предела, и Джонатан, повинуясь какому-то интуитивному порыву, начал массировать их, пытаясь заставить это застывшее тело расслабиться. Из горла Харгроува вырвался низкий, гортанный звук. То ли стон облегчения, то ли глухое рычание монстра, привыкающего к теплу. Он медленно откинул голову назад, на холодный бортик ванны, подставляя под чужие руки горло и ключицы. Джонатан сглотнул, чувствуя, как его ладони скользят ниже, к сильной, тяжело вздымающейся груди. Внезапно пальцы Байерса наткнулись на что-то твердое и обжигающе холодное, что никак не вязалось с паром, заполнившим комнату. Среди мокрых завитков волос на груди поблескивал серебристый металл — кулон Святого Христофора. Этот кулон казался здесь инородным телом. Для всего Хоукинса Билли был воплощением хаоса и жестокости, но этот крошечный символ веры или надежды, спрятанный под майкой, выдавал его с головой. Джонатан сделал вывод: Билли не просто искал неприятностей, он отчаянно боялся. Боялся не доехать, не справиться, потеряться в той тьме, которая окружала его с детства. Этот кулон был его тайным щитом против отца, против одиночества и, теперь, против монстра внутри. Джонатан почувствовал, как жалость новой волной захлестнула его. Он видел перед собой не задиру, а испуганного странника, который заблудился в собственном аду и так и не нашел дорогу домой. Он осторожно отодвинул цепочку в сторону, стараясь не задевать металлом кожу Билли, и продолжил свои движения, теперь уже с какой-то обреченной нежностью. Ему было невыносимо стыдно. Стыдно перед самим собой за то, что его руки так уверенно находят дорогу по чужому телу. Стыдно перед Нэнси — она никогда не узнает об этом вечере, о запахе мыла и пота, о том, как он касался чужой кожи, но это знание жгло изнутри. И только перед самим Харгроувом стыда не было. Он сейчас казался лишь измученным сосудом, требующим очищения. Джонатан упорно отводил взгляд в сторону, изучая трещины на кафеле, пока не почувствовал ледяное прикосновение к своему подбородку. Ледяные пальцы Билли медленно, с пугающей силой, обхватили его челюсть и повернули голову к себе. В его голубых глазах, подернутых дымкой пара, отчетливо читался немой, издевательский вопрос: «Нравится?». Байерс замер, не в силах разорвать этот контакт. Он смотрел в эти глаза и не мог понять, кто сейчас задает этот вопрос. Был ли это прежний Билли, который даже на грани смерти не упускал возможности уколоть и унизить? Или это Истязатель, прощупывающий слабости Байерса, насмехающийся над его попыткой проявить милосердие? Черные вены на шее Харгроува дернулись, словно в такт какому-то внутреннему импульсу, пока его пальцы продолжали удерживать лицо Джонатана, заставляя смотреть на то, что он так отчаянно пытался игнорировать. — Я... я просто помогаю тебе, — выдавил из себя Джонатан, чувствуя, как его голос дрожит от смеси ужаса и непонятного возбуждения. Билли не ответил. Вместо этого он медленно переместил ладонь с подбородка Байерса на его запястье. Хватка была стальной и неумолимой, не оставляющей шанса на отступление. Он настойчиво потянул руку Джонатана вниз, заставляя его ладонь скользнуть по своей груди, минуя холодный металл кулона, к самому животу. Джонатан почувствовал под пальцами твердый, отчетливый рельеф натренированных мышц пресса. Каждый кубик, каждая ложбинка ощущались пугающе реально. Харгроув был идеально гладким везде — ни единого лишнего волоска, словно он действительно фанатично следил за собой, создавая этот безупречный фасад, за которым пряталась надломленная душа. Байерс словно впал в транс. Гул воды в ушах и белый пар превратили мир в размытое пятно, где единственной константой была кожа Билли. Рука Джонатана, ведомая чужой волей, медленно погрузилась под воду. Температура в ванне была высокой, но тело Харгроува всё еще сохраняло тот странный, внутренний холод, который вступал в конфликт с обжигающими брызгами. Когда пальцы Джонатана наконец коснулись мягкой, податливой плоти там, под водой, его словно ударило током. Оцепенение мгновенно сменилось вспышкой острого, почти болезненного осознания. Это было слишком. Слишком близко, слишком бесстыдно, слишком... много. Джонатан отдернул руку так резко, будто прикосновение ладони к чужой плоти обожгло его до самых костей. Несмотря на то, что Билли оставался пугающе холодным, этот контакт ощущался для Байерса как удар раскаленным током. Он отшатнулся, едва не опрокинув столик с банками, и его ладонь, еще мгновение назад знавшая запретное тепло чужого тела, теперь судорожно сжалась в кулак, пытаясь стереть фантомное ощущение чужой плоти. В глазах Джонатана застыла смесь паники и глубокого, липкого смущения. Он смотрел на свои мокрые пальцы, которыми только что касался того, что Билли так настойчиво пытался ему навязать. В этом жесте Харгроува не было соблазнения в привычном смысле. Это было испытание. Билли не шелохнулся. Он продолжал сидеть в воде, на поверхности которой еще расходились круги от резкого движения Джонатана. Его рука, лишившаяся чужого запястья, безвольно упала на бортик, а взгляд — тяжелый, изучающий — пригвождал Байерса к месту. В этот момент взгляд фотографа зацепился за рваную, кровоточащую рану прямо на локте. Зрелище ободранной до мяса плоти, смешанной с частичками дорожной грязи, заставило его невольно съежиться. Он тут же рванулся вперед, с трудом удержавшись на мокром кафеле. Смущение исчезло так же быстро, как и появилось. Стоило увидеть чужую боль, и привычная сосредоточенность взяла верх. Джонатан снова метнулся к полкам, торопливо перебирая флаконы, пока не выхватил перекись, чистую вату и рулон бинтов. Вернувшись, он коснулся предплечья Билли, осторожно поворачивая руку так, чтобы было удобнее обработать рану. — Если не хочешь умереть от инфекции, придется потерпеть, — сказал он с напускной деловитостью, хотя внутри всё дрожало от напряжения. Байерс обильно смочил вату шипящей жидкостью и осторожно прикоснулся к ране. Реакция последовала незамедлительно. Как только перекись коснулась чувствительной кожи и превратилась в белую пену, брови Билли болезненно сошлись у переносицы. Он резко втянул воздух сквозь зубы, а губы исказил пугающий оскал, в котором смешались боль, ярость и знакомое Джонатану упрямство Билли. Его пальцы судорожно впились в край ванны, костяшки побелели, однако он не пытался вырваться. Взгляд Харгроува неотрывно следил за руками Байерса, ловя каждое его движение, пока тот методично вымывал грязь из раны. Закончив с локтем, фотограф переключил всё свое внимание на рваную рану на колене калифорнийца. Снова зашипела перекись, вата быстро бурела от крови и грязи, а Байерс молча и сосредоточенно продолжал работу. Он чувствовал, как сильные ноги Харгроува мелко дрожат под его ладонями, то ли от боли, то ли потому, что Тварь внутри захлебывалась в жаре. Джонатан про себя возносил благодарственные молитвы всем богам, в которых никогда не верил, за то, что вода в ванне окончательно помутнела от мыла и смытой грязи. Серая взвесь милосердно скрывала всё, что находилось ниже торса Билли. Меньше всего на свете Джонатану хотелось в такой звенящей тишине изучать тело другого мужчины собственными глазами. Его и так подташнивало от смеси адреналина и необъяснимого напряжения, сковавшего грудную клетку. Решив, что с ранами покончено, он потянулся к полке за шампунем. Пальцы уже коснулись пластикового флакона, когда запястье внезапно сковал леденящий холод. Хватка оказалась неожиданно крепкой. Не успел Джонатан опомниться, как Билли с сокрушительной силой рванул его на себя. Байерс охнул, потерял равновесие и рухнул вперед, прямо в объятия обжигающей воды и обнаженного тела. Горячая вода хлынула в лицо и на мгновение он перестал видеть. Стоило ему проморгаться, как перед самыми глазами оказалась линия шеи Харгроува. Золотистая кожа, покрытая бисеринками пота, и мокрые светлые кудри, прилипшие к широким плечам. Первой идиотской мыслью, промелькнувшей у него в голове, стало горькое сожаление о новой рубашке. Теперь она насквозь промокла, как и брюки, белье и носки, мгновенно отяжелевшие от воды. Единственным светлым утешением было то, что он догадался оставить кеды у порога. Джонатан судорожно вскинул руки, нащупал скользкий бортик ванны и, упершись в него, попытался отстраниться. Лишь после этого он поднял голову и уставился на Билли с немым возмущением. Но прежде чем он успел вымолвить хоть слово, ледяные руки Харгроува снова нашли его. Они скользнули по талии, отчаянно цепляясь за мокрую ткань. В этом движении было что-то обреченное, словно Билли держался за единственное, что еще связывало его с реальностью, настойчиво притягивая Джонатана к себе и заставляя нависнуть над ним в тесном пространстве. Лицо Билли оказалось слишком близко, пар оседал на его ресницах, но в глубине зрачков уже проступала мертвая тьма Истязателя. От этого невыносимого температурного контраста Байерс судорожно, до боли вжал в себя воздух, заставляя застрять в горле любой звук. Живот инстинктивно втянулся под ребра от дикого напряжения: лицо обжигал пар, а по коже, под насквозь сырой рубашкой, полз мертвенный, пробирающий до костей холод. Когда пальцы Харгроува коснулись ребер и медленно, почти осознанно двинулись выше к груди, у Джонатана внутри все скрутилось в тугой, раскаленный узел. Это не было обычным страхом. Это было постыдное, электрическое напряжение, от которого предательски подкашивались ноги, заставляя его сильнее упираться коленями в скользкое дно ванны. А ощутимая плоть калифорнийца плотно прижималась к его бедрам через тяжелую ткань брюк, стирая любую иллюзию дистанции. Джонатан чувствовал каждое движение и ту самую пугающую, судорожную пульсацию вен, которая выдавала присутствие монстра. Он отчаянно пытался заставить себя отпрянуть, напомнить разуму, что перед ним всё ещё Харгроув. Но мысли рассыпались окончательно, щеки предательски вспыхнули, а в груди неприятно смешались тревога, смущение и что-то, чему он пока не хотел давать название. Когда Билли чуть сильнее потянул его на себя, опора под ладонями ушла окончательно. Джонатан инстинктивно дернулся, пытаясь удержать равновесие в удушливом тумане, и вместо холодного фарфора его руки нашли мокрые плечи калифорнийца. Пальцы сами, повинуясь слепому рефлексу, намертво сжались на чужой горячей коже. — Черт с тобой, Харгроув, — раздраженно пробубнил Джонатан, зажмурившись от этого невыносимого, слишком близкого контакта. — Все равно так будет удобнее намыливать твои волосы. Он попытался придать голосу твердости, но тот предательски вибрировал и сорвался на сиплый хрип от каждого прикосновения ледяных пальцев под рубашкой. Едва не задевая носом подбородок Билли, Джонатан потянулся к краю ванны. Пальцы с мокрым скольжением сорвались по влажной эмали, прежде чем ему удалось с глухим пластиковым стуком ухватить тюбик. Он щедро, почти агрессивно выжал порцию густого шампуня прямо на макушку Харгроува. Химический, приторный запах яблока мгновенно заполнил тесную ванную, вытесняя тяжелый дух озона и запекшейся крови. Джонатан с силой зарылся пальцами в мокрые, жесткие кудри блондина. В тишине раздалось вязкое, влажное чавканье пены. Это была его отчаянная попытка вернуть контроль, превратить всё происходящее в обычную, механическую работу. Но Билли не собирался облегчать ему задачу. Пока ладони Джонатана методично вспенивали шампунь, ледяные пальцы Харгроува продолжали свое неспешное исследование под тканью мокрой рубашки. Ткань с тихим, змеиным шелестом терлась о кожу. Он ласкал грудь Байерса, очерчивая осторожные круги, пока не нашел кончиками пальцев чувствительные ареолы. Паникуя от этой постыдной ласки, он начал суетливо вытягиваться всем телом вверх, прогибаясь в пояснице и уводя грудную клетку выше, чтобы спустить чужие кисти вниз. Судорожное движение обернулось катастрофой: в тесном пространстве ванны его бедра под водой с влажным скольжением еще плотнее, без зазора, вжались в обнаженный, горячий низ живота Билли, заставляя Джонатана шумно, прерывисто дышать прямо в чужой подбородок под глухой, тяжелый набат двух бьющихся в ребра сердец. — Перестань… Харгроув, хватит, пусти! — Джонатан наконец выдавил слова сквозь стиснутые зубы, но его голос сорвался на беспомощный, задушенный шепот. Билли действительно разжал пальцы. Хватка мгновенно ослабла, и его ледяные руки с влажным всплеском бессильно соскользнули вниз.. Джонатан судорожно выдохнул, чувствуя, как влажный воздух ванной застревает в легких. Преодолевая онемение в пальцах, он включил воду, и ее ровный шум заполнил тесное пространство. Билли послушно опрокинул голову назад, зажмурив глаза и подставляя лицо под струи, смывающие мыльную пену. Его лицо сейчас казалось почти умиротворенным, но руки покоя не разделяли. Билли медленно вытащил ладони из-под воды и, действуя почти на ощупь, принялся за пуговицы. Снизу вверх, методично и неспешно, он освобождал Джонатана от его новой, безнадежно испорченной рубашки. Когда последняя пуговица поддалась, Джонатан сам дернул плечом, позволяя тяжелой, мокрой ткани соскользнуть в воду. Он остался сидеть по пояс обнаженным перед Харгроувом — или перед тем существом, что теперь владело этим телом. — И чего же ты добиваешься, Харгроув? — выдохнул Байерс. Голос его предательски дрожал, а взгляд испуганно метался по лицу Билли, который теперь просто поглощал его своим немигающим, бездонным взором. Вместо ответа ладони Билли скользнули по мокрым бокам Джонатана за спину. Пальцы легли на лопатки, и в следующее мгновение Харгроув с неожиданной, пугающей силой надавил, прижимая его к себе. Фотограф невольно охнул, когда его голая грудь столкнулась с широкой, тяжело вздымающейся грудью Билли. Контакт был настолько резким и тесным, что Байерс уткнулся подбородком в чужое плечо, не в силах отстраниться. Он слышал, как бешено, на пределе возможностей, колотится его собственное сердце. Но сердце Билли отстукивало совсем другой ритм, глухой, неровный и пугающий. Казалось, там, внутри грудной клетки, бьется не один мотор, а сразу несколько, раздирая тело изнутри. Харгроув обхватил его еще крепче, буквально вжимая в себя, и зарылся лицом в изгиб шеи Байерса. Его рваное, ледяное дыхание обжигало кожу не хуже крутого кипятка. Мокрые кудри Билли щекотали лицо Джонатана, пока ладони Харгроува продолжали свой путь вниз по спине. Когда пальцы достигли поясницы и скользнули к самому краю промокших брюк, Джонатан почувствовал, как сердце сделало кульбит и замерло где-то в горле. Несколько пальцев начали методично, почти гипнотически массировать область копчика. Круговые движения становились всё настойчивее, пока он не залез под тяжелую, плотно прилипшую к телу ткань белья. Джонатан зажмурился, теряя ориентацию в пространстве, чувствуя лишь этот холод, проникающий под кожу, и сводящую с ума близость. Джонатан резко вскинул голову, с глухим стуком врезаясь макушкой в подбородок Билли. В тишине ванной отчетливо послышался лязг зубов, заставивший обоих на мгновение замереть. Он тяжело дышал, чувствуя, как по спине струятся ледяные капли то ли конденсата, то ли остывающей воды. Он судорожно перехватил запястья Билли, удерживая его руки на расстоянии от своего пояса. Кожа Харгроува всё еще отдавала мертвенным холодом, контрастируя с жаром, полыхающим в груди Байерса. — Это уже... это лишнее, Харгроув. Хватит, — прохрипел он, отчаянно пытаясь вернуть голосу твердость, которой не чувствовал и в помине. — Теперь ты чистый. Всё. Слышишь? Чистый... идеально. Он буквально вывалился из ванны, едва не поскользнувшись на мокром кафеле. Ощущение чужих пальцев на пояснице, там, под резинкой белья, всё еще жгло кожу, вызывая в животе тошнотворное беспокойство. Джонатан схватил полотенце и принялся вытирать плечи и спину блондина, быстро и почти грубо, стремясь поскорее разрушить эту удушающую интимность. Он методично осушал кожу, на которой черные вены теперь казались чуть менее выпуклыми, словно усмиренные жаром воды. Но когда дело дошло до торса и бедер, он почувствовал, как к горлу снова подступает обжигающий жар смущения. Он резко всучил скомканное, влажное полотенце прямо в руки Харгроуву, когда пришло время вытираться ниже пояса. — Дальше сам, — бросил он, поспешно отходя к двери и уставившись в стену, заставленную какими-то безвкусными флаконами. Когда за спиной прекратилось движение и Билли, пошатываясь, подошёл ближе, Джонатан, так и не обернувшись, кивнул в сторону коридора. — Идем... в твою комнату, — сипло проговорил он, стараясь не замечать краем глаза капли воды, всё ещё стекающие по обнаженной спине блондина. В комнате Харгроува Джонатан сразу направился к шкафу. Он действовал быстро и лихорадочно, лишь бы не замирать и не давать мыслям оформиться в нечто конкретное. Из недр гардероба он выудил серые спортивные штаны и чистую майку для Билли, простые вещи, которые сейчас казались спасательным кругом. Для себя же он нашел свободные шорты и футболку с яркой надписью «California». Даже в этом хаосе Джонатан отметил, насколько органично все эти вещи смотрятся здесь, в этой комнате, пропитанной духом бунтарства и морского побережья. Только сейчас, остановившись посреди ковра, он осознал масштаб катастрофы: его собственные брюки и носки превратились в мокрые тряпки, оставляя за собой некрасивые темные пятна на ворсе. — Прости за беспорядок... — пробормотал он, обращаясь к Билли, хотя тот застыл у кровати и просто смотрел в пустоту. Байерс понимал, что Харгроуву сейчас плевать на чистоту ковра. В этом теле шла война, и пятна воды были наименьшим из зол. — Я переоденусь и вернусь, — добавил Джонатан и почти выбежал в коридор, возвращаясь в ванную. Оказавшись за закрытой дверью, он прислонился лбом к прохладному дереву. Зачем? Зачем возвращаться туда после того, что произошло в ванне? Это было глупо, иррационально и чертовски опасно. Он мог бы просто уйти, бросить Билли здесь, дождаться Нэнси в машине, но оставить его одного, в этом состоянии, между жизнью и чем-то похуже смерти, он не мог. Он заверял себя, что это просто жалость. Что это доброта, привитая Джойс, или чувство долга старшего брата. Он гнал прочь любые другие мысли, те, что заставляли его сердце биться быстрее при воспоминании о ледяных пальцах на своей пояснице. Есть вещи, которые нельзя произносить вслух даже наедине с собой. Сухая одежда принесла временное облегчение, хотя отсутствие белья вызывало острое чувство дискомфорта и незащищенности. Он развесил свои промокшие вещи сушиться прямо на бортике ванны, решив, что заберет их только тогда, когда услышит визг тормозов у дома. Джонатан вернулся в комнату и с облегчением увидел, что Билли всё же оделся. Спортивные штаны и майка сидели на нём непривычно мягко, скрадывая ту агрессивную ауру, которую он обычно носил как доспехи. Но он всё ещё был не здесь. Харгроув сидел на краю кровати, сгорбившись, и его мощные плечи казались сейчас непосильной ношей. Он подошёл ближе. В голове настойчиво билась мысль, что нужно уходить, сесть в машину и дождаться Уилер там, в безопасности запертых дверей. Но ноги сами привели его к кровати. Он осторожно присел рядом, чувствуя, как прогибается матрас. — Билли... давай мы ляжем спать, хорошо? — голос Джонатана звучал непривычно нежно, почти так же, как в те ночи, когда Уилла била лихорадка. Имя калифорнийца перекатывалось на языке тяжело, непривычно, но он заставил себя произнести его. — Тебе нужно отдохнуть. Твоему телу нужно время. Он повернул голову и встретился с Харгроувом взглядом. Пустота исчезла. На её место пришла густая, беспросветная тоска, та самая, которую Джонатан узнал бы из тысячи. Это была тоска человека, который тонет в собственной жизни, не надеясь на спасение. Билли ничего не ответил. Его голова медленно, почти безвольно опустилась, и он уткнулся лбом в плечо Джонатана. Джонатан рефлекторно вздрогнул от этого неожиданного веса, чувствуя, как влажные светлые кудри мазнули по его шее. Здравомыслие кричало, что это опрометчиво, что это ловушка и за минутной слабостью может скрываться бросок хищника. Но тепло чужого тела, теперь уже не ледяного, а согретого ванной, плотно просачивалось сквозь тонкую ткань калифорнийской футболки. В самом низу живота, глубоко под ребрами, скрутилось странное, суетливое чувство ожидания, от которого перехватывало дыхание, пугающий, лихорадочный спазм, предвещающий что-то неизбежное. Оттолкнуть его сейчас было равносильно тому, чтобы бросить раненого в лесу. Пересилив все свои убеждения, Джонатан медленно поднял руки и обхватил Билли. Его ладони с тихим шорохом легли на массивную, широкую спину блондина, под которой тугими жгутами перекатывались уставшие мышцы. Со стороны они, должно быть, выглядели нелепо, щуплый фотограф в чужих шортах, пытающийся заключить в кольцо рук парня, который больше него самого. Харгроув не был той тушей, которую можно было легко убаюкать, но Джонатан просто держал его, изо всех сил прижимая к своей груди и позволяя Билли чувствовать лихорадочный, панический стук своего сердца. Джонатан почувствовал, как Харгроув медленно и почти незаметно начинает переносить на него свой вес. Сначала это было легкое давление плечом, осторожное касание, словно Харгроув прощупывал почву, оттолкнут его сейчас или позволят этому безумию, этой пугающей близости между ними происходить дальше. Джонатан замер и затаил дыхание, чувствуя, как массивное тело блондина постепенно наваливается на него, неотвратимо прижимая к матрасу. Градус в комнате, казалось, подскочил на несколько делений. Запах одеколона, смешанный с ароматом свежего мыла и тем самым тяжелым, металлическим душком Изнанки, кружил голову. Когда Билли окончательно перестал держаться и практически навалился на Джонатана, вынуждая того откинуться назад на подушки, он почувствовал, как в животе снова вспыхнуло то самое лихорадочное, постыдное томление, от которого подкашивались колени в ванной. — Билли... стой. Подожди, — Джонатан судорожно выдохнул эти слова прямо в мокрый висок калифорнийца, но его голос звучал слабо, почти неубедительно даже для него самого. Его руки все еще оставались на широкой, массивной спине блондина. Пальцы предательски соскальзывали по лопаткам, суетливо сминая мягкую ткань чистой майки в отчаянной попытке остановить это плавное падение, но подсознательно он понимал, что не хочет, чтобы это прекращалось. Эта странная близость с парнем, который всегда казался ему воплощением неуправляемого хаоса, сейчас ощущалась единственной реальностью, в которой больше не было места затянувшимся ссорам с Нэнси или давящему страху перед будущим. Билли замер, уткнувшись носом в шею Джонатана. Его дыхание стало тяжелым и горячим, обжигая кожу. В этой неподвижности было столько подавленного желания и тоски, что у Байерса перехватило горло. Ради одного лишь видимого сопротивления фотограф медленно переместил ладони с лопаток блондина вперед, упираясь ими в его крепкую грудь. Он просто оставил руки там, без единого намерения оттолкнуть тяжелое тело калифорнийца, и замер, снизу вверх всматриваясь в полумрак чужого лица и словно отчаянно ожидая, когда эти зыбкие границы наконец будут нарушены. — Мы должны... лечь спать, — выдохнул он, хотя сам уже почти не сопротивлялся тому, что его медленно затягивали на эту огромную, пахнущую чужой жизнью кровать. — Ты не уйдешь? — голос Билли прозвучал совсем тихо и надломленно, лишенный всякого следа былой спеси и металлического рыка Истязателя. — Останешься со мной? Слышать этот надтреснутый шепот от калифорнийца было почти физически больно. В нем сквозила не только агония человека, чье тело превратили в тюрьму, но и какая-то далекая, детская грусть по чему-то светлому, что было навсегда утрачено. Билли замер, не сводя глаз с лица Джонатана, и в этом взгляде читалось ожидание приговора. — Я останусь, — выдохнул фотограф, и эти слова, произнесенные без тени сомнения, заставили блондина вздрогнуть. Харгроув медленно приподнялся на локтях, нависая над Байерсом. Свежий белый бинт на руке неприятно тянул исцарапанную кожу, напоминая о реальности, но Билли, казалось, не замечал этой тупой боли. Он всматривался в карие глаза напротив, ища в них подвох, издевку или скрытый страх, но находил лишь странное, необъяснимое спокойствие. Его мать ушла, оставив его один на один с отцом, и ему годами было легче убеждать себя, что она мертва, чем принять реальность, в которой он оказался не нужен самому близкому человеку. И вот теперь, когда он сам стал чудовищем, когда его тело пропитано гнойной чертовщиной, а разум захвачен какой-то древней, голодной тварью, кто-то другой добровольно выбирает остаться. Зачем? Что двигало этим странным, вечно хмурым фотографом? Билли не мог найти ответа. Он сам бы не остался с собой, он бы бежал от такого дерьма без оглядки, спасая собственную шкуру. А Джонатан просто привел его в порядок, методично смыл всю грязь и теперь позволял прижимать себя к кровати, послушно отрезая себе любые пути к отступлению. Билли медленно протянул руку, и его пальцы, теперь уже чуть более теплые после горячей воды, осторожно коснулись щеки Джонатана. Его ладонь слегка дрожала, а подушечки пальцев с суетливым нажимом очертили скулу, словно он пытался удостовериться, что парень перед ним настоящий, а не очередная галлюцинация, подброшенная паразитом. — Почему? — выдохнул он, и этот короткий звук повис в душном полумраке спальни, сорвавшись на испуганный, хриплый шепот человека, который отчаянно ждал удара, но вместо него впервые в жизни получил пощаду. — Да ладно тебе, Харгроув, — Джонатан издал короткий, едва слышный смешок, который прозвучал почти горько в густой тишине комнаты. — Ты ведешь себя как полный придурок, это знает весь город. Но это ведь не ты. Не по-настоящему. Он медленно опустил ладони на ребра Билли. Ткань майки была тонкой, и под ней Джонатан отчетливо чувствовал рельеф мышц, но его пальцы замерли там, где кожа была темнее от застарелых гематом. Он невесомо прошелся по этим отметинам, и в груди болезненно кольнуло. Билли никогда не проигрывал сверстникам в драках, он оставался королем пищевой цепочки Хоукинса, а значит, был только один человек, способный оставить на нем такие следы, Нил Харгроув. Гнев на мгновение вспыхнул в глазах Джонатана, но тут же сменился глубоким, родственным пониманием. — Просто… я хочу, чтобы ты кое-что понял, — прошептал он, глядя прямо в расширенные зрачки Билли и мягко, но настойчиво удерживая ладони на его рёбрах. — Мы не должны быть как наши родители. Джонатан непроизвольно прильнул к шершавой ладони, которая все еще покоилась на его лице. Это прикосновение больше не пугало. Когда большой палец Харгроува задержался на уголке его губ, он не отстранился, а почти невесомо прикрыл глаза, принимая эту странную, непривычную ласку. — И когда мы вытащим это из тебя — а мы сделаем это, я знаю, — я хочу, чтобы у нас появился шанс всё сделать по-другому. Стать лучше. Вместе… Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и значимое. Билли замер, его дыхание на мгновение прервалось. В его сознании, истерзанном шепотом Истязателя, эти слова прозвучали как святотатство и одновременно как единственная молитва, которую действительно стоило слушать. Он смотрел на Джонатана, который сейчас казался сильнее всех атлетов школы вместе взятых, потому что он предлагал не просто спасение, а будущее. Слова Байерса тронули его глубже, чем любая физическая боль. Его искренность была для Билли чем-то инородным, почти невыносимым; она обжигала сильнее, чем горячая вода в ванне, потому что никто и никогда не смотрел на него так. Харгроув буквально вжался в Джонатана, отчаянно ища в нем спасения. Его руки, до этого властно сжимавшие талию, теперь судорожно вцепились в футболку на спине, до боли комкая сухую ткань. Билли спрятал лицо в изгибе его шеи, и Джонатан почувствовал, как горячая, лихорадочная влага чужих слез медленно обжигает кожу. В этом жесте было столько отчаяния, что в груди болезненно защемило, ведь это не было проявлением слабости, это было начало его мучительного, страшного исцеления. Джонатан не шевелился, позволяя Билли выплакать всё накопленное годами горе. Его собственное сердце колотилось в унисон с неритмичным, тяжелым пульсом Харгроува, пока Тень внутри того бессильно отступала перед этой вымученной близостью. Джонатан медленно переместил ладони с широких плеч на лицо Билли и осторожно, едва касаясь подушечками пальцев скул, поднял его голову, заставляя смотреть на себя. В этот момент глаза блондина казались небесно-чистыми, полностью лишенными всякой скверны. Байерс долго изучал его черты, лаская подушечками пальцев влажные скулы, прежде чем снова бережно притянуть к себе. Он начал покрывать его лицо медленными, успокаивающими поцелуями, касаясь лба, влажных от соли и слез висков, щек и самого кончика носа. Его губы едва уловимо скользнули по уголку чужих губ, очертили линию челюсти, подбородок и наконец замерли у самого уха, ловя прерывистый, горячий выдох блондина. Он не решился коснуться губ, ведь это казалось слишком окончательным, слишком человеческим для того хаоса, что бушевал внутри Билли. — Все в порядке, — прошептал он, чувствуя, как лихорадочный тремор калифорнийца медленно затихает в его руках, уступая место полному доверию. — Я же с тобой. Рядом. Когда его губы нашли чувствительную, горячую кожу за ухом, Билли издал тихий, гортанный стон. Этот неожиданный звук заставил фотографа окончательно потерять связь с реальностью. Воздух застрял в легких, а внизу живота вновь вспыхнуло то самое сладкое, постыдное удушье, стирая любые остатки контроля. Он спустился к шее, туда, где под кожей все еще лихорадочно пульсировали черные черви вен. Джонатан целовал их, эти грязные метки монстра, с какой-то отчаянной, обреченной нежностью, сминая кожу губами и будто пытаясь силой впитать весь этот потусторонний яд в себя. Билли резко повернул голову, подставляя шею под эти ласки, и его зубы на мгновение впились в собственную губу. В этом не было грубости — только жажда чувствовать хоть что-то, кроме холода. Его руки скользнули с лопаток Джонатана ниже, снова к пояснице, притягивая его бедра к своим с такой силой, что между ними не осталось воздуха. Когда ладони Билли скользнули с его талии на внутреннюю сторону бедер, Байерс инстинктивно вздрогнул. Харгроув уже приподнялся, нависая над ним монументальной, темной фигурой, и это движение освободило пространство между ними, мгновенно заполнившееся жаром их тел. — Шире… — этот хрип Билли не был приказом, в нем слышалась животная, лихорадочная потребность. Билли настойчиво, с мягкой, но неумолимой силой раздвинул колени Джонатана, вклиниваясь между ними. Он не планировал чего-то грандиозного; в таком состоянии он вряд ли мог рассчитывать на полноценный секс. Этому изломанному телу, в котором мертвенный холод наконец сменился слабым, живым теплом, была нужна лишь быстрая разрядка. Байерс почувствовал, как паника ледяной иглой уколола сердце. Он уперся ладонями в подтянутую грудь Билли, пытаясь сдержать этот напор. — Я… я впервые с… парнем, Билли, я не могу, — вымолвил он, и голос сорвался, обнажая всю его беззащитность перед этим моментом. Джонатану казалось, что он стоит на краю пропасти, из которой нет выхода. Но Билли лишь медленно, почти устало покачал головой. В его взгляде, затуманенном недавней болью и остатками пара, промелькнуло подобие понимания. Он не собирался заходить слишком далеко. Это мимолетное движение головы было безмолвным обещанием: «Просто доверься. Я не сделаю тебе больно. Мне просто нужно почувствовать тебя». Джонатан сглотнул, чувствуя, как его пальцы невольно расслабляются, принимая эту пугающую близость как неизбежность. Джонатан вскинул голову, впиваясь взглядом в потолок, когда почувствовал горячую ладонь Билли под резинкой своих шорт. Из горла вырвался невольный, надломленный стон, едва пальцы Харгроува коснулись его там, лишая последних крох самообладания. Билли уверенным, тягучим движением освободил его член из-под тесной ткани, выставляя её навстречу влажному воздуху комнаты. Байерса накрыло волной жгучего стыда. Он отчетливо, до мельчайших деталей представил, как непристойно и развратно выглядит со стороны: ноги бесстыдно раздвинуты, он полностью открыт и беззащитен под чужой ладонью, а над ним, тяжело дыша, нависает другой парень. Это зрелище не укладывалось в его привычный мир, выбивая почву из-под ног. От потока мыслей его отвлекло новое, совершенно незнакомое ощущение. Это не была ладонь и не просто прохладный воздух — прикосновение ощущалось весомым, живым и пугающе горячим. Джонатан, преодолевая сопротивление собственного разума, опустил взгляд вниз и замер. Перед ним был Билли. Его плоть. Обнаженная и пульсирующая в такт его собственному рваному дыханию. Прямой контакт «кожа к коже» отозвался внизу живота такой мощной электрической вспышкой, что он невольно выгнулся, вжимаясь затылком в подушку. Грань была стерта окончательно. Джонатан зажмурился, позволяя этому случиться, и мир вокруг окончательно перестал существовать. Когда Билли начал двигаться — сначала медленно, притираясь, а затем всё более уверенно и ритмично — тишину комнаты прорезал первый, надломленный вскрик Байерса. Его голос, обычно тихий и глухой, взлетал к высоким октавам, обнажая каждую крупицу того удовольствия и страха, что разрывали его изнутри. Звук скольжения кожи о кожу был влажным и оглушительным в этой звенящей пустоте дома Харгроувов. Джонатан чувствовал себя вывернутым наизнанку. Его широко раздвинутые бедра, в которые упирался крепкий торс Билли, создавали пугающее ощущение абсолютной уязвимости. Он был раскрыт на все сто, беззащитен перед этим лихорадочным взором голубых глаз, которые теперь не отрывались от его лица, ловя каждую гримасу, каждый судорожный вдох. Пальцы Джонатана с неистовой силой впились в мокрые кудри блондина, оттягивая их назад, когда темп стал невыносимым. Он втягивал живот при каждом толчке, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой, раскаленный узел. Сопротивление окончательно сменилось животной потребностью в этой разрядке. Преодолевая оцепенение, Байерс сам перехватил инициативу. Он накрыл ладонь Билли своей, прижимая её к себе, и начал двигаться с отчаянной, рваной скоростью. Он судорожно пытался свести ноги, но мышцы сводило от напряжения и сладостной боли. Вспышка была ослепительной — Джонатан выгнулся дугой, его голос сорвался на протяжный, захлебывающийся стон, когда горячая разрядка накрыла его, пачкая собственный живот и торс Билли. Харгроув замер на мгновение, тяжело дыша, но его собственное возбуждение никуда не делось. Он остался неудовлетворенным, и эта неуемная энергия требовала выхода. Не давая Джонатану опомниться, Билли мертвой хваткой вцепился в его еще дрожащие бедра. Он сдвинулся чуть ниже, с силой сводя ноги Байерса вместе, создавая из них плотный, узкий замок, в который вклинился сам. Джонатан, ведомый тем же диким инстинктом, не остался в стороне. Он протянул дрожащую ладонь вниз и плотно накрыл головку Билли, создавая то самое необходимое давление, чтобы этот живой узел окончательно замкнулся. Теперь это была общая инициатива. Билли крепко стиснул чужие бедра, буквально вбиваясь меж них, пока рука Джонатана направляла и ускоряла каждое его движение. Джонатан закусил губу до крови, чувствуя, как пальцы Харгроува впиваются в его кожу — там наверняка останутся багровые следы. В этой яростной, сокрушительной близости Билли наконец содрогнулся всем телом, выплескивая свое напряжение в этот плотный кокон из чужих ног и ладоней. В комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только их загнанным дыханием. Харгроув бессильно рухнул на грудь Байерсу, придавливая его своим весом к матрасу. Джонатан лежал, глядя в темный потолок, и чувствовал, как по коже медленно остывает липкая смесь пота и чужого семени. Это было максимально мерзко — физиологически, морально, по всем законам того мира, в котором он жил до этого вечера. Его идеальная жизнь, его преданность Нэнси, его собственная гордость — всё это сейчас казалось размытым пятном на фоне тяжелого, уснувшего тела Билли. Вопреки всякой логике, Джонатан не оттолкнул его. Он чувствовал, как Харгроув всем весом придавливает его к матрасу, как его мокрые кудри мажут по плечу, а прерывистое дыхание постепенно становится ровным и глубоким. Вместо того чтобы сбросить с себя этого парня и броситься в ванную отмываться от позора, Байерс медленно поднял дрожащие руки и крепче прижал Билли к себе. Он обхватил его широкую спину, чувствуя под ладонями лопатки и ту самую цепочку со Святым Христофором, которая теперь впивалась в его собственную грудь. Байерс уткнулся носом в макушку Билли, вдыхая запах яблочного шампуня и дорожной пыли. В голове билась одна-единственная эгоистичная мысль: пусть Нэнси не приедет. Пусть фары её машины не разрежут эту темноту до самого утра. Ему нужно было это время. Чтобы осознать, что он только что сделал. Чтобы позволить Билли — не монстру, а человеку — поспать в тепле, которого тот, судя по синякам на ребрах, никогда не знал. Джонатан закрыл глаза, чувствуя, как багровые следы на его бедрах продолжают пульсировать болью, закрепляя эту неправильную связь. Тишина, нависшая над Хоукинсом после битвы в «Стакорте», была не целительной — она была могильной. Помощь, которую Джонатан так отчаянно звал в ту ночь у Харгроувов, запоздала на целую вечность. Все его молитвы, все те нежные слова о «шансе стать лучше» сгорели в пламени торгового центра в тот момент, когда Билли сделал свой последний, героический шаг навстречу смерти, заслоняя собой Джейн. Джонатан помнил, как они возвращались домой. Мама вышла из подвала со стеклянными, выцветшими глазами — в них больше не было надежды, только бесконечная, выжигающая пустота. Рядом не было Хоппера. Мюррей, пряча взгляд, бросил короткое: «Погиб там же, при закрытии портала». Рыдания Джойс и тихий, надрывный плач Одиннадцатой сливались в единый гул, от которого хотелось вскрыть себе вены. Уилл ходил за ними тенью, бросая на брата жалостливые, понимающие взгляды, от которых Джонатану становилось тошно. Он заперся в своей комнате, не в силах больше выносить этот траурный хор. Дрожащими руками Джонатан стянул с себя одежду, пропитанную гарью, потом и запахом чужой крови. Перед зеркалом он замер. На бледной коже бедер, отчетливо и страшно, виднелись багровые следы от пальцев. Метки Билли. Они не проходили, они словно впечатались в его плоть, напоминая о той ночи в ванной, о тяжести чужого тела и о том, как ритмично вздрагивали их соединенные в экстазе фигуры. Теперь эти пятна жгли изнутри сильнее любого ожога. Джонатана накрыла волна удушающего разочарования в самом себе. Он обещал. Он шептал в мокрые кудри, что они справятся, что они «вместе» выберутся из этого ада. Но в итоге он просто смотрел, как Билли превращается в кровавое месиво под когтями Истязателя. Сожаление о неслучившемся, поломанном и так и не начавшемся романе душило его. Он понимал всю абсурдность ситуации: приди Билли в себя, будь он в трезвом уме и добром здравии, он наверняка прописал бы Джонатану серию сокрушительных ударов в челюсть за одну только попытку сближения. Харгроув никогда бы не признал того, что произошло между ними в мареве пара. Но для Джонатана этот мертвый парень стал кем-то большим, чем просто жертвой. Он коснулся пальцами синяка на бедре, и в глазах защипало. Билли унес с собой ту единственную искру тепла, которую они успели высечь друг из друга в холодном доме. Теперь осталась только пустота, грязная одежда на полу и осознание, что в этом городе спасают только тех, кто умеет вовремя убежать. А Билли не убежал. Джонатан жил с этим чувством вины, как с хронической болезнью. Связь с Харгроувом была вспышкой, короткой и неправильной, но она оставила на нем клеймо, которое не могла стереть даже искренняя любовь к Нэнси. Он смотрел на Уилер и понимал: он не чист перед ней. Не потому, что изменил, хотя и это тоже, а потому, что в ту ночь в ванной он открыл в себе что-то такое, что Нэнси никогда бы не смогла в нем зажечь. После того злосчастного лета Хоукинс остался позади, но Калифорния не принесла исцеления. В золотых бликах тихоокеанского побережья Джонатан чувствовал себя лишь призраком. Он искал ту самую вспышку в случайных объятиях и незнакомых лицах, в терпком запахе чужого одеколона и кратковременных, пустых связях. Он жаждал снова увидеть эту немую мольбу в глазах — момент, когда человек действительно, до дрожи, нуждается именно в тебе. Но мир был полон самодостаточных людей. Никто не нуждался в нем так отчаянно, как Харгроув, которого изнутри заживо пожирала тварь. Вернувшись назад, Джонатан ловил себя на том, что неотрывно всматривается в Стива. Он пытался разглядеть в его уверенных жестах и «королевской» харизме хотя бы каплю того дикого безумия Билли. Эти взгляды были взаимны, Стив тоже искал в нем что-то своё, но Харрингтон был другим. Он был правильным. Добрым. Он вырос. В нем не осталось той яростной, ломаной уязвимости, которая заставляла кровь стынуть в жилах. Стив наверняка нуждался в Байерсе, но Байерс в нем — не сильно. Билли — это такой же искалеченный ребенок, как и он сам. Его хотелось понимать на уровне боли. А Стив... он был слишком нормальным для мира Джонатана. Полноценная семья, золотая ложка во рту — он не знал, каково это, когда тебя разбирают на части. Билли унес с собой в могилу нечто уникальное. Его истерзанная душа требовала даже не физической близости, а того самого запредельного мгновения абсолютной, обнаженной искренности. Тот единственный, ищущий взгляд, который жаждал тепла только от Джонатана, стал для Байерса личным проклятием. Он осознал это слишком поздно: Билли был единственным, кто видел его не как «вечного старшего брата» или «надежное плечо» для матери. Он видел в нем человека, способного принять чужую тьму, не вздрогнув, и не отвернуться, когда маски окончательно сорваны. Прошло полгода после победы над Векной. Хоукинс медленно оживал, но для тех, кто прошел через мясорубку этих лет, шрамы только начинают по-настоящему болеть. Джонатан сидел рядом с Макс на веранде. Она уже делала свои первые, неуверенные шаги, побеждая паралич, но в её глазах всё еще жила та самая дистанция, которую невозможно сократить. — Я скучаю по нему... — тихо произнесла Макс, глядя куда-то сквозь деревья. — И ты, наверняка, тоже. Джонатан вздрогнул, едва не выронив сигарету. Он посмотрел на её острый профиль, чувствуя, как сердце пропустило удар. Они никогда не пересекались открыто. В глазах города они были врагами, в лучшем случае — случайными знакомыми. Откуда она могла знать? Макс горько усмехнулась, заметив его замешательство. — Мы с Оди пришли домой тем утром. Твоя машина стояла у обочины, выглядела подозрительно. Оди испугалась, она проверила... хотела узнать, всё ли с тобой в порядке. Она замолчала на мгновение, подбирая слова, которые хранились в ней годами. — В прихожей были твои кеды. В ванной — твои мокрые вещи. А в его комнате... ты. Оди тогда впервые увидела что-то большее, чем просто поцелуи. Она видела, как вы спали. Как вы крепко обнимались во сне, Джонатан. Словно пытались спасти друг друга от чего-то, что уже было внутри. Имя сестры — Оди — обожгло воздух. Джонатан тяжело выдохнул. Джейн отдала всё, что у неё было, пожертвовав собой ради этого города, и её отсутствие теперь ощущалось как дыра в пространстве. Макс повернула к нему лицо, и в её взгляде блеснула та самая понимающая тоска. — Она... тоже была особенной. Для меня, — добавила она, и Джонатан всё понял. Это не нуждалось в уточнениях. Тот же след, та же невозможная, ломаная близость, которую нельзя объяснить другим. То, что Билли оставил на его душе своими ледяными пальцами и отчаянным «останешься?», Джейн оставила на душе Макс. Они оба потеряли своих особенных людей. — А Синклер? — негромко спросил Джонатан, вглядываясь в горизонт, где небо Хоукинса окрашивалось в тревожные багровые тона. Макс на мгновение замерла, и в её взгляде промелькнула тень вины, смешанная с глубокой, взрослой усталостью. Она медленно перевела дыхание, стараясь унять дрожь в пальцах, лежащих на коленях. — Я бы так же спросила о Нэнси, — отозвалась она, и её голос прозвучал удивительно сухо для такого признания. — Лукас... он замечательный. Он был рядом, когда я ломалась, он держал меня за руку в больнице. Он — это жизнь, Джонатан. Понимаешь? Она повернулась к нему, и в её глазах отразился весь тот невыносимый опыт последних лет. — Но Оди была особенной. Только она не была рядом как Лукас. Она была внутри. Мы делили то, что другие никогда не поймут. Это была связь, которая не вписывается в свидания и кинотеатры. А ты... Макс сделала паузу, и Байерс почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок откровенности. — Билли для тебя не был особенным, — отрезала она, выделяя интонацией прошедшее время, — он остаётся особенным по сей день. Джонатан замер. Эти слова ударили под дых точнее, чем любая показная бравада Харгроува в те времена, когда тот еще гонял на своей Камаро по улицам Хоукинса. Макс видела его насквозь — видела те самые багровые метки на его душе, которые он так тщательно прятал от всего мира. — Ты ищешь его в каждом, кого касаешься, — продолжала она, и в её голосе не было осуждения, только бесконечное, родственное горе. — Лукас... он моё спасение. Он вытащил меня. Но Билли и Оди... они — это то, что мы потеряли вместе с собой в Изнанке и торговом центре. Они были другими. Сломанными, как и мы. Джонатан отвел взгляд, чувствуя, как внутри ворочается тяжелое, холодное воспоминание о той ночи. Макс не знала подробностей, не видела того самого взгляда, который Билли бросил на него перед тем, как окончательно сдаться теплу. Она просто чувствовала эту общую черную дыру в их жизнях. — Тебе нужно двигаться вперед, Джонатан, — тихо, но твердо добавила она, коснувшись его рукава. — Иначе эти тени тебя просто сожрут. Как сожрали их. Байерс лишь горько усмехнулся про себя. Легко сказать «вперед», когда каждый встречный прохожий с похожим разворотом плеч или копной светлых волос заставляет сердце пропускать удар. Он понимал, что Макс права: Билли — его непроизнесенное проклятие. Он остался в Хоукинсе лишь физически, в то время как его настоящие чувства застряли в лете восемьдесят пятого. Как и у Макс при потере сначала Билли, позже — Джейн. Джонатан понимал: в итоге он остался один не потому, что некого было любить, а потому, что никто не мог заменить ту разрушительную, честную искренность, которую подарил ему самый «крутой» парень города в свою самую слабую минуту. «Это лето 1985 года было проклято с самого начала».       Из заметок Джонатана Байерса, 2005.