Сказ в Диканьке

Прошло сорок дён после той страшной ночи, когда кровь невинная омыла Медвежий овраг, а сталь Максима Николаевича поставила точку в черной книге Влада Череватого. Зима в тот год выдалась ранняя, но милостивая: снег повалил густой, пушистый, точно Господь решил укрыть Диканьку чистым белым холстом, чтобы стереть из памяти людской багряные пятна прошлого. В светлице у Ангелины пахло сушеными яблоками, чабрецом и свежеиспеченным хлебом. Печь, расписанная яркими петухами, дышала ласковым жаром. Сама травница, в расшитой безрукавке, возилась у стола, перебирая мешочки с семенами. Лицо её, прежде бледное и осунувшееся, налилось мягким румянцем, а в глазах вместо испуга поселился тихий покой. Вдруг в сени постучали — гулко, уверенно. — Кого там леший в такую рань несет? — проворчала Ангелина, но в голосе её слышалась улыбка. Она знала этот шаг. Дверь отворилась, впуская клуб морозного пара и рослого мужчину в богатом овчинном тулупе. Это был Левин. Он снял высокую шапку, перекрестился на образа в углу и поклонился хозяйке. — Мир дому твоему, Ангелина свет-Юрьевна, — пробасил он, отряхивая снег с пышных усов. — Не прогонишь служивого человека? Пришел по делу важному, государственному... а кабы честно — на запах твоих пирогов с грибами, да вареников. Аж у самого сельсовета чую! Ангелина рассмеялась, поправляя выбившийся из-под платка локон. — Проходите, Максим Николаевич, проходите, батюшка. Для вас у меня и пироги найдутся, и узвар медовый. Садитесь к печи, отогревайте косточки. Небось, на заставах-то замерзли? Левин грузно опустился на дубовую лавку, расстегивая тулуп. Под ним виднелся расшитый кунтуш — сегодня он выглядел не как суровый следователь, а как добрый сосед. — Эх, Ангелина, кабы ты знала, какая тишина нонеча в Диканьке стоит! — молвил он, принимая из её рук дымящуюся крынку. — Казаки мои совсем разленились. Илья вон вчерась заснул прямо на посту, говорит: «Барин, некого стеречь. Волки и те в леса ушли, а нечисть, кажись, и вовсе за тридевять земель подалась». — И слава Богу, — Ангелина поставила на стол макитру с варениками, от которых шел густой пар. — Хватит с нас страхов. Пора и пожить по-людски. Рассказывайте, как там в селе? Слышала, родители, да казачьи вдовы потихоньку оправляются? — Оправляются, — кивнул Левин, отправляя в рот сочный вареник. — Ох, и знатные у тебя руки, девица! Куда там городским поварам... Так вот, вдовы-то... Сады чистят, к Рождеству готовятся. А вчерась, веришь ли, Стася-казак к Оксане, что Лининой сестрой будет, свататься пошел. Весь в лентах, конь в бубенцах! Полсела высыпало глядеть. — Неужто?! — Ангелина всплеснула руками и присела напротив. — Так ведь пост скоро! — Так они до поста и хотят сговориться, — усмехнулся Левин. — Жизнь-то, она, девка, как трава — её косой косят, а она весной всё одно к солнцу тянется. Ты мне вот что скажи... амулет тот, костяной... не снится он тебе паче чаяния? Ангелина на мгновение замерла, глядя на пляшущие языки пламени в печи. — Нет, Максим Николаевич. Будто и не было его. Знаете, в ту ночь, когда он в пыль рассыпался, у меня с души словно камень свалился. Я теперь и сны вижу другие: не овраги темные, а луга заливные, да цветы — настоящие, пахучие, что пчел радуют, а не кровь сосут. — Это хорошо, — Левин посерьезнел и полез в карман кунтуша. — Я ведь чего пришел-то. Вот, возьми. Он положил на стол небольшой сверток, обернутый в синий бархат. Ангелина осторожно развернула его. Внутри лежали серебряные серьги тонкой работы, в виде маленьких колокольчиков. — Что это, барин? Зачем мне такая красота? — Это тебе от всего общества нашего, — мягко сказал Левин. — Казаки скинулись, да и я приложил малость. Кабы не ты, Ангелина, не сидеть бы нам сейчас здесь. Мы ведь все понимаем: ты ту бездну собой закрыла. Носи и не сомневайся. А колокольчики те... пущай звонят, злую силу отгоняют, ежели какая забрести вздумает. Девушка коснулась серебра, и слеза, чистая, как утренняя роса, скатилась по её щеке. — Спасибо... Век не забуду вашей доброты. — Полно тебе, — смутился Левин, налегая на пироги. — Ты лучше скажи, Викторию-то видела? После той ночи её никто в селе не встречал. — Видела, — прошептала Ангелина. — Позавчера у реки была, за калиной ходила. Гляжу — сидит на поваленной иве, косу чешет. Увидала меня, кивнула так... не по-доброму, но и без злобы. Сказала только: «Живи, травница, пока солнце светит. А как тучи найдут — зови, я в камышах буду». И нырнула, только круги по воде пошли. — Ишь ты, водяная душа... — покачал головой Левин. — Ну, пущай живет. Коли вреда не чинит — и нам она не враг. Кстати, Ангелина, я тут подумал... Дом-то у тебя старый, крыша вон в сенях подтекает. Я Степана со срубщиками пришлю на неделе. Перекроем, подправим. Не гоже спасительнице Диканьки в сырости зимовать. — Да что вы, Максим Николаевич! Неудобно ведь... люди скажут... — А пущай говорят! — отрезал Левин, грохнув кулаком по столу, но так, чтобы посуда не звякнула. — У кого язык длинный — тот пущай идет и сам бревна таскает. А я сказал — сделаем, значит, сделаем. Он поднялся, подтянул пояс и снова нахлобучил шапку. — Ну, спасибо за хлеб-соль. Пойду я, дел еще невпроворот. Надо к кузнецу зайти, плуги новые на весну заказать. Жизнь-то продолжается, Ангелина свет-Юрьевна. Слышишь? Он приоткрыл дверь, и в хату ворвался веселый перебор гармони и звонкий девичий смех, долетавший с улицы. Молодежь затеяла игру в снежки, и их крики разносились по всей округе, разбивая остатки того гнетущего молчания, что царило здесь полгода. — Слышу, — улыбнулась Ангелина. — Сердцем слышу. Когда Левин ушел, она долго еще стояла у окна, глядя, как снежинки кружатся в свете заходящего солнца. Она взяла серебряные серьги, надела их, и тихий, почти призрачный звон наполнил светлицу. — Покров прошел, — прошептала она самой себе. — И зима пройдет. А там — весна, и новые травы, и новая жизнь. И никакой всадник больше не перейдет нам дорогу. На душе у неё было легко и светло, как бывает только тогда, когда знаешь: ты дома, ты любим, и тьма, как бы ни была сильна, всегда отступает перед простым теплом человеческого сердца.