Сказ в Диканьке

"Кровь двенадцати невинных дев,

осталась всего одна.

Жажда крови не даёт мне спать.

По согнутой шее не ударит только дурак.

Они собрали одиннадцать дев в одном месте.

Они совершили ошибку.

Мне не нужна их кровь.

Мне просто нужны их сладкие на вкус души и, самое главное, их молодость.

Я не хочу иссохнуть."

Ночь Покрова опустилась на Диканьку не милостью Господней, а саваном ледяным, пропитанным запахом сырой земли и неминуемой беды. Небо затянуло тучами, тяжкими, как могильные плиты, и лишь ветер-суховей стонал в печных трубах, предвещая, что тьма сегодня выйдет из своих пределов. Максим Николаевич Левин, чьё лицо за эти месяцы превратилось в сухую маску из морщин и запекшейся тревоги, решил бросить вызов самому дьяволу. На окраине села, в старом добротном сарае, он собрал одиннадцать девиц — тех, на чьих хатах проступил кровавый знак. Стены сарая были окроплены святой водой, а у входа, сжимая в руках заряженные мушкеты и острые сабли, застыли двое верных казаков — Степан да Грицко. — Сидите тихо, голубицы, — молвил Левин, оглядывая дрожащих дев. — Ни звука, ни вздоха. Пока я жив, ирод до вас не дотянется. Ангелину же он взял с собой. Не из нужды, а оттого, что чуял: она — нить, ведущая к сердцу зла. Они шли к Медвежьему оврагу — месту гиблому, где даже волки опасались выть. Путь их пролегал сквозь чащу, которая в эту ночь казалась живой: ветви цеплялись за полы шинели, точно костлявые пальцы мертвецов, а под ногами хлюпала не вода, а некая чёрная жижа. — Слышите, барин? — прошептала Ангелина, прижимая к груди старый образок. — Лес не дышит. Он ждёт. Левин лишь крепче сжал рукоять сабли. — Пусть ждёт. Сегодня мы либо прервём эту жатву, либо ляжем здесь же. Вдруг сзади послышался топот копыт, неистовый, неритмичный. Из тьмы вылетел казак Грицко — тот самый, что должен был охранять сарай. Шинель его была разорвана, лицо залито кровью, а в глазах застыл такой ужас, какой бывает лишь у тех, кто заглянул в саму преисподнюю. — Барин! Максим Николаевич! — закричал он, сваливаясь с коня прямо в грязь. — Конец всё... Нету больше дев... Нету! Левин схватил его за грудки, встряхнул так, что зубы клацнули. — Говори, пес! Что в сарае?! — Тень... — хрипел Грицко, захлёбываясь юшкой. — Тень вошла сквозь запертые двери! Степан выстрелил, да пуля сквозь Всадника прошла, как сквозь дым. Он не убивал их сталью, барин... Он одним взмахом руки... они пали, как колосья под серпом. Все одиннадцать... Кровь их... она сама потекла к нему в чашу, будто живая... Ангелина вскрикнула, закрывая лицо руками. Левин, побледнев так, что стал краше покойника, бросился назад, к окраине. Они бежали, не разбирая дороги, хлестая лица ветвями. Когда сарай показался впереди, Левин замер. Двери были распахнуты настежь. Внутри стояла тишина, страшнее любого крика. На полу, среди сена, лежали они — молодые, красивые, ещё вчера мечтавшие о женихах. Кожа их стала прозрачной, а лбы были чисты — Кровоцвет забрал свою дань. — Ирод... Люциферово отродье... — прошептал Левин, опускаясь на колени. — Нет времени для слёз, Максим Николаевич! — Ангелина схватила его за руку, и голос её звучал теперь твердо, почти властно. — Он там! В овраге! Чаша полна, не хватает лишь одной доли — моей! Если он прольёт их кровь на корень сейчас, мир захлебнётся в золоте, ставшем прахом! Скорее! Они повернули обратно, к Медвежьему оврагу. Туман там стоял такой густой, что факел в руке Левина едва пробивал локоть пространства. Спустившись на дно оврага, они увидели Его. Всадник стоял на дне расщелины, спешившись. Перед ним, из самой трещины в скале, рос диковинный куст. Листья его были черны, а на самой верхушке дрожал огромный, мясистый бутон, пульсирующий багровым светом. Это и был Кровоцвет. В руках Всадник держал чашу черепа, отливающую чем-то серебристым, до краев наполненную густой, дымящейся влагой. — Стой, супостат! — закричал Левин, вскидывая пистолет. Всадник медленно обернулся. Он снял маску, и под ней оказалось лицо Влада Череватого. Но то было не лицо человека — кожа натянулась на скулах, глаза горели жёлтым, волчьим пламенем, а на губах застыла змеиная усмешка. — Опоздал ты, законник, — прохрипел Влад, и голос его отдавался эхом от стен оврага. — Посмотри на это величие! Одиннадцать дев отдали цвет своей жизни, чтобы я стал равен богам! Он перевёл взгляд на Ангелину, и та почувствовала, как воля её тает, точно воск у огня. — Иди ко мне, травница... Иди, последняя жертва. Ты ведь всегда знала, что мы одной крови. Сорви этот цветок! Сорви его своими невинными перстами! Ты видишь, как он жаждет? Лишь чистая душа может коснуться Кровоцвета, не сгорев. Сорви его для меня, и я осыплю тебя золотом, какого не видел и царь! Мы будем править этой Диканькой, этим миром! Ты будешь видеть всё скрытое, все клады земли придут к твоим ногам! — Не слушай его, Ангелина! — Левин нажал на курок. *Гром!* Пуля ударила Владу прямо в грудь, в то место, где должно быть сердце. Но Череватый даже не покачнулся. Свинец сплющился о его мундир и упал в грязь, точно сухая горошина. — Моя плоть — камень, моё дыхание — тлен! — расхохотался Влад, делая шаг к девице. — Я вне вашего закона, Левин! Я — сам закон! Ангелина смотрела на него, завороженная багровым сиянием цветка. Она сделала шаг вперед, будто во сне. Но в этот миг, когда Влад победно вскинул руки, ворот его шинели разошёлся. На его шее, на чёрном кожаном шнурке, висел странный амулет — кусок кости, обточенный в форме черепа, внутри которого копошилось нечто живое и светящееся тем же гнилостным светом, что и цветок. «Амулет... — обожгла её догадка. — Не в цветке сила, а в связи его с хозяином через эту кость!» — Ангелина, назад! — кричал Левин, пытаясь перезарядить пистолет дрожащими руками. Но девушка не отступила. Она вдруг поняла: Влад боится. Боится, что она не сорвёт цветок, а погубит его. Она вспомнила Веру, вспомнила Лину, вспомнила всех тех дев, чьи жизни сейчас плескались в его чаше. — Золото твоё — прах, Влад, — ясно и громко произнесла она, останавливаясь в двух шагах от него. — И душа твоя — гниль. Не быть тебе богом над этой землей. Влад оскалился, занося чашу над корнем: — Тогда умри вместе с ними! Он бросился на неё, но Ангелина, ведомая силой всех загубленных душ, не уклонилась. Она вцепилась обеими руками в его шею. Пальцы её нащупали холодную, склизкую кость амулета. Влад взревел, ударив её наотмашь, но девушка держала крепко, впиваясь ногтями в ремешок. — Рви, Ангелина! Рви его! — взревел Левин, бросаясь вперед с саблей. С жутким треском шнурок лопнул. Амулет остался в руке у Ангелины. В тот же миг Всадник истошно закричал — то был не человеческий крик, а вой тысячи ветров. Его лицо начало стремительно стареть, кожа сереть и осыпаться пеплом. Багровое свечение Кровоцвета мгновенно погасло, и цветок превратился в кучу сухой, вонючей гнили. Влад рухнул на колени, хватаясь за горло. Сила, державшая его, ушла, оставив лишь дряхлого, смертного убийцу. Левин не стал медлить. Его сабля, освященная праведным гневом, свистнула в воздухе. Одним ударом он снёс голову лиходею, и та покатилась по дну оврага, замирая в грязной луже. Тишина накрыла Медвежий овраг. Чаша опрокинулась, и кровь невинных дев ушла в землю, не принеся плода зла, а лишь омыв холодные камни. Ангелина стояла, тяжело дыша, и смотрела на амулет в своей ладони. Она разжала пальцы, и костяной череп рассыпался в пыль. — Кончено, — тихо сказал Левин, подходя к ней и набрасывая на её плечи свою шинель. — Кончено, Ангелинушка. Пойдём домой. Они выходили из оврага, когда над Диканькой начал падать первый снег. Чистый, белый, он укрывал землю, пряча под собой и следы преступлений, и боль утрат. Покров наступил. И хотя сердца жителей деревни ещё долго будут содрогаться при звуке копыт в ночи, Всадник больше никогда не вернётся. Ангелина шла рядом с Левиным, и в кармане её рубахи лежала веточка иссохшего зверобоя — символ того, что свет, какой бы слабый он ни был, всегда найдёт дорогу сквозь самую густую тьму.