Змеиная любовь

Проснулся я рано. На часах было 6:23, а я уже бодрячком. Сразу я пошёл делать все утренние дела. Сначала почистил зубы, затем решил сделать завтрак себе и Оле, хотя та, скорее всего, ещё спит. Закинув на сковородку яйца и вчерашние пельмени, я принялся готовить. Я решил включить радио, играла песня «Кукла колдуна». «Тёмный, мрачный коридор, Я на цыпочках, как вор, Пробираюсь, чуть дыша, Чтобы не спугнуть Тех, кто спит уже давно, Тех, кому не всё равно, Чью я комнату тайком Желаю заглянуть, Чтобы увидеть...» Пока я делал завтрак, краем глаза увидел на календаре «12 декабря», суббота. – «Значит, сегодня я иду», — подпёр я, ведь в субботу Оля не учится. Съев завтрак, я начал собираться в школу. Шёл я по той же тропинке, что и вчера. Я надеялся опять встретить Катю и остановился на том месте, где мы встретились в первый день. Простояв 10 минут, я глянул на часы: 7:40. – «Скоро уже звонок, не хочу опаздывать», — подумал я и, не дождавшись Катю, выдвинулся в школу. Уже подойдя к школе, я увидел, что почти во всех кабинетах уже горел свет, только лишь на 2 этаже в одном кабинете было темно. Это был мой классный кабинет. – «Может, Лилия Павловна опаздывает? Да нет, вряд ли она будет опаздывать, а если бы опаздывала, то предупредила бы». Я вошёл в школу, охранник досыпал утренний сон. Я прошёл дальше в раздевалку и снял верхнюю одежду. Освободившись от лишней одежды, решил немного прогуляться по школе и заодно сфоткать расписание. Уже подойдя к стенду с расписанием, я обратил внимание на листовку, совсем новую. «Пропал ребёнок. Катя Смирнова. 16 лет, рост 172. Приметы: русые волосы, длинная коса. Вышла из школы в 17:35, не дошла до дома. По информации о пропавшей звонить: Мать – 04-03, Полиция – 02». Мир в глазах пошатнулся, на пару секунд потемнело в глазах. Сердце стучало так, будто хотело вырваться прямо из груди. – «Нет... Не может быть. Надо было её проводить до дома. Вот же я идиот». Настроение сразу пропало, я не знал, что делать. Идти искать её? Да, я должен найти её. После уроков сразу пойду её искать. Подойдя к кабинету, я увидел, что у его дверей уже скопилось много людей, в том числе и трое хулиганов, которые уже второй день не дают мне покоя. Заметив меня, они устремились в мою сторону. – Ну привет, Антошка, — сказал шатен, язвительно улыбаясь. — Смотрю, твоя спасительница куда-то пропала? Очень жалко. Что же ты без неё делать будешь? Я устремил свой взгляд ему в глаза. – Если это ты сделал, я тебя уничтожу, — сказал я уверенно, но тихо, чтоб слышали только мы. – Ромыч, на, я смотрю, он вообще страх потерял, — сказал бурят, выпучивая зубы. – Да, Романыч, он вообще берега попутал, — добавил толстый. – Не стоило словами разбрасываться, — как только он это сказал, кулак полетел в моё лицо, но я успел увернуться, хоть и получил по касательной. Пока он стоял в лёгком шоке, я уже занёс кулак для удара, и он попал чётко в нос с характерным хрустом. – Ахх, сука! Парни, вы че стоите? Валите его! — сказал Рома, валяясь на полу от боли, из его носа обильно шла кровь. Я встал в бойцовскую позу, не зря же я в городе ходил на «Дзюдо». Первым на меня накинулся бурят, но из-за его телосложения и роста особо он мне ничего сделать не смог. Толстый же в это время схватил мои очки и возвысил их над собой. – Ха-ха-ха! Ну что, лупоглазый, без очков ты как Тони Старк без костю... — не успев договорить, он получил удар в живот, от боли лицо искривилось, и он выронил очки на пол. Не заметив, как Рома и бурят оклемались, они схватили меня и начали уже бить втроём. Я не стал сопротивляться, ведь знал, что не справлюсь против троих. – ЭЙ, А НУ-КА ОТСТАНЬТЕ ОТ НЕГО! — услышал я из-за спины. — Все ко мне в кабинет! ЖИВО! — И тут я увидел своего спасителя: довольно старый мужчина лет 50, русые волосы и довольно крепкое телосложение для такого возраста. – Ты как, малец? Сильно досталось? — подойдя ко мне, спросил он. – Да н(кх-кх)ет, — сквозь боль и стиснув зубы произнёс я. – Так, иди в медпункт, а потом сразу ко мне в кабинет, — рукой показав в его сторону. – Хорошо, — ответил я и пошёл в сторону медпункта. Шёл я почти не глядя, в глазах всё темнело, а в ушах звенело. Пройдя два пролёта, я еле как прочитал на кабинете надпись «Медпункт». Зайдя в него, на меня сразу обратил внимание медбрат. – Господи, это что ж с тобой случилось? — сказал на удивление молодой мужчина. – Д-да, повздорили немного, — соврал я, ведь досталось мне явно не немного. – Угу, ладно, ложись на кушетку, я сейчас всё принесу, — сказал он и удалился в дальнюю комнату. В комнате было относительно чисто и тихо, только гудение батареи нарушало тишину. Я закрыл глаза и попытался привести мысли в порядок, но перед глазами всё ещё стояла та листовка. Катя. Её коса. Её улыбка. Её взгляд, когда она сказала, что проводит меня тогда, в первый день. А я даже не спросил её номер. Идиот. Вернулся медбрат с лотком, на котором лежали бинты, вата, пузырёк с перекисью и какой-то тюбик. — Тебя как звать-то, герой? — спросил он, присаживаясь на табурет рядом с кушеткой. — Антон, — тихо ответил я, поморщившись, когда он начал обрабатывать ссадину на скуле. — А я Евгений Антонович, — представился он, ловко смазывая рану. Я молчал. Не рассказывать же ему про Катю, про этих уродов и про то, что я вообще-то должен сейчас быть на уроке, а не разлёживаться тут. — Ладно, не хочешь — не говори, — вздохнул Евгений Антонович. — Дело ваше, молодое. Только ты это... Головой думай чаще. Красивый синяк будет, конечно, завтра. Но жить будешь. Идти сможешь? — Смогу, — я сел на кушетке, чувствуя лёгкое головокружение. — Ну, давай. Зайдёшь после уроков, если что, я тут до шести, — сказал он и добавил строже: — И к директору зайди. Виталий Иванович не любит, когда под дверями его кабинета мордобой устраивают. — Спасибо, — кивнул я и вышел в коридор. Голова гудела, но не столько от ударов, сколько от мыслей о Кате. Я поднялся на второй этаж. Классный кабинет, где было темно утром, теперь сиял огнями. Дверь была приоткрыта. Я постучал и вошёл. В кабинете за столом сидел тот самый мужчина, который разнял драку. Виталий Иванович. Он поднял на меня глаза, жестом указал на стул напротив. — Садись, Антон. Рассказывай. Я сел. Рассказал всё. Про то, как они пристают с первого дня, про Катю, про листовку, про то, что сорвался, когда они начали смеяться над её пропажей. Виталий Иванович слушал молча, изредка постукивая пальцем по столу. Когда я закончил, он тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Про Смирнову я знаю. Участковый сегодня приходил, опрашивал. Плохо дело, конечно. А эти трое... — он покачал головой. — Пятифанов, Будаев и Бабурин. Стояли у меня тут час назад. Клялись, что ты первый начал. — Я защищался, — твёрдо сказал я. — Я вижу, — кивнул директор. — Вон у тебя синяки на лице. Ладно. Разбираться с ними буду отдельно. А тебе вот что скажу... — он посмотрел мне прямо в глаза. — Я твою маму знаю, Антон. Хорошая женщина. Работает много. Драками ты ей радости не прибавишь. Я позвоню ей сегодня, объясню ситуацию. У меня внутри всё похолодело. Мама... Она с утра на работе, если узнает, что меня избили, точно с ума сойдёт от переживаний. — Виталий Иванович, можно не надо? — попросил я. — Она расстроится. Я сам всё решу, честно. Директор посмотрел на меня устало, потом махнул рукой. — Ладно. Не позвоню. Но с условием: ты идёшь домой прямо сейчас. Уроков у тебя сегодня не будет, ты не в том состоянии. Отдохни, приложи холодное к синякам. И вот что... — он порылся в столе и протянул мне листок бумаги. — Телефон Лилии Павловны, матери Кати. И адрес. Я думал, может, кто из класса сходит, проведает, предложит помощь... Но раз вы с ней дружны, может, ты сходишь? Я взял бумажку, как величайшую ценность. В глазах защипало, но я сдержался. — Спасибо, Виталий Иванович. Я схожу. Обязательно. — Ступай, — кивнул он. — И постарайся больше не геройствовать в одиночку. Если что-то узнаешь про Катю или эти трое снова пристанут — сразу ко мне. Понял? — Понял, — кивнул я, вставая. Я вышел из школы в странном состоянии. С одной стороны, всё тело ныло, перед глазами всё ещё стояла мерзкая ухмылка Ромы. Я быстрым шагом направился домой, но не для того, чтобы отлёживаться. Мне нужно было переодеться, собраться с мыслями. В доме было тихо. Оля, видимо, ещё спала либо ушла куда-то. Я прошёл в свою комнату, скинул рюкзак и посмотрел на себя в зеркало. Из отражения на меня смотрел парень с разбитой губой, синяком под глазом и совершенно безумным, решительным взглядом. — Ничего, — сказал я своему отражению. — Найду. Обязательно найду. Я уже взялся за ручку двери, чтобы выйти, как вдруг в коридоре раздался звук поворачивающегося ключа. Щелчок. Дверь открылась. На пороге стояла мама. Раньше времени. С пакетом продуктов в руках и очень бледным лицом. Мама стояла на пороге и смотрела на меня. Смотрела долго, очень долго. Сначала на синяк под глазом, потом на разбитую губу, потом снова на синяк. Пакет с продуктами медленно сполз из её ослабевшей руки и с глухим стуком упал на пол. — Антон... — голос её дрогнул. — Что... что случилось? — Мам, всё нормально, правда, — я попытался улыбнуться, но от этого разбитая губа заболела ещё сильнее, и улыбка вышла кривой. — Просто немного... — Не ври мне! — вдруг резко сказала она, и я увидел, как на глаза наворачиваются слёзы. — Ты весь в синяках! У тебя кровь на рубашке! Я твоя мать, я всё вижу! Она подошла ко мне, дрожащими руками взяла моё лицо в ладони, осторожно повернула к свету. Я стоял и чувствовал себя последним эгоистом. Она и так работает сутками, а тут ещё я с разбитой мордой. — Я с работы отпросилась, — тихо сказала мама. — Решила пораньше прийти, обед приготовить, а ты тут... Господи, Антоша, кто тебя так? — Мам, честно, это не страшно. Просто в школе... ну, повздорил с тремя. Но директор уже разобрался, меня отпустили домой. — С тремя? — мама побледнела ещё сильнее. — Тебя избили трое? А ты что? Ты почему не позвонил? Почему я с работы должна прибегать и видеть это? — Я не хотел, чтобы ты волновалась, — тихо сказал я. — Не хотел, чтобы волновалась? — мама всплеснула руками. — Антон, ты моя кровь, моя плоть! Ты думаешь, я могу не волноваться? Иди сюда... Она обняла меня, крепко-крепко, как в детстве. Я чувствовал, как её плечи вздрагивают. Мне стало так стыдно, что хоть сквозь землю провались. Но сквозь стыд пробивалась ещё одна мысль — мысль о Кате. О листовке. Об адресе, который дал директор. — Мам, — сказал я, когда она немного отпустила меня. — Тут ещё кое-что... Я рассказал ей про Катю. Про то, как мы познакомились, как она заступилась за меня в первый день, как я не дождался её сегодня утром и пошёл в школу, а потом увидел листовку. Про то, что хочу пойти к её маме, предложить помощь. Мама слушала молча. Потом вытерла слёзы рукавом и вздохнула. — Бедная девочка... Бедная женщина... — она покачала головой. — Антон, ты, конечно, сходи. Обязательно сходи. Это правильно. Только сначала я тебя накормлю и обработаю как следует, а не как этот ваш школьный медбрат. — Мам, ну я не хочу есть... — Сидеть! — сказала мама тоном, не терпящим возражений. — Пока ты под моей крышей, будешь делать, что я говорю. И не смей больше в драки лезть, слышишь? Если эти трое ещё подойдут — сразу к директору, или ко мне, или в полицию. Не смей один! Я кивнул. Спорить было бесполезно, да и не хотелось. Мама ушла на кухню, загремела посудой. И тут случилось что-то странное. Я моргнул, и на секунду — буквально на долю секунды — перед глазами вспыхнула картинка. Чёткая, яркая, как фотография. Лес. Вечер. Чёрный гараж, старый, покосившийся, с проржавевшей крышей. Дверь приоткрыта. А внутри... внутри темнота, и оттуда доносится звук. Мерзкий, леденящий душу звук работающей мясорубки. Хрр-хрр-хрр... Я вздрогнул и отшатнулся. Картинка исчезла так же быстро, как появилась. Но ощущение осталось — липкий холодок под ложечкой и бешено колотящееся сердце. — Антош, иди есть! — донёсся голос мамы с кухни. Я не двигался. Смотрел на пустоту перед собой, пытаясь отдышаться. Что это было? Галлюцинация от ударов? Но голова вроде не так сильно болела. Или... Гараж, совсем не похожий на другие. В нём не было инструментов для мастеров. Мясорубка, которая используется на мясокомбинате. Я вдруг понял — это не просто так. Это знак. Это Катя меня зовёт. Это она показывает мне, где её искать. — Мам, — мой голос прозвучал хрипло. — Я сейчас. Я выбежал в коридор, схватил куртку, на ходу застегнул молнию. В голове стучала только одна мысль: лес, чёрный гараж, мясорубка. Надо успеть. Надо найти, пока не поздно. — Антон! Ты куда?! — мама выбежала из кухни с половником в руках. — Еда стынет! — Мам, прости! Я потом! Я быстро! — крикнул я, выбегая из дома. --- Я бежал так быстро, как никогда в жизни. Ветки хлестали по лицу, снег под ногами превратился в ледяную кашу, но я не останавливался. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём, а перед глазами всё ещё стояла та страшная картинка — чёрный гараж, мясорубка, Катя. — Катя! — закричал я, но ветер унёс мой крик в сторону, растворил в тёмном декабрьском воздухе. Лес встретил меня тишиной. Зловещей, липкой тишиной, которую нарушал только мой тяжёлый хриплый выдох да хруст снега под ногами. Деревья стояли голые, чёрные, как обугленные спички, и тянули свои корявые ветви к небу, словно хотели за что-то ухватиться. Я остановился на секунду, пытаясь сориентироваться. Где эти гаражи? Я никогда здесь не был, только слышал о них. Надо идти вдоль железной дороги, так говорили. Я прислушался. Где-то далеко, справа, послышался глухой стук колёс — электричка. Я рванул туда. Через несколько минут деревья расступились, и я увидел их. Гаражи. Целая вереница старых, ржавых коробок, вросших в землю. Некоторые были без крыш, некоторые — с провалившимися воротами. Они стояли неровными рядами, как надгробия на заброшенном кладбище. Я пошёл между ними, вглядываясь в темноту. Вокруг ни души. Только ветер завывал в проржавевших петлях да где-то скрипело железо. И вдруг я увидел ЕГО. Чёрный гараж. Он стоял в самом конце ряда, чуть поодаль от остальных. Весь проржавевший, с покосившейся крышей, но главное — чёрный. Не крашеный чёрной краской, а будто обугленный, будто его когда-то лизал огонь. Стены были покрыты копотью, вокруг валялись какие-то обгоревшие доски. А изнутри доносился звук. Хрр-хрр-хрр... Мясорубка. У меня кровь застыла в жилах. Ноги стали ватными, но я заставил себя идти вперёд. Подошёл к двери — тяжёлой, металлической, наполовину сгнившей. Она была приоткрыта, и из щели пробивался тусклый желтоватый свет. Я толкнул дверь. Она противно заскрипела, и этот скрип прозвучал как похоронный звон. Внутри было темно и сыро. В углу горела тусклая лампа без плафона, подвешенная на проводе к потолку. Она раскачивалась от сквозняка, и тени плясали по стенам, как живые. В центре гаража стояла мясорубка. Огромная, промышленная, ржавая, с большим чёрным колесом. Ручка медленно крутилась сама собой, издавая то самое хрр-хрр-хрр. А в мясорубке... в ней была Катя. Её длинная русая коса свисала с края стола, касаясь земли. Её глаза были открыты, но они смотрели в никуда — пустые, мёртвые, стеклянные. А тело... боже, тело... Её перемалывало. Медленно, методично, кусок за куском. Сначала ноги. Потом руки. Потом... Я не мог шевелиться. Я просто стоял и смотрел, как та, кого я не дождался сегодня утром, исчезает в этой проклятой машине. Кровь текла по столу, капала на пол, смешиваясь с грязью и машинным маслом. — Катя... — прошептал я, и мой голос прозвучал как мышиный писк. Мясорубка хрр-хрр-хрр-кала. Я шагнул вперёд. Потом ещё. И ещё. Подошёл к столу вплотную. Протянул руку, коснулся её косы. Волосы были мягкими, тёплыми, как живые. — Прости меня, — сказал я. — Прости, что не проводил. Прости, что не дождался. Прости, что я... Я не договорил. Потому что мясорубка вдруг остановилась. Тишина повисла в гараже такая плотная, что её можно было резать ножом. Лампа перестала раскачиваться. Тени замерли на стенах. А потом ручка мясорубки дёрнулась сама собой и начала крутиться в обратную сторону. Медленно, со скрежетом, с противным чавкающим звуком. И из неё начало выходить Катя. Нет, не Катя. Каша. Кровавая, страшная каша из того, что когда-то было человеком. Она вываливалась на стол, стекала на пол, растекалась лужами у моих ног. Я смотрел на это и не мог отвести взгляд. Я смотрел, как лицо Кати — её красивое, доброе лицо — превращается в бесформенное месиво. Как её глаза — те самые глаза, что смотрели на меня в первый день в школе — исчезают в кровавом фарше. Когда всё закончилось, на столе осталась только гора красного мяса, перемешанного с костями и волосами. И отдельно — её коса. Целая, нетронутая, словно издевательство. Я стоял над этим и чувствовал, как внутри меня что-то умирает. Что-то важное, детское, светлое. Потом я развернулся и пошёл к выходу. Ноги двигались сами собой. Я не чувствовал холода, не чувствовал боли, не чувствовал вообще ничего. Только пустоту. Огромную, чёрную пустоту внутри. Я вышел из гаража. Дверь за мной захлопнулась с глухим стуком. Лес встретил меня всё той же тишиной. Но теперь в ней появилось что-то новое. Шёпот. Тысячи голосов шептали вокруг, но я не мог разобрать ни слова. Может, это деревья. Может, ветер. Может, души тех, кто тоже когда-то вошёл в этот гараж и не вышел. Я побрёл обратно. Не бежал — брёл. Медленно, спотыкаясь о корни, проваливаясь в сугробы. Мне было всё равно. И вдруг я почувствовал на лице что-то мокрое. Я поднял голову к небу. Оно было чёрным, беспросветно чёрным, ни одной звезды. И с него падали капли. Дождь. В декабре. В разгар зимы. Я шёл по лесу, а вода так и капала с неба. Мокро... Холодно... Мне холодно.