Реджи: Начало

Холод пришёл первым. Он не был резким, нет. Он вползал медленно, как вода в тонущий корабль — сначала в пальцы, потом в кисти, потом в запястья, и вот уже вся рука онемела, перестала быть моей, стала чужой, деревянной, привязанной к телу только болью в суставах. Я открыл глаза. Веки двигались тяжело, будто к ним пришили грузила. Ресницы слиплись от льда. Я моргнул раз, другой — и ледяная корка треснула, осыпалась на щёки мелкими осколками, холодными до жжения. Небо надо мной было серым. Не просто пасмурным — выцветшим, как старая простыня, которую сто раз кипятили и ни разу не крахмалили. Тучи висели низко, почти касаясь верхушек деревьев вдалеке. Снег падал мне прямо в лицо. Одна снежинка упала на глаз, я зажмурился, и в тот же миг что-то дёрнулось в виске. Не боль — пульсация. Глухая, ритмичная, будто там, под кожей, бился второй пульс. Я поднял руку. Ладонь не слушалась — пальцы скрючились, как когти у мёртвой птицы. Я разгибал их по одному, чувствуя, как каждый сустав протестует, как кожа натягивается и трескается в местах сгибов. Дотронулся до виска. Под пальцами — бугорок. Круглый, плотный, как старая мозоль. Я надавил — и голова отозвалась вспышкой боли, острой, пронзительной, ушедшей куда-то в затылок и там застрявшей. Я отдёрнул руку. Боль не ушла. Она осталась, затаилась, ждала. Я попробовал сесть. Тело не слушалось. Я был вмёрз в снег. В прямом смысле — бок, бедро, нога стали единым целым с этим сугробом. Я дёрнулся — раз, другой, третий, чувствуя, как лёд скребёт по коже через ткань, как влага пропитывает штаны, как холод смыкается вокруг талии. С четвёртого раза я вырвался. Звук был мерзкий — чавкающий, с хрустом, будто я отрывал от себя кусок плоти. Я перевернулся на спину, замер, глядя в это серое небо, и просто дышал. Пар вырывался изо рта клубами — редкими, слабыми, как у загнанной лошади. В виске снова дёрнуло. Я сел. Мир качнулся. Серое небо, белый снег, чёрные стволы деревьев — всё смешалось, поплыло, закружилось. Я зажмурился, вцепился руками в снег по бокам, чувствуя, как ледяная крупа впивается в ладони, и ждал, пока головокружение отпустит. Сколько прошло — секунда? минута? час? — я не знал. Время перестало существовать. Был только холод, пульсация в виске и это дурацкое головокружение, которое никак не хотело проходить. Я открыл глаза. Вокруг — снег. Серый песок, перемешанный с ледяной крошкой, торчал кое-где из-под сугробов. Я смотрел на лодку и не понимал, почему смотрю. Просто не мог отвести взгляд. Будто в ней было что то знакомое. На секунду мне показалось, что это не лодка. Что это шпангоуты маяка, торчащие из воды. Я моргнул — видение пропало. Осталась только ржавая посудина. обшивка провалилась внутрь, и в этом чреве лежал снег, ровный, нетронутый. Я смотрел на лодку и не понимал, почему смотрю. Просто не мог отвести взгляд. Будто что-то в этом ображе было знакомым. Пульсация в виске усилилась. Я тряхнул головой — и пожалел. Мир снова поплыл, меня качнуло в сторону, я чуть не упал, выставив руку. Ладонь провалилась в снег по локоть, я зачерпнул ледяной крупы, сжал кулак, чувствуя, как холод жжёт кожу. Так я сидел, на четвереньках, глядя на эту лодку, и пытался вспомнить. Ничего. Пустота. Я встал. Ноги подогнулись, пришлось ухватиться за стену — рядом, в двух шагах, оказался полуразвалившийся сарай. Доски, изъеденные временем и влагой, торчали в разные стороны, крыша провалилась, но три стены ещё держались. Я прислонился спиной к стене и замер. Холод отступал медленно. Сначала перестали дрожать пальцы, потом — кисти, потом — предплечья. Я стоял и смотрел в пустоту, слушая, как пульсация в виске замедляется, становится ровнее, уходит в фон. Потом я вспомнил про карманы. Я проверил правый карман бушлата первым. Рука не слушалась — пальцы скользили по ткани, не могли ухватить край. Я сжал кулак, разжал, снова сжал — и только с третьей попытки смог засунуть руку внутрь. Холодный металл. Тяжёлый. Я вытащил пистолет. Маленький, чёрный, потёртый. Воронение стёрлось на рукояти до блеска, на стволе — мелкие царапины, на затворе — ржавый налёт. Я повертел его в руках, чувствуя, как пальцы сами ложатся на рукоять, как указательный сам находит спусковой крючок, как большой палец ложится на флажок предохранителя. Я отдёрнул руку, будто обжёгся. Почему я знаю, как это держать? Я вытащил обойму. Шесть патронов. Медные гильзы, тёмные пули. Я пересчитал их дважды — на всякий случай. Шесть. Вставил обойму обратно. Затвор щёлкнул, становясь на место. Я сунул пистолет в карман. Левый карман. Нож. Самодельные ножны из грубой кожи, сшитой толстыми нитками. Я вытащил лезвие — оно блеснуло, даже в этом сером свете. Острое. Точили недавно. Рукоять обмотана синей изолентой — старая, потрескавшаяся, но ещё держится. Я провёл пальцем по лезвию — осторожно, чтобы не порезаться. Палец оставил на стали жирный след. Я сунул нож обратно. Спички. Коробок, размокший, но не до конца. Я открыл его — три спички. Одна сломанная, головка держится. Я переложил их во внутренний карман, ближе к телу, чтобы просохли. Кресало. Кусок металла, стёртый, с зазубринами. Я повертел его в руках — и вдруг понял, что умею им пользоваться. Просто знаю — и всё. Зажигалка. Китайская, дешёвая, без газа. Я нажал на колёсико — искры нет. Сунул обратно. Внутренний карман. Складной нож — маленький, для мелочей. Леска и три крючка, замотанные в тряпку. Игла и нитки — в коробочке из-под леденцов. За пазухой — фотография. Я достал её. Полиэтиленовый пакет, мутный, в царапинах. Внутри — снимок, стёртый почти до белизны. Я поднёс его к глазам, вгляделся. Тени. Две. Одна больше, одна меньше. Женщина? Ребёнок? Я не знал. Я смотрел на них, и в виске снова запульсировало. Больше, сильнее. Я зажмурился, прижал фотографию к груди, чувствуя, как голова раскалывается. Ничего. Пустота. Я убрал фотографию. Я стоял, прислонившись к стене сарая, и смотрел на лодку. Пульсация в виске утихала. Надо было что-то делать. Нельзя стоять — замёрзну. Я отлепился от стены и пошёл. Шаг. Ещё шаг. Ноги проваливались в снег, я выдёргивал их, шёл дальше. Ветер бил в лицо, сухой, колючий. Я не знал, куда иду. Ноги сами несли.