Реджи: Начало

Я проснулся от того, что Реджи лизал мне руку. Открыл глаза. Он сидел рядом, смотрел. Глаза голубые, чистые. Ухо аккуратно замотано, лапа зажила, но ещё бережёт — наступает осторожно. За окном серо. Не поймёшь — утро или уже день. Я сел. Расвязал повязки на Реджи, на ухе остался шрам. Голова у меня не болела. В виске пульсировало ровно, как сердце. Собрал рюкзак. Проверил патроны — шесть, на месте. Нож в ножнах. Топор висит сбоку, кувалда примотана сверху. Банки, крупа, соль — всё на месте.Реджи крутился под ногами, мешал. Хотел есть.Я открыл банку кильки, разделил пополам. Мы поели. Потом я вышел на улицу — проверить, не нападал ли снег, не замело ли дорогу. Снег не нападал. Дорога была чистая. Я смотрел на дома, на мёртвые окна, на вывески, и думал про вчерашнее. Про ту часть за забором. Про чёрные остовы, про обгоревшие стены. Про то, как Реджи рычал на пустоту.— Сегодня это.. уходим, — прохрипел я ему. Он моргнул. Ему было всё равно, куда идти. Лишь бы я был рядом.Я закинул рюкзак на плечи. Тяжело. Но привычно. И тут я вспомнил. Вчера, когда я обходил город, я видел вывеску. Старую, покосившуюся, почти упавшую. На ней было написано что-то про мастерские. Кажется, на окраине, за теми домами с кратерами. Я тогда не пошёл — уже темнело. А сейчас подумал: мастерские. Там могут быть инструменты. Или запчасти. Или что-то полезное. Я посмотрел на Реджи.— Ещё немного, — сказал я. — Потом уйдём.Он зевнул. Сел на снег и стал ждать.Я пошёл через город.Улица, дома, переулки. Всё то же самое. Всё мёртвое. Снег, тишина, пустые окна. Реджи бежал впереди, нюхал углы, иногда замирал, прислушивался. Но не рычал. Значит, ничего опасного. Кратеры я обошёл стороной. Не потому что боялся — просто незачем туда лезть. Там только земля и дыры. За кратерами начиналась окраина. Дома здесь были ниже, деревянные, многие покосились. Заборы повалены, калитки сорваны. Снег лежал ровно, без следов. Я шёл и смотрел по сторонам. Искал вывеску.Вот она. Доска на двух столбах, краска облупилась, но буквы ещё читались: «РЕМОНТНО-МЕХАНИЧЕСКИЕ МАСТЕРСКИЕ». Под вывеской — длинное одноэтажное здание из серого кирпича. Ворота закрыты, но неплотно — створка отошла, в щель можно пролезть.Я подошёл. Заглянул внутрь.Темно. Но не черно — свет пробивался сквозь щели в крыше, и внутри угадывались очертания станков, стеллажей, каких-то железяк. Реджи просунул морду в щель, понюхал. Потом посмотрел на меня и вильнул хвостом. Мол, можно.Я протиснулся внутрь. В мастерской пахло маслом, железом и временем. Запах был густой, старый, въевшийся в стены. Но не страшный. Не тот сладкий, тошнотворный, который я боялся снова почувствовать. Просто запах работы. Я постоял, давая глазам привыкнуть. Станки. Токарные, фрезерные — я узнавал их, хотя не знал откуда. Тяжёлые, чугунные, с ремнями передач. Все в пыли, некоторые поржавели, но стояли ровно, будто ждали, когда придёт мастер и включит рубильник. Вдоль стен — стеллажи. До самого потолка. На них — ящики, коробки, детали, инструменты.Я подошёл к ближайшему.Метчики, плашки, свёрла. Ржавые, но целые. Я взял несколько, покрутил в руках. Зачем мне это? Не знаю. Но руки сами положили в карман.Дальше — ключи. Рожковые, накидные, разводные. Целая россыпь. Я выбрал несколько самых ходовых — на вид, на ощупь, на память, которой нет. Сунул в рюкзак. Реджи ходил между станками, нюхал пол, чихал от пыли. Ему было интересно.Я двинулся дальше.В углу стоял большой металлический шкаф. Ржавый, с оторванной дверцей. Внутри — ветошь, тряпки, промасленные, задубевшие от времени. Я разгрёб рукой.На дне — коробка.Деревянная, небольшая, с откидной крышкой. Я открыл. Внутри лежали щупы. Набор, в гнёздах, по порядку. Тонкие металлические пластинки для замера зазоров. Я провёл пальцем по самой тонкой — она чуть дрогнула, блеснула.Я закрыл коробку и положил в рюкзак. Дальше были ящики с болтами, гайками, шайбами. Всё пересыпано, перепутано, но я выбирал, сортировал, складывал в карманы. Реджи лёг у входа и смотрел на меня. Ждал.— Сейчас, — сказал я. Подошёл к стене с верстаками. На одном стояли тиски — огромные, чугунные, намертво прикрученные к доске. Рядом валялись молотки, зубила, кернеры.Я взял молоток. Средний, с резиновой рукояткой, не разбитой, не стёртой. Взвесил в руке. Хороший.Сунул в рюкзак. Под верстаком стояла канистра. Я вытащил её, потряс. Пустая.Отставил. В углу, за грудой металлолома, я увидел дверь. Маленькая, обитая железом, с массивной ручкой. Не заперта. Я толкнул.За дверью была комната. Маленькая, заставленная шкафами. На стенах — полки с папками. Чья-то конторка.Я вошёл.Пахло бумагой, сыростью, мышами. На столе — лампа, перекидной календарь, стакан с карандашами. Я подошёл, сдул пыль с календаря.Дата — 27 лет назад. Месяц, число. Я смотрел на неё и не понимал, что чувствовать.В ящике стола я нашёл записную книжку. В кожаной обложке, с пожелтевшими страницами. Открыл наугад.Почерк мелкий, аккуратный. Записи про станки, про заказы, про людей. Имена, фамилии. Всё чужие, всё мёртвые.Я сунул книжку в карман. Не знаю зачем.На полу, под столом, стоял ящик с инструментом. Настоящим, слесарным. Штангенциркуль, микрометр, резцы. Я брал всё, что влезало.Когда вышел из конторки, рюкзак весил уже как убитый. Реджи поднял голову, посмотрел на меня, зевнул. Ему надоело ждать.— Всё, — сказал я. — Уходим. Мы вылезли из мастерской через ту же щель.На улице было всё так же серо, тихо, мертво. Я стоял, смотрел на здание, и думал: сколько людей здесь работало. Сколько лет. И все ушли. Или умерли.Реджи ткнулся носом мне в ногу.— Пошли, — сказал я.Мы пошли обратно, через город, к дороге на Полярный. Мы прошли уже половину города, когда Реджи остановился. Просто замер на месте, поднял ухо, принюхался. Потом повернул голову в сторону переулка и тихо зарычал. П замер. Прислушался.Ничего. Тишина.— Что там? — спросил я шёпотом.Он смотрел в переулок и рычал. Шерсть на загривке чуть приподнялась. Я положил руку на топор.Из переулка донёсся звук. Шаги. Тяжёлые, шаркающие, по снегу. Кто-то шёл, не торопясь, волоча ноги. Я отступил за угол дома. Реджи прижался к моей ноге, дрожал мелко, но не скулил. Только смотрел в ту сторону и ждал.Шаги приближались. Я выглянул.Из переулка вышел человек. Мужчина. Высокий, широкоплечий. Одет в рваный тулуп, подпоясанный ремнём. Штаны грязные, обувь разбита.Голова была обмотана тряпками. Старыми, грязными, в несколько слоёв. Тряпки закрывали уши полностью, замотаны так плотно, будто он боялся, что звук пролезет сквозь них. Только лицо открыто — и глаза. Глаза метались из стороны в сторону. В руке он держал копьё. Длинное, самодельное — труба, насаженная на деревяшку, примотана изолентой. Наконечник ржавый, но острый.Он шёл медленно, оглядываясь. Смотрел по сторонам, на дома, на снег. Губы шевелились — он что-то бормотал себе под нос, но слов было не разобрать. Я не дышал. Реджи замер, вжался в мою ногу. Человек прошёл мимо. Не заметил.Я ждал. Считал про себя. Пять. Десять. Двадцать. Он уходил. Спина, копьё, обмотанная голова. И тут Реджи чихнул.Тихо. Совсем тихо. Щенячий чих, придушенный, испуганный. Человек закричал, как будто от боли. Не слова — звук. Дикий, высокий, режущий. Он схватился руками за голову, за тряпки на ушах, зажал их, закричал ещё громче. Ему было больно. Он повернулся. Глаза его нашли нас. Нашли Реджи. Нашли меня. Он смотрел на нас с животной злостью, метаясь, побежал на нас, но боль не остановила его. Только разозлила. Мой висок начал пульсировать быстрее, стало больно. Он схватил копьё и бросился на нас.Я выдернул топор.Время спрессовалось.Он бежал быстро — слишком быстро для такого крупного. Копьё нацелено мне в грудь. Глаза горят, рот открыт в крике, но звука нет — только вой в моей голове, только пульсация в виске.Я шагнул в сторону.Копьё пронеслось мимо, оцарапало бушлат. Я взмахнул топором — широко, с плеча. Попал. Лезвие вошло ему в бок, чуть выше пояса. Неглубоко — он дёрнулся, ушёл от удара, но топор порвал тулуп, разрезал кожу.Он закричал снова. Схватился за бок, выронил копьё. Но не упал. Рванулся ко мне, голыми руками, с окровавленными пальцами, с бешенством в глазах.Реджи прыгнул.Маленький, глупый щенок прыгнул на ногу безумца, вцепился зубами в штанину, повис.Человек дёрнул ногой, отбросил Реджи в снег. Но секунда была потеряна.Я ударил снова.Топор вошёл ему в шею.Он упал на колени. Потом лицом в снег. Дёрнулся раз, другой. Затих.Я стоял над ним, тяжело дышал. Топор в руке, руки в крови.Реджи скулил в сугробе. Живой. Целый. Трясся всем телом, но живой.Я подошёл, поднял его. Прижал к себе.— Тихо, — сказал я. — Тихо.Он ткнулся мордой мне под мышку и затих. Я смотрел на тело. На обмотанную голову. На копьё в снегу. Потом развернулся и пошёл.Я не оглядывался. Шёл быстро, почти бежал. Реджи на руках, прижатый к груди, тёплый, дрожащий. Город кончился. Начался лес. Дорога уходила в темноту. Я шёл, пока не кончились силы. Сел под дерево, прямо в снег. Реджи рядом, жмётся, скулит тихо. Я смотрел на свои руки. Кровь застыла, почернела на морозе. В виске пульсировало сильно, больно. Я убил человека. Впервые.Он хотел убить меня. Он бы убил. Точно.Но я убил.Реджи лизнул мне руку.Я сидел, смотрел в одну точку. Снег падал на плечи, на шапку, на Реджи.Потом встал. Пошёл дальше.К ночи мы нашли старую охотничью избушку. Покосившуюся, с провалившейся крышей, но печка внутри была целая.Я развёл огонь. Сварил кашу. Мы поели. Реджи лёг у печки и сразу уснул — устал, набегался, напугался.Я сидел, смотрел на огонь. Думал о том, что завтра будет Полярный. А потом Мурманск. Я вспоминал глаза безумца.. Он кричал от боли, когда услышал звук. Думал о Реджи. О том, как он прыгнул на ногу. Совсем глупый, маленький, а прыгнул. Я протянул руку, погладил его по голове. Он вздохнул во сне, прижался крепче.