Реджи: Начало

Утро выдалось морозное, но без ветра. Мы вышли рано, когда солнце ещё не поднялось, но небо уже светлело. Дорога лежала перед нами — белая, пустая, бесконечная. Реджи бежал впереди. Иногда останавливался, ждал, потом снова бежал. Ему нравилось. Свобода, снег, запахи. Я шёл и смотрел по сторонам. Лес по краям дороги стоял чёрный, голый, мёртвый. Ни птиц, ни зверей, ни звуков. Только ветер иногда сбрасывал снег с веток — он падал с мягким стуком, и Реджи каждый раз вздрагивал, поворачивал голову. — Ветер, — говорил я. — Не бойся. Он не боялся. Просто слушал. К обеду мы прошли километров десять, может, больше. Я сбился со счёта. Ноги гудели, спина ныла под тяжестью рюкзака. Реджи устал. Плёлся сзади, иногда садился в снег и ждал, пока я подойду. Глаза мокрые, дышит тяжело. Я садился рядом, давал отдохнуть. Гладил по голове, чесал за ухом. Он закрывал глаза, урчал довольно. — Ещё немного, — говорил я. — Найдём место — отдохнём. Он не понимал слов. Но понимал голос. К вечеру мы нашли старую будку у железной дороги. Маленькая, деревянная, с провалившейся крышей. Но стены держались, дверь была на месте, и внутри даже сохранилась печка-буржуйка. Я развёл огонь. Реджи лёг у печки, заснул мгновенно. Я сидел, смотрел на огонь, слушал, как за стеной гудит ветер на рельсах. Рельсы гудели, хотя поездов здесь не было двадцать семь лет. Или мне казалось. Я не знал. КПП встретил тишиной. Шлагбаум опущен, будка у дороги — стекло выбито, дверь открыта. Внутри пусто. Только стол, стул, и на полу — чья-то куртка, старая, выцветшая, сгнившая от времени. Я не стал брать. Реджи обошёл будку, понюхал углы, чихнул от пыли. Потом посмотрел на меня — и пошёл дальше, в город. Я за ним. Слева, за забором, торчали чёрные остовы. Военная часть. Или то, что от неё осталось. Я остановился у забора. Сетка-рабица, когда-то натянутая туго, теперь висела лохмотьями, проржавевшая насквозь, с дырами, в которые мог пролезть не то что человек — «Урал» бы проехал. Я не стал лезть через дыру. Просто стоял и смотрел. Реджи просунул морду в прореху, понюхал воздух — и вдруг отшатнулся. Чихнул. Потом замер, глядя внутрь, и тихо зарычал. Не зло — предупреждающе. — Что там? — спросил я. Он не ответил. Смотрел и рычал. Я шагнул ближе к забору. Взялся руками за ржавую сетку — она заскрипела, посыпалась рыжей трухой мне на рукава. Я вгляделся. Территория базы лежала передо мной, как тело, которое сжигали долго и тщательно. Снег здесь был другим. Не серым, как везде, а чёрным. Вперемешку с сажей, с пеплом, с чем-то спекшимся в корку. Он лежал неровно — буграми, провалами, будто земля под ним дышала и никак не могла успокоиться. Дальше, метрах в пятидесяти, стояло то, что было казармой. Четыре этажа. Или было четыре. Теперь — только стены. Чёрные, обугленные, с выеденными глазницами окон. Кирпич облупился, оплавился, кое-где стёк вниз чёрными потёками, замёрзшими на морозе. Крыши не было — провалилась внутрь, и оттуда, из этого чрева, торчали балки, перекрученные, обгоревшие, похожие на рёбра. Я смотрел на них и вспомнил лодку. Ту, первую, у которой очнулся. В виске дёрнуло, как будто я что то вспомнил, но резко затихло. Не могу. Реджи заскулил — тихо, жалобно. Ткнулся носом мне в ногу. Я не отошёл. Смотрел дальше. Город начинался сразу за КПП. Улица, дома, вывески. Кафе — «Встреча», стекла разбиты, внутри темно. Ресторан — название облупилось, не прочесть. Универсам — большие окна, пустые витрины. Аптека — крест над входом. Жилые дома — серые панельные коробки. Всё под снегом. Всё мёртвое. Реджи шёл впереди. Нюхал воздух, нюхал стены, заглядывал в подворотни. Иногда замирал, вслушивался — и шёл дальше. Я смотрел на него и думал: он чует что-то, чего не чую я. Сначала я пошёл в универсам. Внутри темно, холодно, пахнет сыростью и гнилью. Полки пустые, кассы разбиты, на полу — мусор, битое стекло, пустые пачки. Я обошёл весь зал, заглянул в подсобку. Пусто. Только у входа, на доске объявлений, висел лист бумаги. Пожелтевший, выцветший, края обгорели. Я подошёл, прочитал: «Всем жителям! Срочная эвакуация в Мурманск. Автобусы от КПП сегодня в 18:00. При себе иметь документы, тёплые вещи, запас еды на трое суток». Я смотрел на эту бумагу долго. Дата внизу — 26 с половиной лет назад. Люди собирали вещи. Садились в автобусы. Ехали в Мурманск. Я сунул записку в карман. Не знаю зачем. Просто взял. Дальше были дома. Я заходил в подъезды, поднимался на этажи, открывал двери. В одних квартирах — пусто. В других — мусор, сломанная мебель, рваные тряпки. В одной — скелет. Сидел в кресле у окна, смотрел на улицу пустыми глазницами. Я постоял, глядя на него. Потом вышел. В другом доме нашёл ателье. Вывеска: «Ремонт одежды». Дверь открыта. Внутри — швейные машинки, столы, манекены. Всё в пыли, всё старое. На полках — нитки. Много. Катушки, разных цветов, целые и начатые. Я собрал сколько мог — в карманы, за пазуху. Рядом — иглы, пуговицы, молнии. Тоже взял. Реджи сидел у двери и смотрел. Ему было скучно. — Потерпи, — сказал я. К вечеру я обошёл полгорода. Нашёл ещё еды. В одном доме, в кладовке, под грудой тряпья — две банки кильки в томате. Ржавые, вздутые, но целые. В другом — пачку макарон, рассыпанных по полу, я собрал сколько мог. В третьем — полбуханки чёрствого хлеба, замёрзшего, но не тронутого плесенью. В подвале жилого дома нашёл стиральный порошок. Три пачки, старые, с выцветшими картинками. Зачем мне порошок? Я не знал. Но взял. Вещи надо стирать. Реджи нашёл кость. Где-то выкопал, грыз, довольно чавкал. Я сидел на ступеньках подъезда, смотрел на него и думал: хорошо, что он есть. Потом я увидел кратеры. Два здания, вернее, то, что от них осталось. Вместо домов — воронки, огромные, запорошенные снегом. Вокруг — обломки, битый кирпич, куски арматуры. Я подошёл ближе. Реджи остановился, зарычал. — Что? — спросил я. Он смотрел в кратер и не шёл. Я постоял, глядя на чёрную дыру в земле. Потом отошёл. Не знаю, что это было. Бомба? Снаряд? Неважно. Это было давно. Ночлег я нашёл в жилом доме, на третьем этаже. Квартира была целая. Мебель на месте — диван, стол, стулья. На стенах — фотографии, выцветшие, почти невидные. Люди. Семья. Улыбались. Я сел на диван. Реджи обнюхал комнаты, лёг у двери, положил голову на лапы. Достал записку. Перечитал. Мурманск. Я смотрел на это слово и не знал, что оно значит. Город, куда уехали люди. Город, где, может, кто-то выжил. Или нет. Я спрятал записку. Развёл огонь — в квартире была печка, старая, но целая. Сварил макароны с килькой. Мы поели. Реджи лёг у печки, я сидел рядом, смотрел в огонь. В виске пульсировало тихо, ровно. Завтра идти дальше.