Реджи: Начало

К вечеру следующего дня мы вышли на опушку леса. Место было странное. Лес кончался резко, как обрезанный. Дальше — поле, заросшее кустарником. За ним, вдалеке, виднелись дома. Но не город — деревня. Несколько изб, покосившихся, тёмных. Я остановился. Реджи сел рядом, ждал. — Здесь переночуем, — сказал я. Мы нашли избу на краю опушки. Крыша провалилась, внутри пахло сыростью, но печка была целая. Я натаскал дров, развёл огонь. Реджи лёг у печки, я сидел рядом. Достал книгу. «Устройство и ремонт двигателей». Перелистал страницы, посмотрел на схемы, отложил. Подумал об арбалете. Патронов мало. Надо делать. Я сидел, смотрел в огонь, и в голове сами складывались куски. Дерево. Дуга. Механизм. Тетива. Я видел это, как будто уже делал когда-то. Или не делал. Но руки знали. Завтра. Утро пришло морозное, но без ветра. Я вышел из избы, огляделся. Опушка, лес, поле. Ни души. Идеально. Реджи вылез за мной, потянулся, чихнул. — Сегодня будем работать, — сказал я. Он моргнул. Ему было всё равно. Я выбрал место под старой сосной. Снег утоптал ногами, сложил дрова, развёл костёр. Огонь занялся быстро, затрещал, потянуло дымом. Сначала надо было найти дерево. Я обошёл опушку, заглянул в лес. Ветки валялись повсюду, но они были кривые, тонкие, гнилые. Для арбалета нужно что-то прямое, крепкое, сухое. Я нашёл его в полусотне метров от избы. Молодая берёза, сухая, без коры, лежала на снегу. Кто-то срубил её давно и бросил. Древесина была твёрдая, но не дуб. Берёза. Тоже пойдёт. Я отволок ствол к костру. Реджи крутился рядом, нюхал, мешал. — Отойди, — сказал я. Он отошёл. Сел в стороне и стал смотреть. Я начал с того, что обстругал кору. Ножом, долго, слой за слоем. Берёза пахла свежо, даже через столько лет. Потом топором обтесал одну сторону, чтобы получилась плоскость. Длину я мерил рукой. От локтя до кончика среднего пальца — примерно семьдесят сантиметров. Потом прибавил ещё полторы таких же длины — должно хватить. Я отпилил ножовкой лишнее. Пилил долго, руки замерзали, приходилось греть их у костра. Когда ложе было готово, я начал вырезать паз. Ножом, медленно, слой за слоем. Берёза поддавалась легче дуба, но и крошилась больше. Приходилось работать аккуратно, чтобы не сломать. Потом — карман для дуги. Зубило, молоток, матюги. Долбил, пока не получилось углубление сантиметров пять в глубину. К полудню ложе было готово. Я отложил его, разогнул спину. Реджи подошёл, лизнул руку. — Всё нормально, — сказал я. Дуга. Я вырезал две деревянные пластины из остатков ствола. Тонкие, длинные, чуть сужающиеся к концам. Положил их в снег, придавил камнями — пусть выпрямляются. Потом пошёл в лес искать металл. Ничего не нашёл. Только ржавая проволока на старом заборе. Я содрал её, сколько мог. Метра два, не больше. Вернулся к костру. Проволока тонкая, но если сложить в несколько слоёв — может сгодиться для стяжки. Пластины уже выпрямились. Я сложил их вместе, прикинул толщину. Тонковато. Надо что-то ещё. И тут я вспомнил про машины. Мы пошли в деревню. Пять изб, покосившихся, тёмных. Снег на крышах, снег на дороге. Ни огня, ни звука. За крайней избой, у сарая, стояли две машины. Обе разобранные. Колёс нет, стёкла выбиты, капоты открыты. Двери валяются рядом, в снегу. Внутри пусто — сиденья содраны, приборные панели выломаны. Реджи обнюхал одну, чихнул, отошёл. Я заглянул под капот первой. Пусто. Двигатель снят, провода оборваны, всё, что можно было унести, унесли. Вторая — то же самое. Но в багажнике что-то было. Крышка багажника открылась с визгом, от которого Реджи отпрыгнул и зарычал. Внутри лежало запасное колесо. Ржавое, спущенное, но целое. Рядом — аккумулятор. Старый, с облезлыми клеммами, но тяжёлый. Я вытащил его. Потряс. Внутри плескалась кислота. — Свинец, — сказал я вслух. Реджи подошёл, понюхал, чихнул. — Там кислота, дурак. Он отошёл. Я поставил аккумулятор в снег, вытащил нож, начал ковырять. Пластик треснул, наружу потекла тёмная жижа. Я отбросил аккумулятор подальше от Реджи, подождал, пока стечёт. Потом разбил корпус камнем. Внутри, в пластиковых перегородках, лежали свинцовые пластины. Я собрал их все. Килограмма три, наверное. Замотал в тряпку, сунул в рюкзак. Ещё в багажнике нашёлся брезент. Старый, рваный, но большой кусок. Я свернул его, засунул туда же. Колесо я оставил. Зачем мне колесо? Перед тем как уйти, я решил заглянуть в сарай. Дверь держалась на одной петле, я толкнул её — она упала внутрь с глухим стуком. Внутри было темно, пахло мышами, сеном и чем-то металлическим. Реджи проскочил внутрь первым, замер, прислушался. Я за ним. Свет пробивался сквозь щели в стенах. В углу стоял старый мотоцикл без колёс, ржавый, как всё вокруг. На стене висели грабли, лопата, коса. Я снял косу — лезвие длинное, тонкое, можно будет переточить на ножи. Реджи нюхал углы, чихал от пыли. В дальнем углу, под грудой тряпья, я нашёл ящик. Деревянный, с откидной крышкой. Открыл. Внутри лежала мантышница. Алюминиевая, старая, с дырками. Мятая, гнутая, но целая. Я повертел её в руках. Зачем она здесь? Кто её принёс? Неважно. Алюминий. Тонкий, но прочный. Для арбалета — то, что надо. Между деревянными пластинами — будет держать форму. Я сунул мантышницу в рюкзак. Рядом с ящиком стояли две банки. Консервы. Этикетки облезли, не прочесть. Я потряс — внутри плескалось. Тушёнка? Рыба? Неважно. Еда. Я взял обе. На выходе из сарая, у двери, висела связка сушёных грибов. Старых, чёрных, сморщенных, но сухих. Я снял, понюхал. Пахли лесом. Тоже взял. Реджи выскочил из сарая, отбежал в сторону, задрал лапу у забора. Я вышел, оглядел деревню в последний раз. Тишина. Только снег скрипит под ногами. — Пошли, — сказал я. Вернулись к костру. Я развёл огонь посильнее, поставил кастрюлю на угли. Накидал туда свинцовых пластин. Они плавились медленно, с противным запахом. Реджи чихал, отворачивался, но не уходил. Пока свинец плавился, я занялся дугой. Сложил деревянные пластины вместе. Между ними положил мантышницу — распрямил её, насколько смог, прижал камнями. Алюминий гнулся легко, но пружинил. Хорошо. Стянул всё проволокой. Туго, виток к витку. Руки болели, но я мотал, пока конструкция не перестала люфтить. Первый раз дуга треснула. Я выругался, выкинул, начал заново. Второй раз получилось лучше. Третий раз — идеально. Потом вставил дугу в карман на ложе. Просверлил отверстие гвоздём — нагрел его на огне и крутил, пока не прожёг дерево. Забил болт. Ось готова. Я проверил — дуга гнулась, пружинила. Нормально. Механизм. Самое сложное. Свинец в кастрюле расплавился в серую жижу. Я снял кастрюлю с огня, поставил в снег остывать. Пар повалил, зашипел, снег вокруг оплавился, обнажив чёрную землю. Пока остывает, надо делать форму. Я нашёл плоский камень, вырезал в нём ножом углубление. Г-образное, как надо. Когда свинец загустел, но не застыл, я зачерпнул его ложкой и вылил в форму. Первый раз получился комок. Ничего похожего. Второй раз — чуть лучше. Третий раз — форма начала проступать, но свинец застыл слишком быстро. Я переплавил всё заново. Добавил в форму деревянную палочку, чтобы получилось отверстие под ось. Четвёртый раз — почти получилось. Пятый раз — идеально. Я держал в руках Г-образную пластину из свинца. Тяжёлую, серую, с дыркой в колене. Вставил её в ложе. Закрепил на гвозде. Проверил. Зуб поднимался и опускался. С хрустом, но поднимался. Я вытащил, подточил ножом, вставил снова. Лучше. Ещё раз подточил. Ещё. На шестой раз механизм защёлкал, как часы. Я сидел, смотрел на него и улыбался. Впервые за долгое время. Реджи подошёл, понюхал механизм, чихнул. — Не лезь, — сказал я. Тетива. У меня не было тросика. Не было верёвки. Только старая ржавая проволока, которую я нашёл на заборе. Я сложил её в несколько слоёв, скрутил. Получилось что-то похожее на трос. Тонкое, но упругое. Сделал петли на концах — обжал алюминием, расплющил молотком. Надел на дугу. Взвёл. Щелчок. Тетива зацепилась за зуб механизма. Держала. Я выдохнул. Стрелы. Я нашёл прямые ветки в лесу. Обстругал ножом. Гвозди — расплющил шляпки, заострил. Вставил в расщеп, обмотал ниткой. Шесть штук. Хватит на пробу. К закату арбалет был готов. Солнце уже село, небо на западе горело багровым. Красный свет ложился на снег, делал его розовым, почти живым. Дым от костра поднимался прямо вверх, в тишину, и там, высоко, начинал светиться в последних лучах. Я положил арбалет на землю. Привязал длинную верёвку к спусковому крючку. Отошёл за дерево, спрятался. Реджи смотрел на меня, не понимая. — Тихо, — сказал я. Дёрнул верёвку. Щелчок. Свист. Болт ушёл в кусты. Я ждал. Ничего не взорвалось. Арбалет не развалился. Я подошёл. Осмотрел. Целый. Я поднял его, взвёл снова. Вставил болт. Прицелился в дерево. Нажал пальцем. Щелчок. Болт вошёл в ствол на два сантиметра. — Ебать, — сказал я. Реджи подбежал, обнюхал арбалет, чихнул. Я стоял, смотрел на него, на болт в дереве, на свои руки. Я сделал это. Не нашёл. Не украл. Сделал. Из берёзы, из свинца, из ржавой проволоки, из мантышницы, которую кто-то привёз в эту мёртвую деревню двадцать семь лет назад. Чувство вины всё ещё было. Но оно не давило. Оно просто было. Как шрам. Как старая рана, которая уже не болит, но помнится. Я сел у костра, положил арбалет рядом. Реджи лёг у ног, положил голову мне на колено. Стемнело. Небо стало чёрным, звёзды высыпали крупные, яркие, как замерзшие слёзы. Где-то далеко, за лесом, за Полярным, за Гаджиево, за всей этой мёртвой землёй, светился Мурманск. Или не светился. Я не знал. Завтра идти дальше. Но сегодня — я сделал арбалет.