Реджи: Начало

Утро началось с того, что я замёрз. Печка в подвале погасла ещё ночью. Я проснулся от холода, открыл глаза и увидел Реджи — он сидел рядом и смотрел на меня. Ждал, когда я встану. — Сейчас, — сказал я. Вылез из спальника, потянулся. Тело ломило, спина затекла. Пол бетонный, твёрдый. Реджи ткнулся носом в руку, лизнул. — Есть хочешь? — спросил я. Он моргнул. Я открыл банку тушёнки. Последнюю. Разделил пополам. Мы ели молча, сидя на корточках у стены. Когда доели, я достал рюкзак, пересчитал припасы. Банок больше нет. Крупа кончилась вчера. Соль есть, грибы есть, вода есть. Макароны — полпачки. — Надо искать, — сказал я Реджи. — Сегодня. Он вильнул хвостом. Ему было всё равно, лишь бы я был рядом. Первый дом я выбрал наугад Пятиэтажка, серая, с чёрными провалами окон. Подъезд открыт — дверь висит на одной петле, я толкнул, она упала внутрь с грохотом. Реджи отпрыгнул, зарычал. — Трусишка, — сказал я. Он посмотрел обиженно и пошёл внутрь первым. --- Первый этаж, квартира направо — пусто. Диван разодран, шкаф пустой, на полу тряпки. На кухне — пустые банки, ржавые ложки, ничего. Налево — заперто. Я дёрнул ручку — не поддаётся. Ударил плечом — глухо. Топором вскрывать не стал — шумно. Пошёл дальше. Второй этаж. Третий. Четвёртый. Пусто. Везде пусто. Иногда попадались скелеты, иногда — брошенные вещи. Но еды не было. Реджи бежал впереди, нюхал углы, иногда замирал, прислушивался. Но не рычал. Значит, ничего опасного. --- Второй дом. Третий. Четвёртый. Я обходил квартиру за квартирой, этаж за этажом. Руки замёрзли, ноги гудели, спина болела. Но я шёл. В одной квартире нашёл воду. В бачке унитаза — чистая, холодная. Набрал в кастрюлю. В другой — аптечку. Пустую, но вата осталась. Взял. В третьей — одеяло. Старое, драное, но тёплое. Свернул, сунул в рюкзак. Реджи нашёл кость. Грыз, довольно урчал. --- Я уже хотел возвращаться, когда увидел девятиэтажку в конце улицы. Она стояла чуть на отшибе, тёмная, мрачная. Окна на верхних этажах были целы — странно, обычно все выбиты. Я остановился. Реджи сел рядом, смотрел на меня. — Проверим, — сказал я. Он моргнул. Ему было всё равно. --- В подъезде пахло иначе. Не сыростью, не гнилью — чем-то сухим, старым, как пыль на чердаке. И ещё — запах, которого я не знал. Травы? Лекарства? Я не мог понять. Реджи вошёл, замер, принюхался. Потом посмотрел на меня. Не рычал, но и не шёл дальше. Я пошёл вверх. Первый этаж — пусто. Квартиры открыты, внутри — обычный бардак. Ничего. Второй — то же самое. Третий — дверь в одну из квартир была приоткрыта. Из щели тянуло тем самым запахом — сухим, травяным, чужим. Реджи зарычал. Тихо, предупреждающе. Я положил руку на топор, толкнул дверь. --- В комнате было почти темно. Шторы задёрнуты, свет едва пробивался сквозь щели. Я стоял на пороге, давая глазам привыкнуть. Реджи прижался к ноге, дрожал, но не скулил. Я сделал шаг. Ещё один. И увидел его. Человек сидел на столе. Он был в белом халате — старом, грязном, с тёмными пятнами. Халат врача. Из-под него торчали штаны, разбитые ботинки. Голова была обмотана тряпками. За спиной у него висел арбалет. Самодельный, грубый, с толстой тетивой. Он не смотрел на меня. Он что-то делал. На столе перед ним стояли банки. Много банок — стеклянных, жестяных, разного размера. Он брал одну, пересыпал что-то в другую, переливал, смешивал. Пальцы двигались быстро, уверенно, будто он делал это тысячу раз. Губы шевелились. Он бормотал. — ...три капли туда, потом ждать, потом ещё две... нет, сначала соль, потом вода, потом... Я стоял и смотрел. Реджи дрожал у ноги. Человек не замечал нас. Я шагнул ближе. Пол скрипнул. Он замер. Рука с банкой остановилась на полпути. Губы перестали шевелиться. Тишина. Он медленно, очень медленно, повернул голову. Глаза из-под тряпок смотрели на меня. Пустые. Не видящие. И в то же время — видящие всё. — Здравствуй, — сказал я. Голос хриплый, чужой. Он не ответил. Смотрел. — Я не трону тебя — с трудом выдавил я. — Мне надо еда. Вода. Я уйду. Он моргнул. И вдруг — закричал. Не слова. Звук. Высокий, режущий, дикий. Он схватился руками за голову, за тряпки на ушах, зажал их, закричал ещё громче. Ему было больно. Мой голос пробился сквозь тряпки — и боль ударила в мозг. Я отшатнулся. И тут снаружи, из города, донёсся другой крик. Один. Второй. Третий. Десятки. Звук шёл отовсюду — из соседних домов, с улиц, из темноты. Реджи заскулил, прижался к моей ноге, дрожал. — Тихо, — сказал я. — Тихо. Врач на столе дёргался, бился, кричал. Потом вдруг затих. Руки упали. Голова повернулась. Он смотрел на меня. Не пусто теперь — зло. Чистое, животное зло, ярость. — Больно, — прошептал он. — Больно сделал. И потянулся за спину. Я рванул в сторону, когда арбалет щёлкнул. Болт вонзился мне в ногу. Не глубоко — задел, прошёл по касательной, разодрал штанину, оставил глубокую царапину на бедре. Но боль обожгла, нога подкосилась. Я упал на колено. Врач уже натягивал тетиву снова. Пальцы дрожали, но двигались. Реджи прыгнул. Маленький, глупый, пятимесячный щенок — прыгнул на ногу безумца, вцепился зубами в штанину, повис. Врач дёрнул ногой, отбросил его в стену. Реджи взвизгнул и затих. Я встал. Топор сам прыгнул в руку. Взмах. Лезвие вошло ему в шею. Он упал со стола, опрокинув банки. Стекло разбилось, жижа разлилась по полу, запахло кислым, сладким, тошнотворным. Я не смотрел. Бросился к Реджи. Он лежал у стены, трясся, скулил, но был жив. Глаза открыты, смотрит на меня. — Живой, — сказал я. — Живой. Подхватил его на руки, прижал к груди. Реджи ткнулся носом мне под мышку, заскулил тихо. Снаружи всё ещё орали безумцы. Крики множились, приближались, шли со всех сторон. Я рванул в коридор. Лестница. Вниз. В подвал. Я влетел в подвал, захлопнул дверь, задвинул засов. Реджи на руках, дрожит, скулит. Я сел на пол, прижал его к себе. Слушал. Снаружи — крики, топот, возня. Они бегали по улицам, искали. Кричали от боли, кричали от ярости. Я сидел в темноте, прижимал к себе тёплое, дрожащее тело, и ждал. Нога болела. Кровь сочилась сквозь штаны. Реджи лизнул мне руку. — Тихо, — сказал я. — Тихо. Мы сидели так долго. Час. Два. Три. Крики стихали. Уходили вдаль, таяли, пропадали. Потом стало тихо. Я выдохнул. Реджи уснул у меня на руках. Тёплый, живой. Я сидел в темноте, гладил его по голове, и думал. Город не пуст. Они здесь