Реджи: Начало

Дорога кончилась внезапно. Не город — обрыв. Я стоял на краю сопки, смотрел вниз, и не понимал, что вижу. Мурманск лежал подо мной, как труп. Залив — чёрный, незамерзающий, с белыми пятнами льда у берегов. Корабли в порту — ржавые, накренившиеся, некоторые затонули наполовину, торчат из воды, как пальцы мертвеца. Мост через залив — пролёт обрушился, упал в воду, из неё торчат опоры, кривые, обгоревшие. Дома. Много. Высотки, длинные, серые, с чёрными провалами окон. Центр — выше, дальше — пятиэтажки, дальше — частный сектор, развалюхи, сараи. И над всем этим — сопки, голые, заснеженные, с торчащими скалами. Ни огня. Ни дыма. Ни звука. Только ветер. Он бил в лицо, сухой, колючий, пах морем и гнилью. Реджи сел рядом. Смотрел туда же, куда я. Нюхал ветер, чихал, отворачивался. — Пришли, — сказал я. Голос прозвучал хрипло. Я давно не говорил так много. Мы спускались долго. Снег по пояс, тропы нет, приходилось пробиваться, хвататься за камни, за кусты, за воздух. Реджи проваливался, вылезал, отряхивался, шёл дальше. Иногда останавливался, смотрел на меня — мол, долго ещё? — Скоро, — говорил я. Врал. Я не знал. Город встретил тишиной. Первая улица — дома с одной стороны, забор с другой. Забор повален, за ним — пустырь, заваленный ржавыми бочками. Дальше — жилые дома, пятиэтажки, балконы обвалились, стёкол нет. Я шёл по дороге. Реджи бежал впереди, нюхал снег, иногда замирал, прислушивался. Никого. Ни следов, ни звуков, ни огней Только ветер и снег. Я зашёл в первый дом. Подъезд вонял мочой и гнилью. На полу — мусор, бутылки, тряпки. В углу — скелет, скорчившийся, с рукой, протянутой к двери. Я перешагнул. Реджи замер у входа. Смотрел на скелет, не заходил. Я свистнул — он переступил порог, прижался к моей ноге. Квартира на первом этаже — открыта. Внутри — бардак, но не тронутый давно. Пыль, паутина, на столе — чашка с засохшим чаем. Я потрогал — чай рассыпался в труху. На стене — фотография. Женщина, двое детей, мужчина. Улыбаются. Я смотрел на них долго. Реджи ткнулся носом мне в руку. Посмотрел на фото, чихнул. — Тоже не понимаешь? — спросил я. Он моргнул. Я сунул фотографию в карман. Не знаю зачем. Просто взял. Второй дом. Третий. Четвёртый. Везде одно и то же. Мёртвые квартиры, пустые шкафы, разбросанные вещи. В одной — детская коляска, перевёрнутая, пустая. В другой — люлька, в ней — тряпки. Я не стал смотреть. Реджи заскулил у двери — я вышел. К вечеру я обошёл полгорода. Нашёл еды — три банки тушёнки в разграбленном магазине, полпачки макарон в чьей-то квартире, соль в подсобке столовой. Воды — в бочке у забора, замёрзшей, но я наколол льда. Реджи нашёл кость. Грыз, довольно урчал. Я сидел на ступеньках какого-то магазина, смотрел на закат. Солнце садилось за сопки, небо горело красным, оранжевым, фиолетовым. Красиво. Очень красиво. И мёртво. Реджи подошёл, лёг рядом, положил голову мне на колено. — Здесь тоже никого, — сказал я. Он вздохнул. Я сидел, гладил его по голове, смотрел на закат. И вдруг понял: я не расстроен. Я должен был расстроиться. Должен был чувствовать пустоту, разочарование, злость. Столько шёл — и что? Опять никого, опять пустота, опять мёртвый город. Но я не чувствовал. Я просто сидел. Реджи дышал рядом. Было тихо. Было холодно. Мы были живы. Одиночество было всегда. Оно было в Заполярном, в Гаджиево, в лесу, в Полярном. Оно было со мной каждую минуту, каждый шаг, каждый вздох. Я просто не замечал его раньше. Потому что было страшно, голодно, холодно. Потому что надо было идти, искать, выживать. А теперь я дошёл. Реджи зевнул, перевернулся на спину, подставил живот. Я почесал. Он зажмурился, заурчал. — Дурак, — сказал я. Он лизнул руку. Я смотрел на закат, на чёрные дома, на пустые улицы. Мурманск. Конец дороги. Или начало. Я не знал. Ночлег я нашёл в подвале жилого дома. Там было тепло — трубы отопления, ржавые, но ещё держали тепло. Реджи лёг у стенки, я сел рядом, прислонился спиной. Достал фотографию. Ту, первую, что нашёл в кармане в первый день. Две тени. Женщина? Ребёнок? Я смотрел на них долго. Потом достал вторую — ту, что нашёл сегодня. Женщина, двое детей, мужчина. Чужие люди. Чужая жизнь. Я положил их рядом. Смотрел. Реджи подошёл, ткнулся носом в фотографии, чихнул. Рассыпал их по полу. — Дурак, — сказал я без злости. Собрал, спрятал обратно. Реджи лёг рядом, прижался к боку. Тёплый. Живой. Я закрыл глаза. Одиночество было фоном. Но фон — это не вся картина. Утром я вышел на улицу. Солнце ещё не встало, но уже светало. Серый свет, серый снег, серые дома. Реджи бежал впереди, нюхал углы, метил. Мы пошли дальше