Реджи: Начало

Мы заходим в первую казарму. Дверь поддаётся не сразу — петли проржавели, пришлось бить плечом. Звук глухой, тяжёлый, разносится по пустому коридору и гаснет где-то в глубине, не встретив ничего живого. Реджи жмётся к ноге, ждёт — уши торчат, ловят тишину. Внутри темно. Пахнет пылью, тленом и ещё чем-то — сладким, тошнотворным, от чего першит в горле. Этот запах уже знаком — он был в Гаджиево, в больнице, в подвалах. Запах смерти, которая не уходит. Я достаю фонарик, нажимаю. Луч вырывает из темноты куски: койка, тумбочка, скелет. Длинное помещение, два ряда коек, шкафчики. Везде скелеты. Многие в форме — истлевшей, но ещё узнаваемой. Ткань висит лохмотьями, пуговицы тускло блестят в свете фонаря. На некоторых — ремни, кобуры пустые. Руки, ноги, черепа — всё вперемешку, будто люди не умерли, а заснули и не проснулись. Или проснулись, но не все. На койках заправлено. Одеяла истлели, подушки превратились в тряпки, но форма сохранилась. Кто-то лежит на спине, глядя в потолок пустыми глазницами — челюсть отвисла, будто хотел что-то сказать. Кто-то отвернулся к стене. Кто-то сжимает в костяных пальцах фотографию. Я подхожу к одной тумбочке. Фото в рамке — женщина, двое детей. Улыбаются. Снимок выцвел, края обгорели, но лица ещё можно разобрать. Женщина светлая, мальчик и девочка. Счастливые. Живые. Тогда. Смотрю долго. Очень долго. Пульсация в виске начинается, но не больно — просто напоминает: ты здесь. Ты живой. Они нет. Потом кладу обратно. Рамка стукает о дерево — звук громкий, резкий, слишком живой для этого мёртвого места. Реджи вздрагивает, смотрит на меня. — Идём, — зову. Реджи нюхает углы, чихает от пыли. Пыль густая, въедливая, оседает на носу, на шерсти. Он трёт морду лапой, чихает снова. Потом замирает у одного скелета — смотрит. Скелет сидит на койке, прислонившись к стене. Череп опущен, будто спит. На коленях — автомат, проржавевший насквозь. Палец-кость на спусковом крючке. Реджи скулит тихо. Не страшно — жалобно. Будто просит: пойдём отсюда. Здесь не место живым. Я глажу его по голове. Шерсть жёсткая, тёплая, живая. — Идём. Выходим. За окном что-то мелькает. Тень. Быстрая, между домами. Я оборачиваюсь — никого. Только снег и ветер. Снег кружится, заметает следы, стирает всё, что было. Ветер гудит в разбитых окнах, завывает, как зверь. Реджи смотрит туда же. Не рычит. Просто смотрит. Я жду. Считаю про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Ничего. Только снег.