Реджи: Начало

Через час замечаю впереди что-то тёмное. Приближаюсь — поезд. Состав сошёл с рельсов. Головной вагон и ещё два на берегу, остальные в воде. Торчат из залива, как пальцы мертвеца. Реджи настораживается. Смотрит туда, нюхает воздух. Не рычит, но напряжён. Останавливаю дрезину метрах в ста. Выхожу. Реджи спрыгивает, идёт за мной. Подходим к головному вагону. Двери открыты, внутри темно. Залезаю. Внутри пахнет плесенью, сыростью и чем-то сладким — запах смерти, который уже не выветрится Свет из разбитых окон выхватывает куски: сиденья, столики, мусор на полу. В кабине машиниста — скелет. Сидит в кресле, прислонившись к стене. Форма истлела, но видно — железнодорожная. Фуражка с кокардой съехала набок, держится на высохшей коже. На груди — орден, почерневший, с зелёными разводами. Руки на столе. В правой — пистолет. Макаров. Ржавый, грязный, облезлый. Пальцы-кости сжимают рукоять, будто он держал его до последнего. Я беру пистолет. Кости рассыпаются, пальцы падают на стол с сухим стуком. Реджи вздрагивает, отступает. Пистолет тяжёлый, холодный. Вытаскиваю обойму — три патрона. Ржавые, но целые. Затвор не двигается — закис. Надо чистить. Прячу пистолет в рюкзак. Смотрю на машиниста. Лица нет — только череп, обтянутый кожей. Глазницы пустые, смотрят в потолок. Рот открыт — будто кричал. — Спасибо, — говорю. — Пригодятся. Выхожу. Вагон второй — торговый. Внутри ящики, коробки, мешки. Всё перевёрнуто, разбросано, разграблено. Но не всё. Нахожу: · Три банки тушёнки · Две банки сгущёнки · Пачку макарон (целую, в плёнке) · Соль — мешочек, килограмма полтора · Спички — пять коробков, сухие · Мыло хозяйственное — три бруска · Нитки, иголки, пуговицы Забираю всё, что влезает. Рюкзак тяжелеет, лямки врезаются в плечи. Реджи сидит у входа, ждёт. Не отходит. Вагон третий — ресторан. Столы, стулья, барная стойка. Всё вверх дном. Бутылки на полу, осколки стекла, засохшие лужи. На стойке, среди мусора, стоит бутылка. Целая. Вино. Красное, пыльное, с потёртой этикеткой. Я не разбираюсь в винах, но бутылка тяжёлая, стекло толстое. Беру. Затыкаю пробкой покрепче, сую в рюкзак. Реджи вдруг взвизгивает. Оборачиваюсь. Он царапается об острый край разбитого окна — пытался вылезти, порезал лапу. Кровь на снегу, красное на белом. — Тихо, — говорю. — Сейчас. Подхожу, смотрю. Царапина неглубокая, но кровь идёт. Отрываю от футболки полоску, перевязываю. Реджи скулит, но терпит. — Пошли, — говорю. — Надо уходить. Выходим. Стоим на берегу. Ветер холодный, резкий. Реджи прижимается к ноге. И вдруг — вой. С противоположной стороны реки. Длинный, тоскливый, волчий. Потом крик: — И КАК ТУТ ПО УСТАВУ ДЕЙСТВОВАТЬ, ТОВАРИЩИ?! Голос громкий, злой, отчаянный. Человеческий. Реджи рычит. Я зажимаю ему пасть. Осторожно выглядываю из-за вагона. На том берегу — четверо. В военной форме, с калашами. Стоят на берегу, смотрят в лес. Перед ними — девять волков. Волки скалятся, припадают к земле, готовятся к прыжку. Выстрелы. Автоматные очереди режут тишину. Волки падают, но не все. Один прыгает, сбивает с ног крайнего солдата. Я отступаю. — Уходим, — шепчу. — Быстро. Сажаю Реджи на платформу, сам сажусь, качаю рычаги. Дрезина трогается, набирает ход. Сзади стрельба, крики, вой. Я не оглядываюсь.