Глава 2
8 марта 2026 г., 21:29
И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как
один из Нас, знал добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей,
и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно.
И выслал его Господь Бог из сада Эдемского, чтобы возделывал землю,
из которой он взят.
Бытие 3:22
Утром их подняли чуть солнце показалось над горизонтом. Миссис Харпер разбудила Еву прежде, чем легионер с палкой тыкнул бы ее под ребра. Она ощущала себя так, будто закрыла глаза всего на мгновение и сразу же встала. За ночь Ева не восстановилась, не выспалась — голова раскалывалась, а тело ощущалось ватным. Миссис Харпер же была бодра, и на ее щеках сиял здоровый румянец. Ева в который раз с удивлением отметила, насколько же эта женщина была выносливой и физически крепкой, если даже после ночных родов у нее имелись силы стоять на ногах. Впрочем, она, в отличие от Евы, закалена работой в поле. Миссис Харпер прижимала к себе младенца и с любовью на него поглядывала. Она заметила изуродованные тела Билла и Эммы, но, слава Богу, не стала расспрашивать Еву о случившемся. Она старалась не смотреть в их сторону — не была уверена в том, что сможет сдержать слезы Легионеры выстроили всех в длинную шеренгу. Впереди стоял офицер (уже знакомый Еве легионер с перьями на маске) и по очереди вызывал каждого: — Имя и чем занимался до захвата. После ответа легионеры грубо расталкивали пленных, разбивая на две группы. Очередь дошла и до миссис Харпер. — Флагстафф, — сразу бросил офицер, только взглянув на новорожденного ребенка. — Кто родился? — Мальчик, — ответила миссис Харпер и прижала сына к себе в защитном жесте. Офицер усмехнулся. — Это хорошо. Он кивнул своим помощникам, и миссис Харпер отвели к группе, где уже собрались другие женщины с детьми, старики и несколько мужчин. — Врач, да? — перешел к ней офицер, оценивающе разглядывая ее. Ева кивнула. По ней тут же скользнули несколько цепких взглядов, и ей показалось, что это было не только из-за медицинского халата. — Форт, — решил офицер, даже не раздумывая. Еву распределили во вторую группу. Отдельно от миссис Харпер… За прошедший день Ева уже привыкла быть рядом с женщиной, и предстоящая разлука ощущалась особо болезненно. Как будто она навсегда покидала отчий дом или теряла последнюю нить с привычной жизнью… Ева встретилась взглядом с миссис Харпер. Она улыбнулась и благодарно кивнула. Ева ответила тем же, сжимая пальцы, чтобы не заплакать. Она оглядела людей, оказавшихся в ее группе. Помимо многострадальных Дэвисов, здесь была большая часть мужчин, молодые девушки и женщины без детей. Самое время, чтобы пришли солдаты НКР! Если сейчас Легион разделит пленников, как республиканцы их найдут?.. Легионеры велели им двигаться дальше, и колонны начали расходиться. Ева оглянулась в последний раз на уходящих во Флагстафф. Но миссис Харпер растворилась в толпе. А солдат НКР не было даже на горизонте. Дорога до Форта вытянула из Евы все, что у нее было. Она шла на чистом упрямстве, на внутреннем стержне, который родители воспитывали в ней годами. Я жива, пока я иду. Ноги гудели так, будто каждая кость внутри них была налита свинцом. Плечи ныли, спину тянуло, в горле постоянно стоял сухой, болезненный ком. Иногда Еве казалось, что она вот-вот упадет — просто остановится и больше не сможет сделать ни шага. Но колонна продолжала двигаться. Легионеры шли быстро, почти маршевым шагом. Если кто-то из пленных замедлялся — в спину тут же упиралось древко копья или раздавался резкий окрик. Никакой жалости, никаких поблажек. Останавливались только ночью. Едва это можно было назвать привалом — скорее приказом сесть там, где путников застала темнота. Вокруг — полчища пыли, под телом — холодная земля. Костры разжигали для легионеров, а не для тепла пленных. Им давали немного воды и безвкусную, жесткую лепешку. Каждый раз Ева, жуя эту ненавистную смесь муки и воды, все больше и больше теряла надежду на то, что солдаты НКР их догонят. Пленных все дальше уводили от родного города, от территорий, подконтрольных солдатам, а участь стать рабом была все ближе. Ева даже не думала бежать. Перед глазами был прекрасный пример последствий — Эмма и Билл. К слову о последних — у Билла загноились раны, но Еву не подпускали к нему. «Он должен помнить о своем поступке», — сказал один из легионеров. После ночной трапезы Ева засыпала мгновенно, проваливаясь в тяжелый, беспокойный сон, полный обрывков голосов и боли в теле. Во время наказания Эммы легат сказал, что ей вправе овладеть любой… И легионеры начали этим пользоваться. Ева затыкала уши, закрывала глаза, чтобы не видеть, не слышать чужие крики боли, похабные окрики и мерзкие звуки… Она зажималась в комок и шептала себе под нос: «Господи, не оставь меня в этой беде! Дай мне сил, терпения и мудрости, укрепи мою веру! Веря в Тебя, я не боюсь! Аминь…» Ева просыпалась — и первое, что чувствовала, было горькое, удушающее разочарование. Она все еще была здесь. Ей отчаянно хотелось помыться. Смыть с себя пыль пустоши, засохшую кровь, запах чужого страха. Хотелось горячей воды, чистой одежды, постели — и спать. Спать так долго, чтобы мир перестал существовать. Иногда Еву мутило от усталости и обезвоживания. В голове шумело, перед глазами плыли темные пятна. Она знала эти симптомы — знала слишком хорошо — и понимала, что сама балансирует на грани истощения. Но вслух Ева не говорила ни слова. Она шла прямо и не показывала слабости, потому что уже поняла: здесь слабость — это смертельный приговор. Ева думала о папе. Он, наверное, уже вернулся в Оук-Крик. Увидел опустевший город, погром, флаг Легиона и не нашел ее. Папа был бывшим ученым НКР. Он ненавидел Легион и хорошо знал, что они делают с мирными людьми. Ева боялась представить, что стало с папой, когда он понял, что город пал. Она переживала, что сердце — его больное, изношенное сердце — могло не выдержать. От одной мысли об этом у Евы сжималось горло. Она старалась не подстрекать воспаленный разум тревожными мыслями. Ева все же верила в силу и стойкость папы — он обратится к НКР, и они высвободят пленников! Поэтому она решила во чтобы то ни стало держаться до последнего. Ради папы, ради Республики. И молиться. Надежда и Бог — это все, что у нее было. Форт встретил их запахом дыма, пота и железа. Их привели в военный лагерь: палатки, тренировочная арена, крики командиров, лязг оружия. Это было место жесткого порядка, грубой силы и страха. Пленных вновь начали разделять — в частности именно женщин отделили от мужчин для нового этапа «отбора». Только теперь этот отбор проходил куда более странным образом, чем в прошлый раз. Женщин выставили перед двумя легионерами, словно товар. На этот раз у пленных ничего не спрашивали, их разделяли только по визуальной оценке. У одного из воинов был нож в руках. Ева, замерев от ужаса, ожидала кровавых расправ — может быть, они прямо тут будут убивать женщин, которые не прошли отбор! Когда к одной из пленниц потянулся вооруженный клинком легионер, Ева зажмурилась, чтобы не видеть эту жестокость, эти зверства! Послышался судорожный вздох и… все. Ева с опаской открыла глаза. Женщина все еще стояла перед легионерами — сама, своими силами, не истекая кровью и не вопя от боли. Но что-то определенно было не так, и это что-то Ева заметила не сразу. Это было настолько нелогичным, настолько иррациональным, что она и не нашла объяснение увиденному. Легионер небрежно отбросил какой-то коричневый комок в кучу, и Ева запоздала поняла, что это были женские волосы… Ну, наверное, здесь всем коротко стригут волосы — у всех легионеров были ежики на голове, и рабыни, которых Еве уже довелось увидеть в Форте, шикарной гривы тоже не имели. Но почему-то не всем женщинам легионеры срезали волосы. Потому что вскоре начала отбираться вторая группа тех, кому волосы великодушно оставляли. Это еще как понимать? Ева не могла на первый взгляд определить, по каким признакам набирались группы. Легионер перед тем, как распределить Еву, задержался. Он медленно осмотрел ее лицо, фигуру. Потом его взгляд упал на запачканный, но все еще узнаваемый медицинский халат. Легионер нахмурился, будто перед ним была сложная геометрическая задачка, и подозвал второго. — Pulchra, — сказал легионер, не понижая голоса. Ева его речь не понимала. — Но ее взяли врачом. Как поступаем? Второй тоже прищурился, оценивая. — Nescio. Тут надо согласовать. Ибо я не хочу быть распятым из-за какой-то грязной шлюхи. Мимо них прошел легат. Тень от его громадной фигуры накрыла их, как полог. Сердце Евы ухнуло куда-то в пятки — ее брал мороз по коже от одного взгляда на этого огромного человека в маске. — Легат, — легионер окликнул его осторожно, почти шепотом. — Domine, мы не знаем, как поступить с этой рабыней. Легат остановился и медленно развернулся. Ева сама не заметила, как вскинула подбородок. Не из-за вызова или гордости — скорее инстинктивно, не желая выглядеть сломленной. Легионер тут же залепил ей звонкую пощечину. Ее голова дернулась, во рту появился металлический привкус. — Проявляй уважение перед легатом, женщина! Ева подняла голову и посмотрела на них с холодной ненавистью в темных глазах. Она промолчала. Легат безучастно смотрел на нее. — Оставь волосы. Отправь ее к Сири. Легионер велел ей идти к меньшей группе. Ева рассматривала прочих женщин, с которыми оказалась рядом, — всех их можно было назвать или очень красивыми, или миловидными. Другая группа такой явной красотой не отличалась. Тут верная догадка пришла ей на ум, и Ева похолодела. Она не могла понять разговоры легионеров, но своими глазами видела итог отбора. Ева остро захотела оказаться в первой группе, потому что перспектива оказаться красивой по меркам жестокого военного лагеря не сулила ей ничего хорошего. А женщины, лишившиеся волос, беззвучно рыдали и бросали злые, завистливые взгляды в их сторону. Дуры! — подумала Ева. — Что реветь над волосами, когда ты вот-вот станешь бесправной рабыней?! Им позволили отмыться, но это не было ни заботой, ни милостью. Под конвоем их отвели в некое подобие бани. Девушкам велели раздеться быстро, и любая заминка сопровождалась окриком. Легионеры стояли у входа и отворачиваться не спешили. Едва ли они хоть чуточку смущались, пока следили за каждым нервным движением пленниц! Это было унизительно… Пока Ева до красноты намыливала свое тело, она чувствовала, как горит ее кожа — не от горячей воды, а от чужих похотливых взглядов. Они будут наказаны, — твердила она себе. — Господь их накажет! «Но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть…» Женщины старались держаться вместе, молча прикрывали друг друга полотенцами, становились плечом к плечу, близко-близко, будто это могло вернуть им хоть каплю утраченного достоинства. Ева мылась быстро и тщательно: смывала пыль дороги, кровь и пот. Золотистые кудри, сбившиеся и спутанные, снова стали мягкими и тяжелыми. Она выжала их и спрятала под полотенце, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из охраны. После бани им выдали одежду. Еве досталась новая врачебная форма — простая, светлая, почти неуместная на фоне жестокого лагеря. Ткань была грубой, но чистой, а на большее Ева и не рассчитывала. Потом ее отвели в лазарет, к Сири. Это оказалась темнокожая женщина с коротко постриженными волосами, спокойным, собранным лицом и очень усталыми глазами. На Сири была одета такая же врачебная форма, что и на Еве. — Ева, — представилась она. Сири кивнула, и в ее взгляде мелькнуло сочувствие. Но она ничего не сказала, потому что легионер-охранник неотрывно следил за ними. Сири показала лазарет — если это убогое место вообще можно было так назвать. Под брезентовым навесом стояли ряды импровизированных грубых коек, несколько уже были заняты ранеными; столы, заваленные бинтами и тряпками; мешки с целебным порошком, бочки с водой. — Препараты, вызывающие привыкание, запрещены, — инструктировала Сири. — Только целебный порошок и любые другие безопасные растительные компоненты. Некоторые растения выращивают здесь, в лагере, но их не так много. Она развязала один из мешков и показала его содержимое. — Вот. В основном применяем это: на раны, инфекции, ожоги… Ева нахмурилась. Теперь понятно, почему легионер во время родов миссис Харпер предложил ей ту странную смесь — других лекарств эти дикари просто не знали. — Это… неэффективно во многих случаях. — Знаю. Но Цезарь считает зависимость слабостью. А слабости в Легионе не терпят ни у кого, а в особенности — у рабов. Сири посмотрела Еве прямо в глаза. В ее взгляде читалось молчаливое: «Я знаю, где ты оказалась. Я знаю, каково это». Ева ощутила злость внутри себя. Нет! Я Раб Божий, но никак не рабыня этих дикарей! — Привыкай работать тем, что есть, — добавила Сири после молчания. — Здесь выживают не лучшие, а самые приспособленные. Ева рассеянно кивнула и еще раз оглядела лазарет. Отказ от препаратов, от накопленных знаний, от привычной настройки лечения казался ей варварством, сознательным отказом от достижений науки. Но спорить с этим миром было бесполезно. Сири же двинулась дальше, ближе к ряду коек. — Работать нужно быстро. Чем выше звание легионера, тем он приоритетнее. Рабов лечим, только если они особо полезны или если поступит приказ. Умирающих не тянем, если ясно, что они не выкарабкаются. Ева снова кивнула, не удивившись такому цинизму. — Хорошо. А теперь покажи, что ты умеешь. Сири поручила Еве обработать и перевязать колотую рану легионера. Ранение было нетяжелым и несмертельным, и она справилась с ним в два счета. Остановила кровотечение, обработала чертовым целебным порошком (а не промыла антисептиком, как нормальный врач!), наложила стерильную повязку. Когда Сири убедилась, что Ева знает, что делает, ее внимание ослабло, и она вернулась к прочим пациентам. В течение дня они не разговаривали по пустякам, — легионер-охранник все еще неотрывно следил за Евой. Сири давала ей более легкую работу, то ли из жалости, то ли из недоверия к ее навыкам. В лазарете, помимо нее, были еще три девушки, исполняющих роль медсестер. По крайней мере, конкретным лечением они не занимались, а только поддерживали раненых и ухаживали за ними. Еще здесь было несколько рабынь, очевидно, «низкого статуса», которые кипятили инструменты и тряпки, носили воду и следили за чистотой. Все работники лазарета были наголо остриженные, а потому Ева чувствовала себя белой вороной. Не в том смысле, что ей так остро хотелось расстаться с волосами, просто… Она понимала, что волосы девушкам оставляют для другой работы, куда более тяжелой, чем таскание ведер с водой или выноски утки из-под больных легионеров… Интуитивно хотелось осмотреть территорию лагеря, залезть в каждый уголочек, чтобы усмирить беспокойный мозг хоть каким-то знанием об окружающей обстановке. Но Ева понимала: если отойдет от лазарета хоть на шаг — беды не миновать. Украдкой она пыталась разглядеть, что же находится за пределами навеса, но легионер-охранник слишком подозрительно косился на нее, и она решила не испытывать его терпение почем зря. День плавно клонился к вечеру. Ева ужасно хотела есть — пленников не кормили с прошлого вечера. От голода кружилась голова, ноги ощущались ватными, и она боялась грохнуться в обморок от истощения. Накажут ее за такое, интересно?.. Ее мысли позорно сводились только к одному — к невыносимому желанию поесть. Пусть эта будет та же черствая лепешка, как в предыдущие дни, — да хоть что-нибудь! В лазарете лежали мешочки с травами: корни зандера, цветы брока, какие-то ягоды, которые сейчас выглядели особенно аппетитными… Ева поморщилась — боже, о чем она только думает? Неудовлетворенные базовые потребности вытесняли все ее прочие проблемы. А их было немало. Папа всегда привозил ей из Шэйди Сэндс шоколад, и этот раз наверняка не стал бы исключением. Только вот со сладкой плиткой он вернется не к дочери, ожидавшей его дома с приготовленным ужином, а в опустевший, разрушенный город… В глазах защипало только от одной мысли об этом. Главное — держаться. Как можно дольше. Что эта кучка дикарей с палками наперевес сделает настоящей армии Республики? Легионеры запугивают пленных, держат в страхе рабов — легко хвастаться силой перед беззащитными, безоружными людьми! В пустоши рано темнело. Вот и сейчас на Форт плавно опустились сумерки. Лагерь закопошился, оживился, и Ева быстро поняла почему. Время ужина. Пациенты вмиг окрепли — похоже, даже легионеры считали секунды до трапезы. Несколько женщин вошли под навес лазарета, занесли с собой кастрюли и тары с едой. Сначала еду выдали больным легионерам — на их тарелках Ева увидела мясо, тушеную тошку и хлеб. Потом — врачам, то есть Сири и Еве. В их тарелках оказалась какая-то кашеобразная крупа с тремя крохотными кусочками мяса и уже ненавистная лепешка. Как же глупо было рассчитывать на такую же еду, что досталась легионерам… Ева радовалась и тому, что получила, — едва она стала бы воротить нос! А вот остальным женщинам в лазарете мясо и вовсе не полагалось. Ева в растерянности смотрела на тарелку одной из рабынь лазарета — высокую, тоненькую девушку с бледной, явно анемичной кожей. — Не советую тебе этого делать, — раздалось сбоку. Ева прекратила разглядывать чужой ужин и посмотрела на Сири. Девушка ела медленно, почти с аристократичной грацией, которая здесь смотрелась странно и неуместно. — Ты о чем? — Я вижу, как ты смотришь на Ину, — Сири наклонилась к ней и кивнула в сторону рабыни, вяло уплетавшей кашу. Казалось, что ее движения лишены и малейшей крупицы физической силы. — В легионе нет места жалости. Если хочешь отдать свою еду, — что ж, можешь попробовать. Но едва ли это принесет тебе пользу. Тебя лишат всякой еды, чтобы ты научилась ценить милость Легиона. А если повезет, и легионеры не заметят твой поступок, все равно пожалеешь в скором времени. Ева вопросительно подняла брови. Она уже набила обе щеки мясом и пыталась тщательно его пережевать — оно было жестким, волокнистым. Брамин явно был старым, когда его зарубили. — От голода быстро взвоешь, — пояснила Сири. — Рабов кормят только два раза в день: утром и вечером. Ева с мрачным видом продолжала бороться с мясом. «Рабов кормят…» Как ужасно это звучит! Будто они скот, которого милостивые легионеры соизволили накормить, чтобы те и дальше могли упахиваться, точно ломовые лошади. Каша на вкус оказалась пресной, но Ева была настолько голодна, что почти не обратила на это внимание. Лепешка была мягкой, гораздо вкуснее, чем сухпайки по время дороги. Но точно не такой свежей и горячей как хлеб, что полагался легионерам. После ужина Ева и Сири готовили лазарет к завтрашнему дню — точнее готовили рабыни, а Сири их контролировала и обучала Еву. Ей учить распорядки лагеря не хотелось — зачем еще знать подобную ересь, когда до прихода НКР оставались считанные мгновения?! К ночи лагерь затих. Почти все легионеры легли спать — здесь царил строгий порядок и дисциплина. Между палатками туда-сюда сновали конвоиры. Вдалеке стрекотали насекомые. Еву подселили в палатку к Сири — в тесную, низкую, пропахшую целебным порошком и дымом. Сири, кажется, не слишком была довольна подобным решением… Но кто бы ее спрашивал, да? Когда охранник ушел, и полог палатки опустился, Сири проверила завязки и убедилась, что снаружи никого нет. Она выдохнула, будто разом сбросила напряжение в теле. — Садись, ты еле на ногах держишься. Ева послушно села на постель — для нее в крошечную палатку Сири притащили еще один матрас. Старый, с пролежнями, он казался Еве куда жестче камней в пустоши. Она медленно расплела волосы и принялась расчесывать спутанные пряди руками, расставив пальцы в подобие гребня. Получалось, мягко говоря, паршиво. Ева выругалась сквозь зубы, когда случайно дернула за колтун сильнее и выдрала несколько волосинок. — Давай помогу. Ева с некоторой заминкой оглядела побритую голову Сири и встретилась с хмурым взглядом черных глаз. — Извини… Просто ты… — Я афроамериканка! Я хорошо знаю, что такое проблемные волосы, уж поверь. Ева стыдливо поджала губы и повернулась спиной к Сири. Ее пальцы удивительно мягко и бережно принялись перебирать ее беспокойную копну. — Получается, ты не с рождения здесь? — уточнила Ева аккуратно. — Да. На мой город напал Легион четыре года назад. Всех жителей, включая меня, поработили. Она замолчала. Ева ощущала ее прикосновения, ловко распутывающие колтуны. Где-то на улице залаяла собака. — И ты ни разу не пыталась сбежать? Сири хмыкнула. — Сбежавших ждет наказание. Такое, что смерть покажется спасением. Ева похолодела — слова Сири в точности повторяли слова легата во время демонстративной кары над Дэвисами. Сири тем временем продолжила: — Я училась медицине в родном городе, а потому здесь я занимаю… вполне достойное положение. Врачей обычно не трогают. Мне повезло куда больше, чем остальным женщинам. — Повезло? — Ева горько усмехнулась. — Это ты называешь везением? За спиной послышался шорох, как будто Сири покачала головой. — Женщин, порабощенных Легионом, обычно ждет не слишком завидная участь. Одни становятся «трофеями» — звание раба им еще предстоит заслужить… Другие — те, кому не посчастливилось родиться с красивом лицом, — становятся женами легионеров. Ева скривилась от отвращения. Сири, распутывая прядь, дернула ее за волосы. — Ай! — Извини, я случайно. Около шеи очень большой колтун. Я почти закончила. — Как легионеры определяют, какие женщины красивые, а какие — нет? — спросила Ева удрученно, догадываясь, какой ответ услышит. Сири упорно молчала. — Сири? — Они оставляют им волосы. Но не переживай! — поспешно добавила она, почувствовав напряжение в теле Евы. — Тебя сделали врачом, это все меняет! — Ты так уверена в этом? Сири не ответила. А Ева уже представляла свою жалкую судьбу, если даже сам легат приказал оставить ей волосы. Наверняка ей уже и муженька подыскали… Господи, нет! Не бывать этому никогда! Она лучше удавится, съест смертельную дозу ядовитых растений, лишь бы никакой премерзкий легионер ее и пальцем не тронул! Еве вдруг вспомнилась миссис Харпер. — А кого отправляют во Флагстафф? —Флагстафф — это столица Легиона. Мирное поселение, если такую характеристику вообще можно применить к Легиону… Там сейчас находятся те, кто сражаться не может: семьи легионеров, старики и маленькие дети. Хотя некоторые женщины последовали сюда, в Форт, чтобы присоединиться к своим мужьям. Фу-фу-фу!!!! Как можно в здравом уме быть женой легионера и еще добровольно отправиться с ним в этот ад?! Еве не хотелось участвовать в этом безумии. Не хотелось лечить жестоких легионеров, работать на благо этого диктаторского общества, или — упаси Боже! — становиться чьей-нибудь наложницей. Она хотела домой, к папе. Пусть жизнь в Оук-Крике теперь была им заказана, они могли бы перебраться куда-нибудь на север. Как можно дальше от Легиона. Куда-нибудь, где зимой идет снег, — о, Ева так мечтала хоть раз в жизни увидеть снег!.. — Ну все, я закончила, — объявила Сири с довольством. — Теперь порядок. Ева рассеянно провела рукой по волосам — они струились сквозь пальцы точно шелк. Она развернулась к Сири лицом. — Ты… нормально себя чувствуешь? — уточнила она, разглядывая ее пылающее лицо. Ева ощущала в себе невиданную ярость, решимость и упрямство — не бывать ей рабыней! Не бывать! Она резко схватила Сири за руки. — НКР придут за нами! — прошептала Ева в исступлении. — Только миг, и солдаты узнают, что случилось… Они придут, придут! Спасут меня, и тебя тоже, и всех, всех женщин! А легионеров убьют, одного за другим… Сири молчала, угрюмо поджав губы, и вглядывалась в лицо Евы с большим сомнением в ее вменяемости. — Когда мы переплывали реку, я видела очертания Серчлайтского лагеря. Я была там когда-то, — я бы ни с чем не перепутала его! Это большая глупость Легиона — селиться так близко к противнику! Шэйди Сэндс свяжутся с лагерем, и разве серчлайтские бойцы оставят это просто так? Их граждан увели, поработили — они будут мстить! Перевернут каждый камень в этих трущобах, чтобы вернуть жителей домой! — Ева! — воскликнула Сири шепотом. Ева вновь открыла рот, чтобы продолжить свою гневную проповедь, но Сири впилась пальцами в ее руки с такой силой, что та тихо ахнула. — Серчлайт пал! Ева резко захлопнула рот. Она сощурилась с недоверием. — Ты о чем вообще говоришь? — Я немного слышала… Знаю только, что легионеры выдвинулись пару недель назад как раз затем, чтобы ударить по НКР. Они организовали диверсию — что-то связанное с радиацией… Не думаю, что кому-то из республиканцев удалось выжить. В крайнем случае, они превратились в диких гулей, что немногим лучше смерти… Ева почувствовала, как холодное и омерзительное нечто разливается от затылка вниз по позвоночнику. Как если бы кто-то медленно провел по ней металлическим лезвием. Руки почему-то онемели. Она не поверила Сири. Нет, нет! Какая еще радиация?! Это глупости, бредовые россказни! Едва ли эти дикари могли организовать диверсию, да к тому же удачную! Им бы мозгов на это не хватило. — У меня нет причин обманывать тебя, — проговорила Сири, заметив ее сомнения. — Как раз после диверсии легионеры собирались напасть на мирный город и взять в плен всех жителей. Что, собственно, они и сделали… Ева хмуро молчала, сцепив зубы. Сири разжала руки и отпустила ее. Несколько мгновений она продолжала рассматривать Еву, но вскоре неловко встала и расправила складки на одежде. Отошла на шаг, сняла ботинки и забралась под одеяло. В палатке воцарилось тяжелое молчание, прерываемое шелестом ветра за пологом. Сири прокашлялась. Ева повернула голову в ее сторону — из-под одеяла сияли два черных уголька. Сири натянула одеяло до самых глаз. — Лучше ложись спать, завтра рано вставать. Я разбужу тебя. И отвернулась лицом к стене. Серчлайт пал.
