Глухая петля

Ничего не предвещало беды. Как и в любой другой день с Дазай, впрочем. Беда всегда ощутимо витала около Дазай, и Чуе давно надо было научиться ощущать этот спертый воздух ужаса и известь опасности под ногами. Всё-таки, каким-то образом её сердце одурело стучало, стоило лишь почувствовать это. У Дазай легко получилось начуиться, но Чуя так не может. Не овладела она ещё такой ужасающей в своей сущности практикой. Они вместе сидели на диване, вместе отдыхая от задания, которое выполнили вместе. Это уже кричало гонгом беды. Ей хотелось сплюнуть это «вместе». Оно оставляет мерзкий, отвратительный привкус на языке. Заставляет желчь бурлить и кипеть, вызывает непроизвольную рвоту, потому что до этого дня Чуя яростно и успешно отрицала это «вместе». Ну. До этого дня. Ничего не предвещало беды, окей? Они просто загулялись по улицам Йокогамы до ночи после задания. Зашли в какой-то ресторанчик, просто наелись и просто пошли в квартиру к рыжей. Просто потому что Дазай живёт в необжитом уродливом прямоугольнике. Чуя самозабвенно рассказывала впечатления о сегодняшнем дне: то, как в Дазай почти попали пулей, или то, как Чуя круто вырубила того чувака, то, что карри в той забегаловке был неплохим и то, как та парочка сосалась прямо на глазах у всех... — ...могли бы на месте сожрать друг друга, везде свои слюни раскидали, — прошипела она. И не знала Накахара тогда, что эти слова станут предвестниками конца света. — И что, Чуя ни разу не целовалась? — с глубокомысленной улыбочкой заявляет Осаму. Только вот смысла её Чуя никак не поймёт. — А? — поднимает бровь Чуя. Не понимает ещё. Не осознаёт. — Совсем? Ни в щёчку, ни в губы, ни по-французски, ни по-китайски? — За ртом своим следи, я... Я самая опытная на Диком Западе. Поняла? Полгорода пересосала. «Но не тебя». — Мы ведь могли бы, — с уебской улыбочкой предлагает партнёрша. Нет. — Ну знаешь. Нет. — Потренироваться. Нет. — В поцелуях. Вместе. Вдвоём. Чуе нельзя было в этот момент смотреть в глаза Дазай. Нельзя было переводить взгляд на её губы, по-дурацки смыкающиеся и произносящие ужасающее слово «поцелуй». Нельзя было замечать насколько близко Дазай пододвинула колено, так, что теперь оно касается колена Накахары. Нельзя было замечать этот краснеющий жар, вспыхнувший в животе и на щеках. Он распространяется. Пожирает всё на своём пути, и вот уже Чуя на пол шага ближе к смерти. — Дазай, — проглотив язык, внутренности и свою гордость, которая сразу бы сбежала из этой квартиры, шепчет Чуя. — Помнишь я от тебя пулю отрекошетила сёдня? Так вот. Может всё таки она попала в тебя? В мозги. Отшибла. К херам. — М-м, не, — и то, как её партнёрша по-уёбски тянет это «м-м», и то, как Чуя ни за что не западает на неё. И то, какая улыбка пролегает на чужих губах. Накахара бы очертила её. Взглядом. Пальцами. Криминальным мелом. Губами. — Собачка хорошо меня защищает. Сто преданностей из ста. И тут Чуя понимает — нужно было словить пулю. На живца. — Ты... — Мне бы хотелось услышать сладкоречивый последственный ответ на моё поступающее предложение, мадам, — мурчит Дазай. Потому что Осаму наклоняется к ней. Чуя видит, как приближается лицо Дазай, как её черты становятся... Ну, более чертными. Уёбскими. Совершенно ужасными. — Нет... — тихо начинает Чуя, но Дазай тут же придвигается и располагает своё довольное лицо опасно и близко к чуиному. Понимает: «да» Чуя слышит, как гулко горит её сердце, обливаясь керосином, как от неё идёт дым — а после она сама наклоняется и нелепо касается своими губами губ Дазай. Она могла много раз представлять свой первый поцелуй, но никогда не думала, что он будет таким. Неловким, поспешным, старающимся быть вдумчивым, но всё же получившимся таким, что она прислонила губы и тут же отпрянула. Ну или что этот поцелуй будет с Дазай. У неё, на самом деле, тонкие и сухие губы. Они немного шелушатся, и их так и хочется щедро смазать гигиеничкой, но вместо этого Дазай просто проводит по ним языком, словно щедро слизывая чуин поцелуй. Чуя ещё не знает, целовалась ли Дазай и не знает, сможет ли она сама заниматься подобным после такого позора: например, её очень позорное раскрасневшееся лицо, или быстрый неумелый поцелуй, или быстрое, учащённое дыхание. Ну, или, например, позорный факт того, что этот поцелуй был с Дазай Осаму. Наверное, самая позорная часть в её биографии. И самое ужасающее, что Осаму выглядит довольной, а Чуя не старается сделать вид, что ей не понравилось. Она медленно убирает с лица рыжие волосы и вновь наклоняется к Дазай, в этот раз стараясь вложить больше уверенности. Ничего у неё не получилось, и в глазах Дазай она явно выглядит как ребёнок, который рвётся за конфеткой. Поделитесь, мол. Очень хочется. Дазай услужливо встречает её губы своими, и вот только Чуя о такой услуге не просила и платить за неё не будет. Предоплаты не было, совершайте возврат. Она, конечно, слишком жалкая и если что-то и скажет сейчас, то это выйдет изо рта запинающимися криками, и поэтому она только лишь вдыхает через нос и неловко делает губы уточкой. Её партнёрша... Будет ли странно называть её подобным образом после такого? Если до этого подобное отлетало с языка как нечто собой разумеющееся, то теперь ей стоит задуматься. Или не думать вообще, Дазай всё равно придумала всё наперёд и это наверняка её мерзкий план. И Чуя может взять от него как можно больше. Рыжая неловко цепляет свои руки на плечи Дазай и намеком тянет её вниз, чтобы та оперлась спиной о диван. Осаму, конечно, никогда не сделает всё по-человечески — она недоверчиво позволяет уложить себя и продолжает тянуться к Чуе. Возможно, то, что происходит между ними, имеет своё особое название. Что-то между филия и прагма, потому что они, конечно же, такие безобязательные и такие зрелые. Когда-нибудь ради них создадут что-то новое, и все будут говорить о самом безумном, самом глупом и опрометчивом типе любви: «гамартия». Или не говорить. Все будут смеяться. Все будут складывать истории о необдуманности и мелком, искромётном проёбе, заключавшемся в неуверенном «Нет». Возможно, Чуя посмеётся, с этого несколько лет спустя. Сейчас ей, конечно, не смешно, сейчас ей хочется рвать с себя волосы, сделать с их помощью куклу вуду и отдать Дазай. Та её мелко исколет, оторвёт ей ручки и ножки, заставит плясать под свою дудку, но особой разницы Чуя и не заметит. Губы горят, а сердце гуглко ухает в грудной клетке, и Чуя не уверена, что ей не понадобится операция. Ей нужно будет восстановить поломанный костяной каркас и заменить остановившееся сердце. — А если я попробую с языком? — бормочет Чуя, проводя по сухим губам языком. — А если я стяну с тебя штаны и своим языком... — В юферсный заверни свой язык, — сказала Чуя, уверенная наверняка, что Дазай сможет сделать это и с завёрнутым в трубочку языком. — В глухую петлю могу, детка, — белозубо улыбнулась Дазай. Где-то Чуя видела, что притягивать за галстук кажется всем сексуальным. Поэтому она взяла чёрный галстук Дазай, накрутила его меж своих пальцев и потянула. Вышло как поводок, а Дазай вполне выглядит так, словно готова залаять. — А ты уже устроила себе глухую петлю, — бормочет Чуя, думая, что она пиздец какая смешная. — затяну. Дыхание Дазай мелко сгорает на губах Чуи, и та не смеет поднять взгляд. — Вся ты соблазнишься обо мне в эту ночь, но воскресну утром я в объятиях твоих и направлюсь я на конференцию прежде тебя чтобы передали выкуп украшений мне, а не тебе... — Что... Ах ты!.. Возложила Дазай руки на неё, и её губы коснулись щёки Чуи. Она мелко хихикала, наблюдая за тем, как Чуя закатывает глаза, но рыжая не возразила и слова. — Руки убери, — шепчет она, чувствуя дазайскую руку, оттягивающую край рубашки. — Положишь свои руки на меня — и умрёшь от моих. — Тогда ты свои положи на меня. Я не против. Как будто бы это была заведомо плохая идея. Но Чуя решила, что горько оплакать свою поцелуйственную девственность она сможет позже, и поэтому хмыкает — и тянет Дазай к кровати.