Песнь Офелии

Деревянный брус гнетуще скрипит под кроссовкой. Коттедж. Шестой за последние полгода. Такое же современного стиля открытое и светлое пространство. Принадлежащее среднестатистической нуклеарной канадской семье.  «Почему он выбирает именно такие места? Почему именно семьи?» — вопросы, которые пока не имеют ясные ответы, но Шейн знает: он подбирается.  С порога и не скажешь, что произошло очередное убийство. Чистота и порядок, даже с учётом прибывших несколько часов назад полицейских и сотрудников Монреальского отдела ФБР. Выдаёт только сладковато-гнилостный запах, вызывающий рвотный рефлекс.  Холландер сглатывает подступивший ком спазма и делает шаг.  Реакция организма привычная. Но сегодня немного обострённая.  Шейн только уснул, когда его разбудил звонок Пайка в четыре часа утра: — Опять. Приезжай. Сейчас вышлю адрес.  Голос Хейдена неприятно резанул по слуху, отчего в и так раскалывающейся голове задребезжало. Холландер не без сопротивления поднялся с влажной постели, оделся, выпил все свои вечно застревающие в горле белые таблетки, накормил котов и, сев в потасканный Лэнд Ровер, отправился на очередное «свидание с монстром».  Вставшее солнце слепило глаза, мешая следить за дорогой, но все мысли Шейна сосредоточились на мучительно пульсирующей точке на запястье.  Шестое убийство. Что на этот раз? Что подготовил «Канадская кукша»? Предыдущие представления ужасали, выдворяя даже самых стойких, прикрывая ладонями их рты.  Ужасали даже Шейна, но…  Интриговали. Возбуждали его аналитический инстинкт. Приходя напоминаниями в отрывистые, покрытые холодным потом сны.  Не давая забыть. Тот, за кем он так долго охотился, был искусен. Обладал высоким айкью, тёмной триадой и хирургической точностью. Уникальный, потрясающий экземпляр. Единственное отличие: художественная бессмысленность. Холландер сталкивался со всеми территориями и мотивами преступников за свои десять лет работы профайлером, но тут…  У названого убийцы СМИ «Кукшой»присутствовали классические черты гедониста, только в его портрете выделялось что-то иное. То, что Шейн и не мог понять, сколько бы раз он не реконструировал, находясь на каждом месте преступления. И это его сильно раздражало. «Зачем?» — давно стало навязчивой мыслью. Его жаждой, которую он не мог утолить. Тем, что срывало с места даже в четыре часа утра.  Взгляд останавливается на семейном портрете. Женщина, мужчина и девушка. Девушка. Сегодняшняя жертва. Это ясно, даже не видя тело. Он всегда выбирает своё подобие. Но именно подобие. Так проще заманить и сделать то, что предстоит увидеть Холландеру.  Пройдя небольшой коридор, повернув голову, где по классической обстановке находится кухня, Шейн задерживает вдох. Кухонный остров. Длинная и широкая мраморная доска. Жертвенник. Холландер подходит ближе, начинает изучать каждую деталь с самого дальнего расстояния.  Это картина.  И каждый её «мазок» важен.  Стадия диффузии. Застывшие глаза приоткрыты. Смотрят куда-то в стену. Шейн проводит линию взгляда — нет. Пусто. Рот распахнут в последнем вдохе. Руки, прижатые локтями к телу, распростёрты ладонями в разные стороны. По мраморной пепельной глади струится тёмно-серый шёлк ткани, покрывающий практически всё тело. Цветы. Увядающие. На распущенных тёмно-русых волосах, груди, животе, ногах. Розы и лилии. Лилии белые, розы бордовые. Кажется, расположены хаотично.  На бездыханной груди больше всего.  «Что ты хочешь сказать?» — Холландер не подходит ближе. Только поворачивает голову из стороны в сторону.  Пытается выделить доминанту.  Но взгляд так и останавливается на бело-бордовом гнезде, свитом на сердце.  Он вырезал его.  И заполнил. Сзади слышатся голоса, и Шейн, поняв, что остаётся мало времени до прихода судмедэкспертов, расправляет плечи и медленно прикрывает глаза.  Червоточина.  Сгустившуюся темноту перед внутренним взором рассекает маятниковая стрела. Дыхание подстраивается.  Сорок ударов.  Вдох. Семьдесят шесть ударов.  Мгла вибрирует.  Сто двадцать ударов.  Вдохи учащаются.   Темнота обретает очертания. Двести восемь.  Шейн приподнимает веки.  Кухня, облаченная в сумерки, девственно чиста. Слышен лишь спокойный ритм часов. Холландер отступает. Идёт спиной к входной двери. Взгляд остаётся неподвижным. Время перетекает через его пальцы обратным дуновением.  Смех и звон. За дверью. Шейн поворачивается, оказываясь у выхода. Нажимает ручку. Ворвавшийся ветер заплетается в чёрные волосы, касается лица. Доносит ароматы хвои, гравия и… Смех. Около двери стоит девушка. Теребит в пальцах ключи. Стоит не одна. Шейн не видит его лица, но знает, что это он.  Они одного роста, практически одинакового телосложения и возраста. Звон. Девушка роняет связку. Взгляд, как и его взгляд, смотрит на развевающиеся тёмно-русые локоны.  — Ты смешная, — говорит он. — Ты смешная, — повторяет Шейн.  Нет.  Не то. Холландер занимает место будущей жертвы.  — Ты смешная, — говорит он. Тон голоса низкий, акцентированный. Слова произносятся чётко. Слышится плохо контролируемая власть. Он скрывает её за мягким смешком.  Бихевиоризм.  Он знает как.  Даже находясь на грани.  Холландер, встав, снова смеётся.  Его лицо обдаёт жаром. Взгляд. Его взгляд на её груди. Не похоть. Не секс. Сердце. Волнующееся. Яростно стучащее.  — Ты одна?  — Родители уехали. Будут послезавтра. Спрашивает, хотя и так прекрасно знает ответ. Холландер поправляет волосы и проходит внутрь. Пальцы касаются выключателя. Свет озаряет коридор. Дверь за ним щёлкает. Он чувствует горячее дыхание на своей шее. Как по коже бегут мурашки. Последняя улыбка на губах. Сильные пальцы обхватывают горло, перекрывают доступ к кислороду. Хруст позвонков. Свет гаснет.  Он лежит на столе. Обнажённый, смотрящий безжизненным взглядом в стену. Руки по бокам. Грудная клетка вскрыта. Над ним он. В его окровавленных руках сердце. Густая кровь стекает сквозь пальцы в образовавшуюся пустоту. Убийца держит орган, как только что родившееся дитя. Холит, лелеет и…  Целует. — Зачем? — спрашивает Холландер, наблюдая, как по ниспадающему шёлку распускаются лепестки.  Вновь фокусируя в области пустого лона.  Ткань колыхается от каждого движения.  Он отступает, оглядывая то, что создал.  Они стоят рядом и смотрят. Шейн поворачивается. Не видя, но чувствуя.  Это…  Холландер обращается корпусом к мёртвой, возложенной, ставшей полотном чей-то истории. Тёмно-серый шёлк. Цветы ослабленным венком. Пряди, повторяющие движение…  Вода.  Это — скорбь.  У Шейна немеют кончики пальцев. Он оборачивается, смотря на фигуру. Впервые пытается уловить хоть одну единственную черту лица.  Но только кровавые разводы на месте губ. Ровное и глубокое дыхание. Запах чистоты с пряной и острой нотой. Пульсирующая мышца в его открытых ладонях.   Темнота захватывает с края сознания и накрывает взгляд. Дыхание сбивчивое. Отсчёт неровный. Нервный. Тикающий скрежещущим механизмом по рецепторам. Но он рядом. Исходящий импульсами. Не отступающий. Смотрящий боковым зрением в закрытые веки Холландера. Он тоже…  Чувствует. — Таков мой…  Шейн распахивает глаза, не в силах сказать последнее. Солнечный свет заставляет зажмуриться. Но Холландер противится. Разворачивается, больше не смотря, и направляется к выходу. Ощущая, как эйдетические образы следуют за ним, отзываясь при выдохе вяжущим привкусом в горле.  Он расталкивает сотрудников, поднимает оградительную ленту, чёрные Reebok шуршат по гравийному настилу. Холландер не встречается ни с кем взглядом, не говорит, а просто идёт. Проходит до конца узкую дорожку, поворачивает направо, исчезает в тени растительности.  Вода. Сверкает золотистыми бликами. Прячет под собой илистое дно. Шейн касается холодного булыжника. Это дает немного встряхнуться. Отогнать преследующие воспоминания: пустые чёрные глазницы. Обугленная плоть, с омерзением вызывающая слюноотделение. Содранная кожа… Он смотрит на колышущуюся гладь.  Теперь он знает «зачем».  Теперь он наконец-то достиг истины и это…  Пугает его. Заставляет в первый раз бежать с места преступления. Прервать реконструкцию и потерять ощущение опоры.  — Шейн, — голос вторгается в учащённое дыхание. Появившийся Хейден даёт Холландеру одним движением ладони смахнуть пелену с глаз и вернуться в реальность. — Ты в порядке?  — Да, — он кивает головой, чуть неровно, но кивает. Повернуться к коллеге Шейн так и не решается. Пайк знает, когда у него случается сенсорная перегрузка. Поэтому Холландер просто стоит и наблюдает, как водную поверхность рассекают чёрно-белые птицы с яркими красными белками. — Скотт и Грейди уже приехали?  — Ты не заметил? — Хейден обеспокоен. Понимает. Что-то не так. Но и тут он не торопит Шейна.  — Я… — последний потирает глаза до прозрачных мушек, витающих перед взглядом. — Плохо спал… Точнее, совсем не спал. Сложный день. Пайк шумно вздыхает и кладёт руку на плечо Холландера. Шейн кивает в знак одобрения. Ему и правда немного лучше.  — Можешь отправляться домой. Мы тут справимся.  — Нет. Я в порядке, — взгляд Холландера сосредоточен. Он думает. Говорить всё или сначала убедиться? — То, что он изобразил… Скорбь.  — Скорбь? Скорбь по чему? — Пайк вопросительно хмурится, когда Шейн поворачивается к нему.  На лице Холландера появляется чуть кривая усмешка: — Не по чему… Пайк ничего не говорит. Слушает. Хотя Шейн знает, что он кипит. Больше всего Хейден не любит, когда убийства превращаются в перфоманс, который надо ещё и разгадать. А тем более, когда нет возможности поймать убийцу по горячим следам. А «Кукша» никогда не оставляет следы. Только заимствование сюжета и запах. Которые так и не отстают от Шейна вечным присутствием. И всё. У них так ничего и нет. Только предположения. Множество вопросов. Психологический портрет.  Только вот…  — Первое убийство… — начинает Шейн. Он хочет, чтобы Хейден сказал это вместо него. — Что он… украл?  — Глаза… Вырезал их у того парня…  Холландер кивает, играясь с небольшим камушком носком кроссовки: — Второе?  — Уши. — Третье?  — К чему ты ведёшь? — умоляет Хейден. Сдаётся.  — Органы чувств, — поправив выбившуюся чёлку, Шейн поднимает глаза. Смотрит. Ждёт. — В каждом эпизоде. А сейчас забрал сердце… — Скорбь не по чему… — повторяет Пайк, немного сузив светлые глаза, глядя на Холландера. — А по кому. Это его признание…?  Холландер перебивает: — Пока не могу сказать точно. Но то, что это его доксология — да. И он ошибся.  — В чём? — вырывается у Хейдена, и он делает движение вперёд. Его глаза расширяются. Наконец-то что-то большее, чем ничего. Шейн чувствует, как Пайк еле удерживает себя на месте.  — Сердце, — плечи взмётываются. Всё же так просто. — Он поддался чувствам. И выставил их напоказ. Если предыдущие заставляли думать, то тут… Банальность. Не в его духе. Да и картина. Офелия, — Шейн фыркает, — покончившая с собой, обезумевшая возлюбленная. Шёлк — скорбь. Цветы — ещё проще. Розы — глубокая страсть. Лилии — чистота. Выбор жертв — серьёзные намерения. А само сердце… — Любовь, — закончил Пайк. — Но кому… Зачем? Да и могут такие вообще чувствовать подобное? Извращение.  Холландер закусывает губу и прикрывает веки: — Неважно. Главное — он ошибся. Ошибся в этом, ошибся в другом. Надо всё тщательно проверить. Появился огромный шанс поймать его. Повторюсь: он настроен серьёзно. Возможно ещё одно убийство. Сказав, Шейн протяжно выдыхает. В висках начинает остро пульсировать. Ему сложно говорить, рассказывать, пояснять. Хоть и это его работа. Да и утро уже разгорается сильнее. От этого Холландер чувствует подступающий дистресс.  — Шейн, — Хейден привлекает его внимание, — давай домой. Постарайся поспать. Нет, — он тут же пресекает попытку Холландера возразить, — поезжай. Ты проделал превосходную работу. Полгода собирал эту мозаику. Отдохни пару дней. Ты вымотан. Понимаешь?  Холландер кивает. Пайк прав.  Разум Шейна бесполезен без рестарта. — А мы просмотрим все доступные камеры. Выясним, может, кто видел девушку. Поспрашиваем соседей. И проведем вскрытие… Сам знаешь, долгий процесс. В общем, как всё проверим, я тебе позвоню, — Хейден сжимает на прощание плечо Холландера. — Ну или ты, если будет что-то ещё… Последний остаётся на месте. Ждёт, когда Пайк зайдёт в дом. Его немного покалывает где-то под ребром.  Он сделает, как сказал Пайк.  Шейн направляется к машине, ловя момент, когда большинство служащих разбредается. Он не хочет привлекать внимание. Ловить привычные шёпоты и косые взгляды.  Когда Ровер заводится, Холландер выдыхает, отдаляясь от места убийства. Обычно дорога домой успокаивает. Но в этот раз всё иначе. Совсем иначе.  Убийца ошибся, а сам Холландер соврал. Это заставляет нервно теребить воротничок синей фланелевой рубашки. В горле саднит тем, что Шейн так и не договорил. Если Пайк узнает, он его не простит. Если не хуже. Но Холландер должен проверить сам.  Без вмешательств.  Это уже личное.  Потому что мёртвая девушка, исполняющая свою песнь скорби, исполняла её для него. И потому что «Канадская кукша» ошибся дважды. *** — Вам это всё не нравится. Да, Шейн? — его голос был спокойный, даже умиротворённый. Мужчина сидел напротив в низком кожаном кресле, положив ногу на ногу. Лицо ничего не выражало. Ни безразличия, но и ни особой заинтересованности. — Не люблю, когда меня анализируют, — мимолётом бросил Шейн, рассматривая кабинет. Скорее не кабинет, а библиотеку. Большое пространство, обставленное шкафами с книгами, погруженное в сумерки. Свет исходил только от пары настольных ламп и полыхающего камина. — Это моя работа. До слуха Холландера донёсся немного приглушённый смех, заставивший повернуться на мгновение: — Вы интересный человек, мистер Холландер… — А вот вы мне совсем не интересны, доктор Розанов… — И не любите смотреть в глаза, — констатировал мужчина в ответ на всё ещё задорной интонации. Кожа заскрипела. — Вы не против?  Шейн повернулся, отрывая взгляд от одной из картин с изображением какого-то кудрявого светловолосого мальчишки, пускающего мыльные пузыри. Он пожал плечами, заметив в изящных пальцах тонкую сигарету.  Холландер вернул внимание картине.  Через секунду послышался щелчок и глубокий выдох. Табачный дым, добравшись до очередного отрывистого вдоха, снизил чувствительность, и Шейну стало немного комфортнее. — Любите искусство? — взгляд заскользил дальше. По всем доступным поверхностям с разными предметами декора. Столетняя китайская ваза, статуэтка бронзового медведя… Но Холландеру не особенно интересно. Просто вопрос, чтобы заполнить пустоту. Вроде так принято в обществе. Его глаза на несколько секунд остановились на рабочем столе Розанова. Идеальная, даже выверенная расположенность предметов. Шейн почувствовал внутреннее мурчащее удовлетворение. — Милле. Люблю прерафаэлитов. Бунтовщики, — на очередном выдохе ответил Розанов, нагибаясь чуть вперёд, щелчком стряхивая пепел в хрустальную пепельницу на стоящем между ними столике. — А искусство… Да. Освобождает. — Напоминает вас. Только старше, — вернувшись на миг к мальчишке, Шейн повернулся, и его взгляд устремился поверх Ильи. На ещё одну картину. Сливающуюся фоном с окружением. Сатурн, пожирающий своё дитя. Холландер сглотнул. — Может, это я и есть…  — В чём же?  — Источник жизни и смерти. Такой же, как и вы, — из Шейна вырвался едкий смешок при этих словах, — вас чуть не убили и поэтому направили ко мне…  — Вы, конечно, несколько раз помогли нашему отделу… Но всё равно не понимаю. Почему…  — Потому что я лучший и потому что вас всё-таки не убили, — Холландер уловил ухмылку, и это отразилось раздражением на его дрогнувших губах. — Это моя работа… Здесь нет ничего привлекательного. — Смерть для вас непривлекательна?  Вопрос был не вопросом.  Симулякр.  Заставивший Шейна неспешно опустить взгляд. В нём неожиданно зашевелилось что-то незнакомое, висцеральное, пробирающимся от живота к бёдрам ощутимым жаром каминного всполоха.  Встречный взгляд утонул в полумгле и подался ближе, становясь пристальней в развевающейся серой дымке.  Движение было гибким, устойчивым и естественным. На лице, которое обычно встречаешь в современных пантеонах, читалась неподдельная потребность.  — В рамках моей… — голос отдался хрипотце, когда пальцы впились в подлокотник. — Я не про ваши должностные обязанности, Шейн, — Розанов потушил бычок о прозрачное дно и плавно откинулся, поправив рукава чёрного пиджака, — мне прекрасно известно о вашем… — Илья сделал секундную паузу, — звероловстве. — Сложное слово, не так ли? — бровь Холландера немного вздрогнула. Но Розанов только усмехнулся, не скрывая своего довольства. Кончик его лакированного ботинка едва колебнулся. Он прекрасно понял, что Шейн не имеет в виду акцент.  — Почему смерть должна привлекать меня? — Шейна поддело такое откровенное молчание.  Розанов начинал вызывать неприятный интерес. Затрагивать чувственную сенсорику. Привычное действо, непривычное проявление.  — Регрессия? — уголок рта Ильи приподнялся, а по белку отразились золотистые всполохи.  Холландер не ответил.  Ему это было и не нужно.  Каких-то пятнадцать минут первого сеанса, на который с угрозой долгого отпуска его отправил Хейден, и он уже лежал на секционном столе. В моменте, наблюдая, как тень, растущая за спиной доктора Розанова, открывала видимость.  От этого нещадно пересыхало в горле и разгоняло кровь до её же привкуса во рту.  Шейн старался оставлять свои наблюдения на работе. Его мозг должен был делать перерыв, но тут…  В Илье находилось что-то.  Блуждало и высматривало. Не его светлыми глазами, похожими на глубинную зернисто-кристаллическую породу, а чем-то иным, но знакомым тянущим ощущением в мышцах.  Холландер не поддался своим инстинктам. Потому что, уловив, ему захотелось, чтобы доктор Розанов показал ему свои.  И это стало волнующим откровением, к которому Шейн не был готов. От которого он даже не смог отшатнуться, а наоборот, сделать шаг к неизвестности. — Вас считают фарфоровой чашечкой… — продолжил Илья. Его лицо обратилось неожиданной серьёзностью, выразив острые европейские скулы. Он внимательно осматривал Шейна. — Один взмах и вы разобьётесь…  Холландер задержал вдох: — А кем… Считаете меня вы?  — Уруси… — улыбнулся Илья.  Шейн не сдержал ответ, расслабляя пальцы. — Первое знакомство определяет дальнейшие цели, — рука Холландера легла на ручку двери, когда Розанов проводил его до выхода из кабинета. — Вы вернётесь?  Шейн прикрыл трепещущие веки, ощутив на тонкой коже мерный, впитывающий запах его тела вдох. Он так же несдержанно вдохнул, оставив на корне языка дымный, стекающий по горлу аромат, переступив порог.  Ему не нужно было отвечать.  Дверь мягко закрылась, вернув Холландера в этот неприспособленный к нему мир. Он посмотрел в сторону выхода и прикусил до боли губу.  Тем самым стирая первую мысль, что Хейдену следовало бы проверить ещё раз лицензию доктора Розанова.  *** Войдя в дом, Холландер аккуратно кладёт ключи на тумбочку у входной двери. Из темноты помещения его тут же встречает десяток светящихся глаз. Не обращая внимания на приветственное хоровое «мяу», Шейн, разувшись и сняв с себя куртку и душащий свитер, идёт на небольшую кухню, обогнув диван.  Включив светильник, он достаёт из шкафчика стакан, наливает холодную воду из-под крана и выпивает налитое залпом. Дыхания не хватает, но это даёт ему заземлиться. Упираясь лбом в соседнюю закрытую дверцу, он наполняет лёгкие воздухом.  Грубо и болезненно.  — Ничто человеческое нам не чуждо, — говорит он вслух, но это его не успокаивает.  Напротив.  Делает только хуже, заставляя возвращаться к кружащим голову мыслям.  Он так долго скрывает от самого себя правду, отчего начинает верить в свою ложь.  Верить, что Розанов не причастен ко всем этим убийствам.  Верить, что не начал догадываться, когда видит на первом месте преступления картину Магритта, а на четвёртом — гравюру Гумберта…  «Бунтовщики» Верить, что может не он сам же и подтолкнул Илью к этому из-за постоянных разговоров об убийствах и совместного составления портретов…  «— Смерть для вас непривлекательна?» Верить, что он не беспокоится о человеке, который его… интересует. И верить, что если он спросит прямо, Розанов ответит ему тем же. И надеяться, что он глубоко ошибается и всё это просто совпадение. Что ему не придётся звонить Хейдену и признаваться в таком долгом и самому непонятном молчании. — Чёрт, — окончательно теряя и так еле осязаемую нить между ложью и правдой, горько сглотнув и отпрянув, Шейн, поставив стакан в раковину, возвращается ко входу.  Достав телефон из кармана висящей куртки, он нажимает нужный номер, но… Нет.  Лучше сообщение.  Быстро набрав «сегодня. в семь. надо поговорить», кладя телефон рядом с ключами, Холландер тут же отправляется на диван.  Он чувствует, как вымотан. Бессонная ночь мутит пространство, когда он ложится. Стоящие на столике электронные часы показывают, что до встречи с Розановым ещё восемь часов и двадцать четыре минуты. Надо постараться поспать.  Но сон так и не приходит.  Не помогают ни мягкая подушка, ни тёплый плед, ни лежащие по всему периметру мурчащие коты. Холландер с закрытыми глазами продолжает поглаживать находящегося под боком Уинстона, но не выдерживает и присаживается. Чёрный экран телевизора, висящий на стене, сам не помнящий, когда последний раз он хоть что-то показывал, кажется решением. Шейн суёт руку под столик, где находится скрытая полка, и достаёт покрытый пылью пульт. Он сидит и смотрит около пяти минут какой-то скучный хоккейный матч.  Нет.  Экран гаснет.  Не собираясь сдаваться, Холландер ложится обратно и смотрит на зелёные цифры. Двенадцать двадцать один так и не двигаются с места. Словно время застывает, застревает секундами в пространстве. От этого соединяющиеся матричные индикаторы расплываются, становятся менее яркими. Чёрный дисплей плывёт, растекаясь на деревянной поверхности, капает на пол. Заполняющееся пространство вязкой липкой жидкостью касается свисающей с дивана руки, пробирается выше. Поднимаясь, охватывает тело, расползается по всему телу и разуму. И, не давая вдохнуть, погружает в себя. Шейн оборачивается, выпуская пар изо рта. Его пробирает мелкая дрожь. Белый снег ложится на тёмную землю, образовывая слепящий свет отражениями наслоившихся друг на друга снежинок. Сзади слышится тяжёлое дыхание, такой же шаг и запах мокрой шерсти. Холландер стоит на месте. Его одолевает первобытный страх, сводящий всё тело.  По сторонам колышется лес. Непроходимый.  Дикий.  Стоит тишина, только разрезаемая двумя веяниями страха и силы. Большой зверь подходит ближе. Становится рядом.  Шейн поворачивает взгляд.  Медведь.  Бурый.  Исполинский.  Со светлыми радужками.  Смотрит в подступающую к ним темноту.  У Холландера появляется желание прикоснуться. И он касается. Шерсть влажная. Рука отдёргивается, когда пальцы окрашиваются в густую и практически чёрную кровь. Холландер кривится в ужасе. Отступает. А зверь, скалясь, поворачивает к нему взгляд…  Неприятный писк вырывает Шейна резко, отчего он подскакивает.  Пять часов.  Таблетки.  Хлопнув взмокшей ладонью по кнопке, писк умолкает. Чувствуя, как его потряхивает и по спине ручьями льётся ледяной пот, Холландер встаёт и направляется на кухню. Он достаёт покрытый каплями стакан из шкафчика, на секунду хмурится, но наливает воду. Собрав нужную горсть таблеток, он запивает и, прокашлявшись, идёт в ванну.  От горячего потока ему становится свободнее. Несколько минут он ни о чём не думает. Только выполняет нужные действия: выключает кран, выходит, вытирается, направляется в комнату, достаёт вещи, одевается. Смотрит на своё отражение. Бледное лицо. Слишком яркие веснушки под раскосыми сонными глазами. Шейн только дёргает головой и возвращается на кухню. Раскладывает еду по мискам, меняет воду, идёт к выходу, берёт телефон, ключи и выходит. Дорога не занимает долгое время. И весь этот промежуток Шейн сосредоточен только на своём дыхании. Которое немного учащается, когда он заворачивает на подъездную дорожку рядом с большим частным домом. Его, как и всегда, пускают без вопросов на огороженную территорию, как и после того, когда он стучится в массивную дверь. Встречающий кивает, приглашает войти. Шейна тут же оглушает. Не гул голосов в доме, а запах. Лилии. Его взгляд тут же мечется и замечает несколько ваз в прихожей с распущенными белыми цветами в зелёной листве. От этого начинает ужасно свербеть в горле, а в голове пульсировать находящейся до этого на периферии болью. Холландер разворачивается, чтобы выйти, но он не успевает прикоснуться к ручке. — У вас паническая атака, Шейн? — знакомый голос касается томным обволакивающим шлейфом, принося с собой благоухание натурального мускуса с тяжёлой анималистической нотой. Асфиксийный аромат цветов смешивается и отступает на задний план. Уголок рта Холландера дёргается, когда вдох останавливается посередине, заставляя кадык замереть. Он протяжно сглатывает остающееся в вязкой слюне амбре агрессивных специй и дыма. Свирепое. Притягательное. Заманивающее не подозревающую жертву. Приподняв голову, Шейн не спешит оборачиваться. Но когда исходящее побуждение начинает приближаться, он всё же поворачивается к Розанову. Взгляд сразу же соскальзывает с распаляющего лица на изящные пальцы, сжимающие тонкую ножку бокала, наполненного красным вином. — Давайте не будем заниматься психоанализом вне вашего кабинета, — Холландер поправляет волосы, смотря на тёмно-бордовую жидкость, напоминающую кровь. — У вас сегодня очередной званый ужин? — Сатурналии, — отвечает Илья и делает неспешный глоток, прикрывая веки. А Холландер смотрит, как плавно опускается его кадык. — Разве отмечают не в декабре? — Шейн глубоко вдыхает, но какофония скопившихся вокруг них ароматов только прижимает его спиной к двери. — Ваши познания, Шейн, — Илья, продолжая держать дистанцию, приоткрывает глаза и плотнее пригвождает взглядом Холландера. — Вызывают во мне ещё больший аппетит… — его губы оборачиваются наступательной усмешкой. Шейн приоткрывает рот. Слова ворочаются на непослушном языке. Розанов, не скрывая, смакует. Но Холландер, хоть и с усилием, берёт ситуацию под контроль. — Сегодняшнее дело… — Да. Я слышал. Вы хотели поговорить. Так совпало, что у меня гости. Присоединитесь? — Илья чуть взмахивает золотистыми кудрями в сторону комнаты, откуда доносится шум. Для Холландера это не вопрос. Даже не выбор. — А потом пообщаемся… Шейн, оттолкнувшись, направляется следом за фигурой, облаченной в элегантный тёмно-синий костюм. Его взгляд практически не отрывается от широкой спины, обтянутой дорогой тканью. Дом Ильи отражает все его предпочтения, создавая видимость непринужденной роскоши. Но только видимость. Мимикрия. Шейн замечает это не впервые. Единственное настоящее — затесавшаяся бордовая роза в одной из ваз с белоснежной агонией. Холландер проходит следом к длинному сервированному столу, и Илья указывает ему на пустующий стул. Все остальные уже заняты разношерстными гостями, о чём-то беседующими и замолкающими, когда Розанов занимает своё почётное место. Напротив Шейна. Последний оглядывает белые фарфоровые тарелки, блестящие от света горящих свечей приборы и стоящий возле него наполненный белым вином бокал. Запах лилий так и отягощает, не даёт сосредоточиться, но Холландер цепляется за начинающееся торжество. Абстракцию. Представление. Бутафорию. Блондин, облачённый в чёрный смокинг, сидящий по правую руку от Розанова, поднимает свой бокал и легонько стучит по нему серебряным ножом, привлекая внимание. — И как же сегодня мы отдаём дань нашим богам? — хохочет парень и, поставив свой символ власти, дотрагивается лёгким прикосновением до запястья Розанова. Но последний не обращает внимание. На его лице сияет улыбка. Для присутствующих и жадно поглощающих каждое его движение — это изысканность. Для Шейна, чей взгляд фиксируется на взгляде Ильи — ненасытность. — Сегодня, — Розанов на несколько секунд обводит взглядом смотрящих на него. — Главным блюдом является карпаччо из… «Сердца» — одновременно с Ильёй про себя произносит Шейн. — Свиного. «Человеческого» Люди аплодируют, и Розанов с нескрываемым удовольствием принимает эту фальшь, искрящуюся с восторженных гримас. Но он всё равно отдаёт большее предпочтение сидящему напротив. Уголок рта Холландера дёргается. Нарастающий дискомфорт так и заставляет отвести глаза, но он этого не делает. Розанов знает. Прекрасно знает. И вся эта фантасмагория… Дым и зеркала? Сейчас Холландеру даже опасно поддаваться какому-либо анализу. Он не знает, к чему это может привести. Поэтому ему надо оставаться в реальности как можно дольше. Даже если она подступает тошнотой к горлу и встряхивает тело, когда официант заносит блюдо. — Боже! — восклицает одна из женщин. Холландер отцепляется взглядом. — Мистер Розанов! Это превосходно! Как вы создаёте такие шедевры? Илья смеётся. Искренне. Касается кончиками пальцев губ. И так и смотря на Холландера, произносит: — Никаких секретов, моя дорогая. Просто выбираю самое качественное и свежее… Люди снова наполняют помещение смехом. А перед внутренним взором Холландера возникает вскрытая грудная клетка молчащей Офелии. Он порывается сорваться, когда слышит мерзкое чавканье чужих челюстей, обрабатывающих мёртвую плоть. Но Розанов удерживает его на месте. Берёт просвечивающий играющим светом слайс и медленно кладёт его в рот. По изгибам губ сочится масло вперемешку с липким красным соусом, и Илья стирает большим пальцем эти мазки, не оставляя и следа от своего пиршества. Пространство вокруг Шейна пульсирует. Отдаёт волнами по всему телу. Его разум перестает существовать в этот момент. Только Илья. Его взгляд. Инфернальный. Необузданный. Заволоченный первобытным инстинктом. Запахом тлеющих лилий… Ощущая, как рука сама тянется к блюду, Холландер переводит её к бокалу. И, прикрыв веки, осушает его до самого дна. Непривычная доза алкоголя сразу же растекается теплом и немного расслабляет стянувший всё нутро узел. Шейн открывает глаза, но только жалеет об этом. Всё плыло перед глазами неразборчивым охристым пятном. Во рту оставался привкус муската и жажды. Но в мутной голове стало проясняться.  Ужин. Гости…  А сейчас он находился в кабинете и сидел на месте клиента.  Как…  Перед его лицом возникла рука, держащая бокал с золотистым напитком. Он, не раздумывая, взял его, но пить не стал.  — Выпейте, Шейн. Имбирный эль. Вам вроде бы нравился по моей технике приготовления, — Илья отпрянул и оказался на своём месте, кладя ногу на ногу.  Шейн отвёл взгляд от бокала в своих пальцах.  — Ужин, — он нахмурился и посмотрел на Илью, делающего глоток красного вина из своего бокала.  Розанов ухмыльнулся. Но как-то мягко, даже покладисто. — Всё прошло на высокой ноте. Гости остались довольными. Это и главное. А мы с вами должны были обсудить…  — Да, — Холландер мотнул головой, всё ещё оплетаемой образами неоднозначного вечера. Ярким горением свечей. Красного соуса на… — Дело…  — Мёртвая девушка. «Канадская кукша» вырезал её сердце. И представил всё как картину Милле, — проговорил Илья, без запинки, ставя на столик пустой бокал и выуживая из лежащей пачки тонкую сигарету. — И…  — Скажите, Илья, чем отличается свиное сердце от человеческого? — не вытерпев, Шейн, перебив Розанова, пригубил напиток.  Сладость тут же расползлась по языку, немного пощипывая своей пряностью. Раскрывая вкус свежей крови.  — Человеческое — разум, но более пикантное. Особо, когда его насыщает страх… — не без иронии ответил Розанов и прикурил, выдохнув над собой облачко дыма. — Вы гоняетесь за убийцей уже полгода. Практически устоявшийся роман… Что-то было иначе в этот раз?  Холландер не сдержал улыбки и сглотнул металлический оттенок. Илья уже не скрывался, говорил прямо.  Знал, что Шейн останется, чтобы услышать полное признание.  Поэтому Холландер понимал: хочешь откровение — стань откровением. Даже несмотря на то, что так долго накрывающая его разум иллюзия вонзилась сломанным ребром в лёгкие. От последнего, Холландер ощутил невыносимую духоту, стискивающую грудь.  Он поставил бокал, встал и стянул с себя куртку. Илья не отрывал от него взгляда, улавливая каждое движение.  Положив куртку на мягкий подлокотник, Шейн, не в силах оставаться на месте из-за ломающей боли, неторопливо побрёл по кабинету. Хоть и дышать стало проще, но отягощающее лицезрение Ильи так и не давало вздохнуть полностью. — Он ошибся…  — В чём?  — В своей человечности… — Холландер остановился у рабочего стола и слегка обернулся. Розанов смотрел на Шейна так, словно ему дали пощёчину. Холландер заметил впервые, как лицо его доктора странно дёрнулось. И это заставило его осклабиться.  Несколько секунд они продолжали смотреть друг на друга, словно ожидая, кто нападёт первым.  — И в чём же… — но Илья только хмыкнул и сделал очередную затяжку, — конкретно?  Холландер прикусил губу, отвернувшись, смотря на языки пламени, облизывающие белый кирпич.  Розанов хотел услышать это от него. Насладиться каждым словом сполна. Почувствовать чужой вкус своего представления.  — Подал своё сердце…  — Кому?  — Мне, — протянул Шейн, опустив голову, ощутив нахлынувшее волнение.  Это было очередным признанием, выбивающим почву, и от этого его взгляд начал изучать деревянную поверхность. На углу в небольшом хаосе лежали листы, карандаши и скальпель. Пальцы Шейна потянулись к изображению на плотной белой бумаге.  Наброски.  Розанов периодически рисовал, говоря, что это даёт ему расслабиться, отключиться от сессий…  Коснувшись распустившихся грифельных роз и лилий по теням воды, Холландер почувствовал слишком явный удар сердца… — И о чём вы подумали, когда увидели? — приближающийся голос заставил моргнуть и положить лист обратно.  — Любовь? — в ответ послышался смех. Шейн повернулся, а Розанов, неспешно идущий к нему, отрицательно мотнул головой. — Для него слишком… примитивно?  — Homo sum, humani nihil a me alienum puto, — приподняв голову и смотря из-под опущенных век, произнёс Илья. — Но… Да. Примитивно. Тут вы ошиблись…  — Ошибся? — Холландер неподдельно удивился. Всё же было настолько прозрачно. Он отрывисто вздохнул, посмотрев на пожирающий поленья огонь. — Но… Слова остались натугой в горле.  Илья подошёл к нему вплотную.  Как хищник, отвлёкший, чтобы подловить момент.  Шейн опустил веки, и всё внутри вздрогнуло, когда Розанов положил руку на плотную ткань фланелевой рубашки. Его пальцы, коснувшиеся под сердцем, направились вверх. Холландер, не сдержавшись, коротко вдохнул и приподнял взгляд. Веки Розанова были опущены. Он был сосредоточен на каждом движение. Холландер вжался в край стола, только и ощущая, как неистово забилось под тёплой ладонью и как исходящие запахи от Розанова кружили голову.  Он пах чистотой.  Лилиями. Кровью. И смертью… — Потому что есть что-то большое… Иное проявление… — шёпот Ильи коснулся губ, дав сфокусироваться на своих.  Влажных, отдающих горячим дыханием.  — И что… — еле выдавил Шейн, и рука Розанова оказалась на его горле. Сердце, находящееся на грани, застучало там же.  Холландер знал: одно мгновение, и он может погрузиться во тьму.  Но только тьма надавила и уложила его на стол из красного дерева.  Шейну следовало встать и хотя бы уйти. Дать хоть какое-либо сопротивление.  Но он не мог…  И признаваясь самому себе… Не хотел.  Розанов, словно яд, просачивался через его существо, охватывал внутренние органы, не давал пошевелиться. Знал все точки, на которые надо нажать.  Чтобы даже тот, кто держал его на прицеле, повернул этот прицел на себя.  На плывущем потолке плясали отсветы огня. Холландера поглотил собственный вдох, ощутив, как напористая рука уже интенсивнее пробиралась по его оголённой раскрытой коже. Розанову ничего не стоило раздеть податливое тело, которое, не скрывая, желало этого.  И очень давно. Каждое приласкание отдавалось болезненными электрическими разрядами, пока рука не коснулась подрагивающего живота, неспешно переходя ниже.  Шейна пробрало подстрекательство смерти. — Преклонение… — голос Ильи вплёлся в пленённый разум, погружая его в свои глубины.  Где-то в отдалении от них ещё проблескивали какие-то априорные принципы, но тьма победила… Победила в тот момент, когда Илья опустился на колени, быстрым движением согнул ноги Шейна и, притянув к себе, обвёл языком сочащуюся предэякулятом головку. Холландер дёрнулся, но хватка Розанова, впивающаяся пальцами в бёдра, была несокрушима. И Шейн только и смог, как вцепиться в края стола и выгнуться.  Тело охватил огонь, а взгляд забрала мерцающая мгла. В лёгкие пробрался фантомный запах жженной плоти, отчего тонкая струйка слюны побежала из приоткрытого рта.  Холландер позволил стону сорваться, когда принимающий Илья взял его до основания в отдающее судорогами горло.  Шейн повернул взгляд, подёрнувшийся выступившими слезами от сжигающего дотла вожделения. На него смотрели глазницы изуродованные пустотой, из-за плотной, обмотанной вокруг головы ткани.  Он обвёл кончиками пальцев выступающую линию челюсти. По тонким, скручивающимся в завитки линиям, потекла кровь и Шейн принял её, обводя языком каждый излом.  Бёдра начали наливаться свинцом, сердце ускорилось, как и поступающие жадные до алчности движения, и Холландер, откровенно поскуливая, узнал жёсткость золотистых кудрей.  Илья остановился, когда Шейн почти подошёл к черте, оказавшись возле его искусанных губ.  Их взгляды встретились.  Розанов дышал отрывисто, оставляя кроткие ожоги на каждой веснушке. Холландер, не руководящий своим телом, находящимся в мучительном томлении, продирался разумом сквозь смотрящую на него тьму. Но нависающая над ними звериная тень только и сжимала его бёдра вокруг талии коленопреклонного.  — О чём вы думаете, Шейн..? — в рот проникла спирающее дыхание дымка. Холландер вдохнул её и устремился в стекающую по его щекам мглу.  — Заклание, — неслышно ответил Шейн. Его остановившийся пульс пробрало спазмом, как только пальцы Ильи обхватили пульсирующий требованием член.  Одно движение — и Холландер получает Розанова через влажную кожу. Там, где истерично бьётся сонная артерия. Его губы касаются её, и после натягивания крайней плоти они впиваются до синеватых кровоподтеков.  Рядом с ухом раздался приглушённый грудной медвежий рык и Илья отдал последнюю дань.  Шейн лежал на сервированном столе, окруженный горящими по периметру свечами, плачущими воском на белую скатерть. Его глаза закатились, когда в лёгкие проник запах распускающихся лилий, и помрачение остановилось на картине, где бог земледелия пожирал своё дитя.  Оргазм коснулся лежащего в открытых ладонях сердца и бог снизошёл, поглощая вязкую белёсую плоть. — О чём вы думаете, Шейн? — вторит сочащееся с губ исступление, принимая собой расширение зрачков карих глаз. Дегустируя каждое строение слов, Холландер ответил, смотря в глаза чужеродной отбрасывающейся тени: — Как… я… убиваю… вас… — Истинная песнь Офелии, — вкусы собственной материи проникли неутомимым голодом в рот. Сплетая в тягучем нектаре насыщенную сладость, гнилость и чистоту.  Мышцы, перегоняющие стылую кровь, соединились в едином сакральном ритме, и Шейн, наконец, ощутил, как навязчивая жажда отступила. Это было похоже на кошмар, из которого выдернул оглушительный писк электронных часов. Состояние напоминало ужасное похмелье, которое Шейн не испытывал очень давно из-за приёма ещё более тошнотворных лекарств.  Действительность стала несколько проясняться, как только за ним закрылась тихим щелчком дверь, и он оказался в светлом коридоре.  Шум в ушах и голове заставили его опереться на стену.  Он и Розанов…  Он и серийный убийца.  И, как оказалось, ещё и каннибал…  Он и его психотерапевт… Что вообще произошло?  И как Шейн мог допустить подобное?  Его словно одурманили.  Ввели в заблуждение.  И оставшиеся ощущения в теле только подтверждали, что Холландер пошёл на это добровольно. Он сам захотел и сам позволил.  Это буквально сводило с ума.  Илья сводил его с ума.  Осознавая, что сейчас ему лучше убраться подальше, Шейн отпрянул и, немного покачиваясь, побрёл к выходу.  Свежий воздух не облегчил, но яростнее подтолкнул к машине. Забравшись внутрь, Холландер уже более сосредоточенным взглядом посмотрел на горящие окна большого частного дома. Он сглотнул застоявшийся запах лилий. Инстинкт на мгновение занял своё место, давая ещё расслабленному и уступчивому сознанию встряхнуть все сенсоры и прийти к истине.  Шейн сделает всё, чтобы поймать Илью Розанова.  Даже если его сердце уже заняло сердце Офелии.