Пятьдесят оттенков зависимости

Ля, жизнь — такая переоценённая хуета. (с)

      За окном моросит дождь, свет в зале приглушённый, а на фоне работает телевизор, по которому транслируют никому неинтересные новости, он нужен чисто для того, чтобы заполнить тишину. Это практически вечерняя интимная атмосфера.        Могла бы быть, если бы на диване рядом с Вакасой не откисал бы Такеоми; если бы Такеоми проводил с ним время не по остаточному принципу, просто потому что больше не с кем; если бы Такеоми кидал бы на него не многозначительные, но хотя бы неоднозначные взгляды; если бы Такеоми старался сблизиться с ним не только как с другом, который составит ему компанию, чтобы выпить. Так что это тоскливый субботний вечер, в который им обоим нехуй делать, кроме того, как запивать ещё одну прошедшую неделю пивом.        Акаши берёт в руки первую бутылку и открывает её с характерным щелчком. Что-то в этом звуке заставляет Имауши включиться:       — Оми, ты говнюк.       — Вака, ты нихуя не умеешь поддерживать. Я тебя выпить позвал вместе, а не чтобы ты мне очевидные вещи рассказывал.       Такеоми чмокается своей бутылкой пива о бутылку Вакасы и делает несколько глотков.        Вака недоволен, но не из-за  Такеоми, хотя Такеоми виноват, он во всём всегда у всех виноват. Вака недоволен из-за себя, из-за ситуации, из-за того, что это происходит с ним. А Акаши не видит, не замечает или просто игнорирует.        И, пожалуй, это то самое, что раздражает его больше всего.         — Я долго молчал, и у меня много претензий накопилось к тебе за это время. И раз уж мы вместе будем пить целый вечер, а поговорить нам больше не о чем, то ты будешь слушать мой гундёж о том, какой ты мудак.       — Не помню я, чтобы ты хоть раз молчал, а стоит тебе выпить, так тебя вообще не заткнуть. Бля, лучше бы Шина позвал. Или Бенкея, он хотя бы молчит.       — Чего тогда не позвал?       Вака разваливается на собственном диване, закидывая босые ноги на стол рядом с ящиком пива.        — Потому что у Шина семья, ему некогда со мной бухать. А с Бенкеем у нас нет такого взаимопонимания, как с тобой.        — Как со мной? — Тянет Имауши и подносит свою бутылку к губам. — Так у нас с тобой что, особенные отношения, по-твоему?       Акаши задумчиво трёт подбородок, вспоминая, как они за двадцать лет вместе напивались, вместе тусовались по клубам, вместе бухие дрались с теми, кто много выёбывается, с теми, кто мешает, с теми, кто хочет помочь, и, обязательно, друг с другом, вместе цепляли девчонок, вместе тратили последние бабки на ветер и всякую хуйню, вместе катались на байках по городу и за городом, вместе воспитывали Сенджу, вместе стебались над Харучиё, Манджиро, Шином и друг другом. Хм, а Вакаса так-то мелькал в его жизни не меньше, чем Шиничиро. А в последние годы даже больше.        — По-моему, да.        — И насколько особенные?       Вакаса привычно душит в себе дрожащее от трепета и волнения чудовище. Заткнись, сердце, это же не признание в любви, чтобы так разрываться.        — Ты для меня почти как Шин. Вот настолечко меньше, но только потому, что ты не даёшь мне в долг.        Такеоми сводит большой и указательный пальцы, показывая незначительное расстояние меньше сантиметра.       «Ну», — думает Вакаса. — «Что и требовалось доказать».        На первом месте у Такеоми всегда стоит Шини-чан. Дальше Сенджу и почему-то Харучиё. И только потом, может быть, в нём остается кусочек для Вакасы и прочих npc.        Он делает один долгий большой глоток и запрокидывает голову на спинку дивана.        — Я не слышу благодарностей за то, что я не даю тебе проигрывать твой любимый сценарий лошары и пьянчуги. Каждый мой отказ — это возможность для тебя стать лучшей версией себя. Считай, бесплатный подарок. Тебе вообще в жизни кто столько подарков дарил, м, Оми?        — Пиздец у тебя логика, не докопаешься.        — Вака Мудрый хуйни не скажет. А теперь давай, благодари меня.        — А не пойти бы тебе в задницу, мой просветлённый друг?        Вакаса довольно чмокает губами, смакуя вкус алкоголя на губах и кончике языка. Холодненькое, только из холодоса достали, сладенькое, как он любит, и пахнет как будто хлебушком, сплошное буэно.        Вака открывает рот и начинает нести всякую хуйню вместо того, что хочет сказать на самом деле. С ним всегда так: думает одно, говорит другое, чувствует третье. Наверное, поэтому он остаётся непОнятым, когда, наконец, признаётся в чём-то, раскрывает все карты или пытается быть честным. Ну, не неудачник ли? И чем он в сухом остатке отличаются от Такеоми?       — Ты заебал, Оми. Почему ты такая скотина?  Ты не умеешь ценить чужую доброту, а помощь от друзей принимаешь то ли как должное, то ли с таким видом, будто тебя обоссали. Ты не умеешь благодарить и не умеешь извиняться, хотя, казалось бы, что такого сложного в том, чтобы просто открыть свой рот и выдавить из себя искреннее «спасибо, бро» или чистосердечное «сорян, накосячил, я еблан». Вечно у тебя находятся всякие отговорки, а самая худшая из них — это твоё оправдание тем, какое ты днище. Как будто кому-то станет легче от того, кем ты себя считаешь.  Приятнее было смотреть на твою самодовольную рожу, пока ты был замом в Драконах, тогда ты хотя бы улыбаться умел, а теперь вот это твоё ебало вечно недовольное и разочарованное в жизни, как морда у бездомной псины. Какой год ты уже поминаешь свою жизнь за бутылкой пива или чего покрепче? Страдаешь хуйнёй, разбрасываешься деньгами, которых и так нет, постоянно ворчишь, что вокруг одни бесполезные идиоты и безответсвенные зумеры, когда сам такой же. Ты буквально вручил мне свою сестру, переименовал её в Кавараги и сказал, что скоро заберёшь. Так ведь и не забрал, пиздабол. Харучиё обозвался Санзу и прописался у Сано, а ведь у них и без него лишних ртов целый дом. Считаешь, что это нормально? Оставлять своих младших на своих друзей и съёбывать в закат.  Я знаю, что у тебя были проблемы: ты продал бабкину квартиру, в которой вы жили, лишь бы расплатиться с долгами; убрал из семейного реестра брата и сестру, чтобы до них никто не доёбывался; пропал на целый год и хуй его знает, чем ты там занимался. Может, отрабатывал долги в чёрную, а, может, проматывал деньги от продажи хаты. Но когда ты вернулся, мы все почувствовали, что ты изменился в худшую сторону.        Вака глотает пиво, чтобы смочить горло, и продолжает дальше, изливая душу в потолок:       — Ты нихуя никому не пояснил, что это вообще было. А стоило задать тебе хоть один вопрос, ты во всех красках слал на хуй. На хуй по несколько раз ходил Шини-чан (он туда уже дорожку протоптал), Бенкей, Харучиё, даже я, хотя я ничего не спрашивал. Ну, возможно, мне не стоило стебаться над тобой, но я хотел как-то разрядить атмосферу. Ты тогда ходил таким нервным и так остро реагировал на эту тему, будто она была твоей эрогенной зоной. Твоя угрюмая загадочность бесила, но всё равно была лучше, чем то, что происходит с тобой сейчас.  Мне кажется, что ты постарел и сильно сдал, Оми. У тебя больше нет амбиций, ты ничем и ни на кого не выёбываешься, ты опускаешь руки перед каждой проблемой или сложностью. И красишь виски ты потому, что закрашиваешь седину. Ты превращаешься в унылое говно, как говорят дети, ты скуфеешь, Оми. Но хуже всего то, что я иду по твоим стопам и делаю то же самое. Твоё присутствие плохо на меня влияет: меня уже давно не вставляет мордобой; мне становится скучно от наших разговоров в компании — одна работа, дети (хотя ребёнок есть только у Шини-чана, он такая болтушка), деньги и, мать её, политика; я больше не могу жить на бич-пакетах и каждый раз жду, когда Сенджу приготовит что-то съестное; я постоянно думаю о безопасности, стабильности и привычной рутине; я теперь убираюсь в доме, пыль там протираю, потому что у меня на неё аллергия, блять, никогда не было, а тут появилась; я всё чаще езжу на общественном транспорте вместо моего Сузуки, — это вообще как понимать? — да вся моя повседневность теперь состоит из дом-зал-дом. И знаешь, что? Меня это полностью устраивает.  Не устраиваешь только ты, когда ты рядом. А когда тебя рядом нет, то это меня ещё больше не устраивает. — И добавляет, как бы между прочим (на самом деле прощупывает почву): — У тебя такого не бывает?       Акаши моргает, будто выпал откуда-то из своих взрослых серьёзных и важных мыслей, которые, конечно же, важнее жалоб и рефлексии Вакасы. Ну, и хуй с тобой, пидрила.        — Вака, давай пить.        Такеоми снова чпокает своей бутылкой бутылку Ваки и пьёт, пьёт жадно, пьёт долго, пьёт, чтобы забыться, пьёт, будто хочет, чтобы о нём все забыли, чтобы проблемы исчезли, чтобы люди вокруг исчезли и мир тоже исчез, выключился бы как телевизор. Без звуков. Без картинок. Без мыслей. Сплошная пустота и в этой пустоте свобода, тишина, покой и истинное счастье. Просветление, мать его.        Такеоми тоже своего рода философ и Учитель. Может научить, как проебать свою жизнь без СМС и регистрации! Он в этом не проёбщик-дилетант и не проёбщик-любитель, а настоящий профи-проёбщик со стажем и богатым опытом.        — Такеоми, вот так ты и отталкиваешь людей вокруг себя. Я тебе исповедался, а ты мне как будто в душу плюнул, атеист ебаный. Мы же тут устраиваем разговоры по душам под пивко, так что теперь твоя очередь откровений. Я готов тебе даже платочки подавать при необходимости.       Акаши пихнул его локтем.        — Вака, не играй в Шиничиро, тебе это не идёт. Я люблю тебя за твою безучастность. На самом деле тебе же плевать на меня, и именно поэтому я могу расслабиться рядом с тобой. Потому что ты ничего от меня не ждёшь, ничего не требуешь, не ставишь никаких ультиматумов, не даёшь мне никаких шансов и никаких советов. Я очень ценю твоё присутствие, ведь только благодаря нашему взаимодействию я хоть как-то держусь за эту жизнь. Так что я пью за тебя.        Он снова опрокидывает бутылку и пьёт до дна. В похуизме Ваки Акаши легко может забыться, приняв его за что-то большее, за полуживую надежду на то, что даже в таком дерьмовом состоянии есть кто-то, кто его принимает, кто не лезет и не пытается его исправить. Кто просто может быть рядом, чтобы разбавить гнетущее одиночество Такеоми. Он по-настоящему благодарен Ваке за то, что Вака убивает своё время вместе с ним. А ещё за то, что рядом с Имауши очень легко обманываться.        Вакаса замирает и смотрит в пространство перед собой, хотя на самом деле куда-то внутрь себя.        Чего-чего?       Плевать?        Кому?        Ему?        На Такеоми?        Он бы рассмеялся, если бы это сказал кто-то другой, кто-то, кто не Такеоми. Потому что (Вака ни единой душе об этом не скажет, но) Имауши ходил в бар только, чтобы увидеть Такеоми;        пьяный дрался с незнакомцами, потому что защищал дерущегося Такеоми;       катался (вернее, еле тащился) по ночному Токио на байках, потому что это помогало Такеоми проветрить голову;       соглашался играть в покер, потому что только тогда у Такеоми загорались глаза, и он выглядел почти как раньше, он был почти что живым;       присматривал за Сенджу, потому что она важна Такеоми и потому что она по-настоящему любит Такеоми;       знакомился с девушками в клубе, потому что это сближало его с Такеоми и им было о чём поговорить;       просыпался с жужжащим роем мыслей о Такеоми и засыпал с ним же, чтобы даже, блять, во сне видеть его морду.       И Ваке совершенно точно не похуй на Такеоми. Настолько не похуй, что это просто пиздец, а этот чмошник ему в лицо несёт откровенную чушь.        Это смешит. Это раздражает. Это причиняет боль.        Вакаса молча делает один короткий глоток и спокойно говорит:       — Мне не всё равно, Оми.        — Мгм? Хочешь сказать, что ты считаешь меня близким другом?        — Считаю, что я неприлично долго с тобой заигрываю, и что ты уже давно должен стать моей сучкой.        Такеоми встречается с его взглядом. Вака смотрит на него в ответ, невозмутимо делая ещё глоток.        Они оба не показывают эмоций на публике: Вакаса не особо экспрессивный сам по себе, Такеоми тоже умеет сидеть с лицом лица, но он более несдержанный. Имауши мечтал его смутить: часто шутил пошлые шутки, провоцировал, влезал в его пространство, касался его в разных местах, делал неуместные комплименты, эротично облизывал перед ним мороженое или данго, рассматривал его обнажённое тело в бане, — но всё бестолку. Такеоми игнорировал, Такеоми раздражался, Такеоми хмыкал, Такеоми смеялся, Такеоми удивлялся, но не смущался.       Вот, Шини-чан легко краснел и чувствовал себя неловко, особенно рядом с девушками. А Оми смотрел так, будто всё в жизни уже попробовал и стесняться ему нечего. Иногда смотрел долго, не отрывая взгляда и не моргая, и Вака мечтал о том, чтобы Оми раздевал его в своих мыслях, и сам возбуждался от этого, словно подросток. Но стоило только спросить, о чём он думал, так засмотревшись на его губы, как Такеоми возвращался откуда-то издалека и выглядел при этом ещё более унылым, чем обычно.        Акаши думал о сестре, о брате, о своём пьянстве, о деньгах, о кредитках, о том, у кого взять в долг, о том, как он устал, о том, как его авторитет Бога Войны больше не работает, и о том, как ему хочется от этого всего отвлечься, сбежать, пропасть без вести,        но не о Вакасе.        О Вакасе ему некогда думать.       А Вакаса ни о чём не может думать, кроме Такеоми. И чёрт его знает, почему.        — Я принадлежу Шину, — хмыкает, наконец, Оми, думая, что Вака шутит.        А он не шутит. И от случайной шутки про Шини-чана ему совсем не смешно. Потому что мужчина не хочет делить Такеоми. У Акаши были женщины, но все они одноразовые и безымянные, никому из них он не принадлежал и ни одна из них не принадлежала ему. А Шиничиро нужен Оми, и Оми тоже нужен Шиничиро. Вакаса против, он не согласен, он недоволен таким раскладом.        Шини-чан тут, Шини-чан там, везде Шини-чан, даже если его здесь нет, даже если он сейчас не к месту, даже если он между ними третий лишний. Его слишком много, они все слишком много о нём думают, слишком привязаны к нему, слишком полагаются на него, слишком надеятся на его помощь и участие, слишком переживают о его мнении, слишком очарованы его харизмой и его простодушием, это всё слишком для Вакасы.        Имауши нравится Сано: он славный малый, весёлый, добрый, понимающий, искренний, заслуживающий уважения, смелый, настоящий мужик, готовый в лепёшку расшибиться, лишь бы помочь. Но отступать перед ним, когда у него в руках было то, что Вака так хотел получить себе? Только через его труп. Он будет грызться, будет рвать когтями, будет изворачиваться мыслимым и немыслимым способом, будет рычать и показывать клыки, лишь бы дотронуться.        Ц-ц-ц, Оми, иди сюда, прямиком в пасть к Ваке.        — А если я заберу тебя?        — Тебе оно надо? — Он приподнимает рассечённую шрамом бровь, а потом усмехается. — Как бы ты не пожалел потом, Вака.        — А мне похуй. Я хочу узнать, каково это, когда ты мой.        Акаши чуть приподнимает уголок губ, и это привлекает внимание Ваки, он смотрит и не может оторваться. Выколоть бы себе глаза, чтобы прекратить это, но Вакаса знает, что не поможет. Поможет только чудо.        — И что ты собираешься со мной делать? Посадишь меня на поводок и наденешь намордник, чтобы я не пил? Предупреждаю: я кусаюсь, люблю жрать всякий мусор, валяться в говне, много лаю, а ещё я непривитый и совершенно не обучен командам.        — Я могу быть строгим хозяином, — Вака облизывает губы, глядя на открывающийся рот Такеоми, который так и хочется заткнуть. Собой. — Несложно выдрессировать тебя, чтобы ты на задних лапах ползал и скулил подо мной. Но предпочитаю другие способы.       — Это какие же?       — Например, метод положительного подкрепления.        — Что за хуйня?       — Иди сюда, плохой мальчик, я покажу.        Вакаса не думает, хотя ему не помешало бы хорошенько подумать над своим поведением.        Вместо этого Вакаса кладёт руку на затылок Такеоми, наклоняет его к себе и целует в губы. Это долгий глубокий и настойчивый поцелуй, в котором Вака изучает губы и рот Акаши, двигаясь языком вперёд и назад. Чем больше он целует, тем сильнее становится его зависимость, его влечение, его чувства к Оми. С одной стороны, он хочет прекратить, остановить планету и сойти на этой остановке, чтобы не доезжать до конечной, потому что в конце будет полный пиздец. С другой стороны, он вляпался в эти чувства уже по самые гланды, ведь чем дальше Вака от Оми, тем сильнее он мечтает об их близости. Вакаса никогда не был жадным, но ему мало, и мысль о том, чтобы оторваться от губ Акаши похожа на безумие.        Такеоми не вырывается, не отвечает, не моргает, не думает, кажется, даже не дышит, глядя на Вакасу.       С влажным звуком мужчина отстраняется, игриво прикусывает нижнюю губу напоследок, с усилием отводит взгляд, а затем прикладывается к своей бутылке. Пей, Вака, пока ты не набросился на него и пока он не занес тебя в чёрный список извращенцев.       Внешне Акаши остаётся спокойным, может, слегка удивлённым, но это только внешне, внутри него ахуй достигает каких-то невероятных вершин.        Вакаса только что, блять, поцеловал его.        Конечно, Вакаса хорошо целуется и выглядит достаточно универсально, чтобы его хотели и женщины и мужчины. Но Такеоми никогда раньше не целовался с мужчинами, даже если в детстве они с Шином часто шутили про гейскую дружбу. Правда, это не значит, что он никогда не хотел этого.        Акаши прочищает горло и выдавливает из себя слова:       — И что это было?       — Ты ведь знаешь, что со мной живёт Сенджу? — Вака уходит от прямого ответа и задаёт свой вопрос, лишь бы оттянуть момент признания.       — Сенджу? — Переспрашивает Такеоми, чувствуя онемение после поцелуя. Онемело у него, походу, всё тело сразу. — Ну и что?       — Я постоянно думаю о том, как вы похожи.        — Чем, блять? — Задаётся вопросом Акаши.       Все вокруг них постоянно говорили об их различиях с Харучиё и Сенджу, нежели о сходствах. Вакаса сам обманывал маленькую Сенджу, что Оми не её брат, что его подбросили или нашли на улице, как бездомную дворнягу. Доводил её и до слёз и до смеха. А Такеоми было несмешно, вообще никак, потому что чувствовать себя чужим в собственной семье дерьмово.       — Не знаю, просто своим ощущением присутствия. Когда она рядом, мне кажется, что ты тоже рядом. Сидишь у меня на коленях, или спишь в моей постели, или ходишь в моих вещах по дому, или дерёшься со мной в зале, или смотришь мне в глаза. Вроде бы она ходит, а кажется, что ты. И я от этой мысли никак отделаться не могу. Так и хочется выебать или въебать по роже.       Такеоми нихуя не понимает. Вака, кажется, тоже.       — Ты хочешь трахнуть Сенджу?       — Придурок, — фыркает Имауши и допивает остатки в своей бутылке. Тянется за новой. — Я хочу трахнуть тебя. Так понятнее?       — Чего, бля?       Вот теперь Такеоми окончательно понимает, что они оба не просто напились, а нажрались в говнище, раз сначала сосутся друг с другом, а теперь Вака хочет потрахаться. Другого объяснения происходящему просто не существует: из всех людей в мире, кто вообще выберет Такеоми в качестве любовника вместо Сенджу?       Ну, не то чтобы Оми настолько ужасен в постели, но между своей задницей и красивой молодой и упругой задницей сестры, он сам выбрал бы сестру. Другое дело, если нужно было бы трахнуть Ваку, но и тут в семье Акаши найдётся достойная замена — у Харучиё уже приличный стаж в ебле, и, возможно, мужчин он тоже пробовал. (Такеоми не хотел об этом даже задумываться.) У него красивое личико, без шрамов, хорошее телосложение, приятный голос, язык, правда, поганый, и характер сучий, но по части секса у него А+.       Так что Вака захотел бы поебаться с ним только если в хлам накидается. Как странно, они выпили всего две бутылки, Вакаса обычно нормально переносит алкоголь и пьёт не хуже него самого. Может, он уже до этого где-то прибухнул?       — Чему ты так удивляешься?        — А тебя самого это ни капли не удивляет? Не заставляет задуматься о чём-нибудь?       Такеоми снова прикладывается к бутылке, чтобы запить свой ахуй и успокоиться.       — Я думал, но так и не смог понять. Может, я влюбился в тебя?       Оми давится, кашляет, разбрызгивает пиво по полу и по себе. Вака смотрит на него скучающим взглядом, не спеша помочь.       — Твои шутки сегодня нихуя не смешные. Давай прекращай.       — Я же сказал тебе с самого начала, я молчал слишком долго, а сегодняшний вечер идеально подходит для душевных разговоров.       Такеоми вытирает губы тыльной стороной ладони и косится на него.        — Вака, ты же не был геем.        — Сам в ахуе. Почему из всех людей ты? Ты, Оми. Не заботливый Шиничиро, не надёжный Бенкей, не лапочка Инупи, а ты, мудила, алкаш и придурок.        У Такеоми дёргается глаз.        — Откуда мне знать? Почему ты вообще предъявляешь мне это? Я как будто виноват в твоей нездоровой увлечённости.        — Ещё как, — соглашается Вака, подтягивая к себе ноги. — Что в тебе вообще есть привлекательного, чтобы я так запал на тебя?       Такеоми задумчиво чешет шею, глядя в потолок. Он всерьёз задумывается об этом? Это же абсурд, какой-то сбой матрицы, выглядит и звучит как его пьяный сон или сумасшедшая мечта. Но, если на один вечер забыть о реальности и представить, что всё это по-настоящему, то, наверное…       — Наверное, мы просто слишком похожи.        Вакаса склоняет голову на бок, рассматривая его красивый профиль. С такого ракурса черты лица Такеоми напоминают черты лица Харучиё: такие же отрывистые линии, зажатые челюсти, острый подбородок, узкие бледные губы, прямой нос, широкие ядовитые глаза. Все Акаши одинаково напряжённые, постоянно, даже когда стараются выглядеть расслабленными: младшие фальшиво улыбаются, старший обманчиво спокоен. Они только с первого взгляда кажутся разными, а как изучишь каждого поближе, так удивляешься, как у всех троих может быть одинаковая тяга на солёненькое, одна и та же реакция при проигрыше и идентичные выражения лиц при раздражении, радости или страхе. Личинки Такеоми, пусть и отличаются окрасом, но всё же выросли по его образу и подобию.        — Разве похожи?        — Мы одинаково любим выпить.        — Это ты любишь выпить, а я составляю тебе компанию.        — Мы любим чернушный юмор и чем хуже, тем смешнее.        — Здесь совпадает, — согласился Вака.        — Нам одинаково похуй на мнение окружающих.       — Мне похуй, а ты притворяешься.       — У нас одинаковые вкусы: мы любим рок-н-рол и метал; нам обоим нравится смотреть сумо; мы оба лучше останемся дома, чем потащимся с Шином чёрт знает куда; у тебя стоит на брюнеток с длинными ногами, у меня тоже; ты не читаешь книги, мне это тоже нахуй не надо; у нас текут слюни от вагю; мы оба предпочитаем прохладную купель в бане вместо горячей; и, конечно же, мы можем часами придумывать пёрлы, как Шину удалось соблазнить свою жену. Мы понимаем друг друга, вот и всё.       — Да ты просто начал подражать мне во времена Драконов, потому что считал меня крутым. Даже круче, чем Шиничиро. Всё повторял за мной: пользовался одеколоном, как у меня, слушал мою музыку, воровал мои привычки и жесты, повторял мой стиль в одежде, шутил мои шутки, даже выражение лица пытался копировать. Сначала это жутко бесило, ты нагло крал мои фичи и считал, что имеешь на это право. Пытался притворяться тем, кем ты не был и кем бы никогда не стал, потому что боялся, что все разглядят твою посредственность. Я мечтал стереть твоё самодовольное выражение лица в те года.        Акаши делает глоток пива и возвращается взглядом к Имауши.       — Значит, сейчас ты злорадствуешь надо мной? Тебя возбуждает то, что пацан, который из себя ничего не представлял и много из себя строил, теперь занимает своё место?       Вака смотрит ему в глаза.        — Никогда не злорадствовал. Вместо этого я узнал тебя получше, и, наверное, проникся к тебе, как Шини-чан.        — Когда, говоришь, это было?       — Когда ты получил этот шрам.        Такеоми невольно касается рукой своей располосованной щеки, скрывая ладонью уродливую полосу. Он ненавидел его раньше и ненавидит сейчас, потому что это напоминание о его слабости, о его ёбнутом отце, о пиздеце в его семье. Их семья была неблагополучной на десять из десяти. Такеоми до сих пор задаётся вопросом, каким чудесным образом его младшие выросли в более или менее приличных людей.        Вакаса помнит тот день лучше, чем хотел бы: бледное, но залитое кровью лицо Такеоми, его распущенные волосы, его рука, зажимающая глаз, испуганный Харучиё, захлёбывающаяся в слезах Сенджу, невероятно злой (Вака никогда его таким не видел) Шиничиро, мужчина с короткими розовыми волосами и розовой щетиной и кухонный нож в его руке с красным от крови лезвием. Им было по пятнадцать, и это было жестоко, неправильно и непростительно.        — Значит, тебе стало жаль меня?       — Хоть ты и выглядишь жалко, но жалости у меня не вызываешь. Ты всё ещё бесишь меня, но теперь тем, какой ты жалкий.        Такеоми фыркает.        — Тебе не нравится, когда я Бог, тебе не нравится, когда я ничтожество. Так как же ты докатился до того, что влюбился в меня?       «Ты же пиздишь мне, — говорят зелёные глаза Такеоми, — а самое главное, что ты пиздишь себе. Я это понимаю, а ты, Вака?»       — Я не считаю, что мы похожи с тобой, — отвечает Вакаса совсем на другой вопрос. — Но, наверное, ты прав, и у нас правда много общего. Нам одинаково дорог Шини-чан. Твои младшие считают меня старшим братом, и хотя Сенджу не говорила об этом, но, оставаясь со мной в детстве на ночь, она всегда ждала тебя. (И я, наверное, вместе с ней.) Мы оба любим соперничество, любим адреналин, любим одиночество сильнее отношений, любим влипать в неприятности, чтобы потом Бенкей или Шини-чан вытаскивали нас оттуда. Мы оба безответственные и ищущие смысл в ком-то или чём-то другом, а не в нас самих. Так что мы подходим друг другу, Оми.        Вака смотрит на ладонь Такеоми, желая взять её в свою, погладить костяшки, почувствовать шершавую сухую кожу и переплести с ним пальцы.        — Так, вот в чём дело? Я пытаюсь найти смысл на дне бутылки, потому что я отвратителен сам себе. А тебе просто слишком скучно наедине с собой? И из-за скуки ты решил приглядеться ко мне? Выбор, конечно, не самый удачный, но не мне судить, я ведь и сам-то постоянно выбираю только худшее. Если хочешь потрахаться, дай мне тогда ещё выпить. Я пока что слишком трезв для таких игр.        Такеоми тянется за следующей бутылкой на столе. Вака решает, что раз уж нырять в омут, то только с головой. Он толкает Акаши в плечо, седлает его колени и хватает за плечи, заглядывая в глаза. Акаши приподнимает брови, но не отталкивает его.        — Считаешь меня кем-то вроде Харучиё? Кто просто любит поебаться со всеми подряд?       — Харучиё мой брат, пусть и гандон, — напоминает Оми. — Я стараюсь принимать его, хотя и не всегда выходит, с его-то дерьмовым характером. Так что я и тебя приму, Вака, с твоими сексуальными экспериментами или без них. Не парься, мы поебёмся и тебя отпустит, уж секс с мужчиной по-пьяни я как-нибудь переживу. Это не самое страшное, что я пробовал в жизни.        Такеоми улыбается кислой улыбкой, и Вака бьёт его снизу вверх в челюсть так, как уже давно хотел въебать.        На, нахуй.        Акаши стонет, прикусывая язык, Имауши тянет его за волосы в новый поцелуй.        И вот это тоже держи, сволота.        Они чувствуют вкус крови, вкус пива на языках и чужое дыхание. Скребутся друг о друга зубами, но не отстраняются. Это даже не поцелуй, а укус зверя, больше напоминающий насилие, чем страсть между голодными любовниками.        Вакаса не понимает, почему Такеоми это делает. Почему он позволяет это делать с собой.        — Обмудок, — шипит он, отрываясь от пьяных губ Такеоми. — Сука. Моральный террорист.        Оми закрывает глаза, расплываясь в улыбке. На его губах кровь похожа на ярко-красную помаду. Вакаса не сдерживается и слизывает её, очень нежно и ласково, будто с извинением за тот удар. Затем обхватывает лицо Такеоми руками и гладит большим пальцем его шрам.        — Тебе это нравится, Оми? Когда тебя бьют, оскорбляют, насилуют, принуждают, ломают? Тебе нравится чувствовать боль, получать наказание за то, какой ты?       — Да, — спокойно соглашается мужчина, не открывая глаз.        — Думаешь, ты этого достоин?       — Ты же сам сказал, что я мудачьё. Я это слышал тысячи тысяч раз от всех вокруг. Что я бандюган, что я неудачник, что я позор семьи, что я мерзкий человек, худший брат, отвратительный мужчина, моральный урод и просто урод. И да, я с этим согласен.        — Ты красивый, — шепчет Вака.        И Оми открывает глаза, глядя на него с недоумением.        Он не понимает, а Вака не может объяснить словами, то, что в нём видит, и то, что к нему чувствует. Мужчина может лишь припомнить те поступки Такеоми, которые ему по-настоящему нравятся, которые его восхищают, цепляют, которые вызывают у него уважение и делают Такеоми человечным в его глазах.        — Ты стараешься. Постоянно наступаешь в одно и то же дерьмо и жёстко тупишь, но ты стараешься быть лучше. Для них обоих. Помнишь, как ты впервые выиграл деньги на ставках и вместо того, чтобы заплатить за аренду, купить еды или отдать в счёт долга, ты купил Сенджу серёжки? Маленькие серебряные гвоздики. А ведь тогда был даже не её день рождения. Ты в курсе, что она до сих пор их носит?  Ты смотришь все её сторис каждый день, постоянно ворчишь и указываешь ей на мелочи, которые можно сделать лучше, потому что хочешь таким неуклюжим образом ей помочь, поддержать её. Ещё у тебя на заставке стоит её аватарка, будто она твоя любимая доченька. А как тебя распирает от гордости каждый раз, когда залетают её рилсы и видео на ютубе? Ты хвастаешься её успехами так, будто они твои собственные. Можно подумать, что ты пытаешься самоутвердиться за её счёт, но ты ни разу не заикнулся о том, что она использовала твои идеи и твои советы.  Или помнишь тот раз, когда у Харучиё случился передоз, и ты на руках отнёс его в реанимацию? Как ты вытащил его из наркозависимости, став при этом козлом отпущения? Он же ненавидит тебя до сих пор и винит в том, что тебя даже не касается. Он не помнит, как ваш батя пиздил тебя, потому что от тебя воняло сигами. Не помнит, как ты носился ночью, пытаясь найти открытую аптеку, потому что он заболел. Не помнит, как ваша бабка выгоняла тебя из дома, потому что ты состоял в банде. Не помнит, как ты пошёл на работу в старших классах, потому что денег не хватало. Не помнит, как ты отказался от универа, потому что их двоих нужно было отправлять в школу, покупать новую одежду и чем-то кормить. Он не знает, что ты реально умный и что ты достоин чего-то большего, чем низкооплачиваемые подработки. Не знает, в какие истерики ты впадал раньше, как бросался на всех с кулаками, как мы втроём пытались тебя успокоить, пока ты ты пытался разъебать себя, потому что не вывозишь всё это дерьмо. Не знает, что ты из-за его зависимости расстался с девушкой, которую по-настоящему любил и которой сделал предложение. Не знает, как много из-за этого ты начал пить. И всё-таки Харучиё во всём винит тебя, а ты позволяешь ему это. Потому что он твой брат и потому что ты его любишь. По-дурацки, ведь ты ему ничего не объясняешь и не пытаешься оправдаться в его глазах. Тебе кажется, что так и нужно, что его чувства оправданы, что ты заслуживаешь эту ненависть.  Ты просто давно сломан. Ты хотел бы быть как Шини-чан, но у тебя это никогда не получалось. Ты ненавидишь себя за то, что случилось с твоей семьёй, за то, что не смог её сберечь, за то, что не защитил их так, как хотел. А потому все эти годы ты пытаешься доказать людям вокруг, что ты настоящая козлина. Но несмотря на твои игры в сукиного сына, Шини-чан любит тебя. И Сенджу. И я. Я люблю тебя, Оми.        Такеоми молчит.        Он не дрожит, у него не текут слёзы, как раньше, он не выглядит злым или расстроенным, он просто пустой. Пустой, как бутылка из-под пива.        Ваке хочется его наполнить чем-то своим, своим теплом, своим присутствием, своей любовью. Напомнить ему о том, что жизнь не кончена, что ему стоит отдохнуть и выдохнуть, перестать корить себя за то, что случилось и за то, что не случилось.        Вакаса мягко целует его шрам сначала на щеке, потом под глазом, дальше в бровь и на лбу. Его пальцы стягивают резинку с волос Акаши, распускают их и касаются кожи головы, приятно её массируя.        Такеоми молчит.        — Я не умею быть в серьёзных отношениях. На меня нельзя положиться, как на Шиничиро. Я мало что знаю о любви между мужчинами. И я не думаю о том, куда это может привести нас обоих и чем оно кончится. Но, послушай меня, Оми, меня достало то, как ты разлагаешься на части; как ходишь по кругу зависимостей от одной к другой; как прожигаешь свою жизнь, не понимая, как наполнить её смыслом. Мне тошно от этого. Ты не должен так жить.        «Какое тебе дело?» — Молча спрашивает он усталыми глазами.       Кому вообще есть дело до Такеоми и его дерьмовой жизни? Младший брат игнорирует его как явление. Младшая сестра избегает, предпочитая жить или с Вакасой, или с подругами, или с Харучиё. Шин пытался, много раз, давал шансы, давал пизды, давал надежду, но Такеоми всё просрал. Такой уж он человек, который не умеет ценить доброту людей вокруг.        А тут Вака со своей любовью. Как всегда непредсказуемый и сам себе на уме.        Вака ему нравится в своей похуистичности, самоуверенности и независимости. Вака одиночка, но он не тонет, в то время как Такеоми идёт ко дну раз за разом. У него судьба такая, быть утопленником.        — У нас есть только одна попытка. Либо ты вылезаешь из депрессии и мы будем вместе, либо остаёшься и мы забудем друг о друге навсегда.        — Мы можем просто остаться друзьями.       — Уже не можем, Оми. Я останавливал себя этим не один раз. Но ты действительно думаешь, что я смогу и дальше смотреть на саморазрушение того, кого люблю?       — Так разлюби.       Вакаса бьёт его ещё раз.        Как у тебя всё просто, Акаши: любовь, она же, блять, как насморк, достаточно высморкаться пару раз и само пройдёт.        Такеоми не сопротивляется, зная, что за дело получает. Чувствует боль и кровь в носу — это приятнее, чем тупая боль в груди, которая паразитирует там уже несколько лет.        — До сегодняшнего дня тебе ничего не мешало игнорировать моё разложение. Просто притворимся, что этого разговора не было и будем вести себя, как обычно.        — А, ну, заткнись, — приказывает Вакаса и сжимает его волосы в кулаке.        Ты тварь дрожащая и права не имеешь решать, что Ваке делать с его любовью. Ты, ублюдок, понятия не имеешь, сколько раз он, Вака, пытался освободится от этого проклятья. За то время, пока Вакаса вынашивал внутри чувства к Такеоми, у него бы уже мог появится и вырасти ребёнок. Если бы всё было так легко, он бы давно уже разобрался сам, без чужих подсказок, капитан Очевидность.        — Хватит притворяться большим мудаком, чем ты есть.        — Да мне похуй на тебя и твои чувства ко мне. Отъебись от меня и иди сюсюкаться с Сенджу.        «Она достойна твоей любви больше, чем я. Ты не понимаешь, на что себя обрекаешь, выбирая отношения со мной. Может ты и согласен, но я — нет».       — Ты неплох в блефе, но я вижу тебя насквозь, Такеоми. Тебя и твою фальшивую игру в благородного джентельмена. Ты просто боишься настоящей близости со своей семьёй, с друзьями, с женщинами, со мной. Боишься не справиться с проблемами, с эмоциями, с самим собой. Боишься, что всё повториться и ты сделаешь только хуже. А потому ты заранее сдаёшься и ведёшь себя, как подонок. Но ты не такой.        Такеоми отвечает, голос у него достаточно безжизненный, но Вака рад хотя бы такой реакции.       — А какой я, по-твоему, Вака? Что ты вообще обо мне знаешь? Что ты можешь понимать?       — Ты ранимый, — Вакаса вытер струйку крови под его носом, продолжая перебирать волосы на его затылке. — Неуверенный в себе трус, дурной человек, пессимистичный зануда, гордец и брюзга. Ты скидываешь с себя ответственность за свою жизнь и свои поступки, пытаешься убежать от реальности, боишься собственных чувств. Ты не показываешь, как тебе больно, не говоришь о том, что у тебя творится внутри, отмахиваешься от чужой заботы, пытаясь справиться сам. Но не справляешься.  Ещё ты прямолинейный, резкий, нетерпеливый, но серьёзный, с потрясающей памятью и подвешенными языком. У тебя нет никаких проблем со счётом, цифрами и логикой, но почему-то ты не применяешь это всё в своей жизни. Я не понимаю твоих намёков и не понимаю тебя, не понимаю Шини-чана, не понимаю Бенкея, вообще никого не понимаю. Но про тебя знаю достаточно, чтобы сказать, что ты сделаешь всё ради того, кого хочешь.        — Так я не хочу тебя.        — Я знаю, когда ты реально не хочешь. Когда ты не хочешь, ты не позволяешь целовать себя, трогать себя, сидеть на себе, затирать о чувствах и о том, что про тебя думают. Сердечко-то у тебя сейчас ёкает ого-го как, несмотря на рожу постную. Всё я знаю. И твои маленькие секретики о том, как тебе одиноко и как ты хочешь быть любимым, тоже знаю. Сам мне об этом распиздел, когда нажрался. А знаешь, что ты ещё тогда сказал мне, Оми?       Такеоми фыркает.        — Понятия не имею, я же пьяным в стельку был. Кто же знал, что ты воспримешь этот пьяный бред так серьёзно.        Вакаса наклоняется к его уху и шепчет так, что у Такеоми замирает сердце. Тон у Вакасы чувственный, властный, сексуальный, пробирающий до костей.       — Ты сказал мне, что был бы рад, будь это я. С тобой рядом. В одной постели, в одном доме и в одной жизни. А теперь возьми свои яйца в кулак и скажи мне это, глядя в глаза. Я нравлюсь тебе, Такеоми?        Такеоми молчит где-то между минутой и бесконечностью. Это раздражает Вакасу, хотя внешне по нему никогда не понять, что он испытывает. Лишь в груди свербит, зудит и давит. Иногда ему хочется задушить Акаши, чтобы избавиться от тех чувств, которые постоянно преследовали его и угрожали его нормальной скучной взрослой жизни. Только, вот, загвоздка в том, что вслед за ним, Имауши точно задушит и самого себя.        — Не молчи. Скажи «нет», и я уйду. Скажи «я не знаю», и я дам тебе время. Скажи «я боюсь», и я приму это. Скажи «ты мне нужен, Вака», и я останусь рядом с тобой. Скажи мне о своих чувствах, о своих страхах, о своих сомнениях, о своих проблемах, о своей боли. Скажи мне, чего ты хочешь, кого ты хочешь и что ты не хочешь. Поделись со мной, расскажи, о чём ты думаешь и что тебе мешает быть нормальным. Скажи уже хоть что-нибудь, Оми.        Они встречаются взглядами.        — Шин всегда говорит, что я приношу с собой дождь, — невпопад отвечает Такеоми, стараясь не смотреть на Ваку.        Но не смотреть не получается, потому что он прямо перед ним, так близко, что ничего другого не видно. Мелочь, а так его много, что не знаешь, куда глаза деть, чтобы не видеть. Не слышать. Не думать о нём.        Не думать о том, что у них может что-то получиться. Не на один раз, не просто перепих по пьяни, не токсичные отношения, не провальные попытки вытащить его из многочисленных запоев, драк и потерянных в азартных играх, ставках и бесполезных лотереях денег. Может, и не хорошее, не счастливое, не романтичное или ванильное, как первая любовь. А что-то нормальное, простое и такое нужное ему и Ваке, им обоим.        — Я люблю дождь, — отвечает Вакаса и гладит пальцем его бровь, рассеченную шрамом напополам.        Что ж, это не ответ на его вопрос, но Вака сегодня достаточно понимающий, и он принимает это. Принимает страх Такеоми раскрыть правду, потому что ему самому сейчас не менее страшно. Страшно проснуться завтра, а Оми не будет рядом, и они никогда больше не увидятся.        «Если ты это сделаешь, я по запаху выслежу тебя, верну и отпизжу до смерти. Не посмотрю даже на Шини-чана, который будет тебя защищать. Его я тоже отпизжу, чтобы не влезал между нами, когда я выясняю с тобой отношения. Если ты не хочешь, скажи мне это, глядя в глаза, а не сбегай, как от чумы. Слышишь, Оми?»       Ногти Имауши предупреждающе царапают загривок Такеоми.        Акаши хочется курить, и он кое-как достаёт из кармана мятую пачку сигарет. Берёт одну губами и жует фильтр, уже чувствуя приятную горечь на языке.        — Когда ты влюбился в меня? — Спрашивает он и достаёт зажигалку.       — Сам догадайся.        Мужчина крутит колёсиком и поджигает сигарету. С удовольствием затягивается и, наконец, глядит Ваке в лицо. Он не скажет, что ему приятно, когда Имауши сидит на нём, когда Такеоми чувствует его тепло, когда слышит его запах одеколона, когда его глаза и губы так близко. Такеоми вообще не из тех людей, кто проявляет инициативу. Первенство он всегда отдаёт кому-то другому, а сам становится на второе место. Потому что не все рождены выделяться, очень много тех, кто просто инертно существует среди таких же серых людей, как и они. Например, Такеоми.        Хотя даже он выделяется: своим цветом глаз, своим шрамом, своим прошлым, своим семейством, своей тягой к проблемам.        — Я же придурок, Вака. Как я догадаюсь? Дай мне подсказку.        — Ты придурок, но не дурак, и никогда им не был. Ты всегда придумывал стратегии в Драконах, ты разработал сценические образы для своих младших, ты хорошо оцениваешь свои силы и умеешь анализировать других людей, обстановку вокруг, цифры и социально-экономическую ситуацию в стране. Так что не прикидывайся дурачком, у тебя это отвратительно получается. Твой ум по твоим глазам видно. Вот, скажи мне что-нибудь умное.        Такеоми задумчиво на него смотрит и снова затягивается сижкой.        — Я давно хотел сказать, что причёска у тебя полное говно.        — Считаешь это остроумным?       — Нет, я серьёзно. Нахуй ты сделал такую отвратительную тонировку? В нашем-то возрасте играться с внешностью подобным образом признак недалёкого ума. — Он прикусывает сигарету зубами, поднимает руку, касается выбритого виска Вакасы и медленно гладит вдоль линии волос подушечками пальцев. — Мне больше нравились твои пушистые белоснежные волосы.        — Потому что я был похож на Сенджу?       — Скорее, больше на Инуи.        Такеоми опускается пальцами к его уху, мягко обводит его вдоль ушной раковины, теребит мочку и берёт в руку серёжку. Крутит в пальцах, рассматривая её.        — Сколько этой штуке лет? Ты носил её ещё до того, как мы встретились. Она так важна тебе, что ты с ней не расстаёшься?       — Да я даже не вспомню, откуда она у меня взялась. Но уже так привык, что без неё как-то не по себе.        Вака берёт оставленную бутылку и делает пару глотков, прикрывая глаза от ощущений.        — Со мной так же? — Спрашивает Акаши и гладит выступающие на шее Вакасы позвонки. Снова затягивается и снова выдыхает дым.        — Что именно? Что привык к тебе? Или что не помню, почему влюбился?       От его прикосновений у Ваки покалывает кожу. Ему это нравится, но хочется больше, ближе, чаще, везде и всегда.        — И то и другое. Без меня ты уже не можешь?        — Ты мне не поверишь, если я тебе расскажу. Я и сам не до конца верю в это безумие.        — Может, ты ошибаешься?        Вакаса открывает глаза, смотрит на Такеоми, смотрит на его сигарету во рту и выдёргивает её. Наклоняется к мужчине так близко, что его губы почти касаются губ Такеоми.        — Я повторю, если ты не расслышал с первого раза: «Я хочу тебя, Оми».         Такеоми убирает от него руку, и Вакаса чувствует, что ему физически больно от этого. Верни, блять, на место и продолжай.       Акаши отворачивается, пытается отстраниться и понимает, что загнан в угол. Справа и слева от него лежат лапы хищника (в одной из них зажата его сигарета), а он — жертва. Бежать некуда.        Вздыхает, смотрит вниз, как будто там написаны подсказки, что ему теперь делать.        — Вака-Вака, ты ахуенный, но я не тот человек, который тебе нужен.        — В одном ты точно прав: я ахуенный. И не в моём ахуенном стиле сдаваться или отступать. Я получу тебя, Оми. Даже если потом пожалею об этом на всю жизнь. Потому что если откажусь, то точно буду жалеть.        Акаши молча сглатывает. Имауши с голодом смотрит на его кадык, поднимающийся и опускающийся.        — Странный ты, Вака.        Мужчина тянет в ответ:       — Я просто не трус, в отличие от тебя, и голову в задницу не засовываю, и ошибки признавать умею, и ебусь ахуенно, и рискую оправданно, и деньгами распоряжаюсь осознанно, и мозги не выношу без причины, и…       Такеоми закатывает глаза.        — Идеальный хуй идеален во всём. Так за каким хуем тебе понадобился я?        Имауши берёт его за подбородок, заставляя смотреть на себя. От взгляда этих зелёных глаз у него разыгрывается аппетит.        — Я тебя всему научу. И как сосать мне, и как деньги зарабатывать, и как с детьми общаться, и как говорить «спасибо, Вака», и как стонать подо мной, и как полагаться на меня, и как жить без выпивки, и как жить со мной, и как заботится о себе, обо мне и о малых. Просто держись меня, Оми.        Такеоми приподнимает бровь.        Вакаса надавливает пальцем на его губу, лицо у него ничего не выражает, но Такеоми чувствует, как Имауши, кажется, залипает на него. Это так странно, чувствовать себя желанным.        — А ты за что будешь держаться?        — За светлое будущее.        — В нашем будущем из светлого будет только пиво.        Вака давит пальцем на его зубы, и Оми открывает рот, глядя на него снизу вверх. Вакаса не даёт ему команды, но Такеоми всё понимает на интуитивном уровне: он касается языком его большого пальца, берёт его в рот и начинает посасывать. У Имауши стремительно расширяется зрачок от удовольствия. Акаши рассеянно думает, что с его глазами происходит то же самое.        Такеоми сладко причмокивает, обводит палец языком по кругу, прикусывает сначала сильнее, потом слабее, обхватывает губами и втягивает глубже. Он не отводит взгляда, хотя, если начистоту, смотреть в глаза Ваке страшно. У Шиничиро, например, чёрные глаза без дна, но они всегда улыбаются, и засмотреться можно на раз-два. А у Вакасы глаза светлые, какого-то редкого оттенка и при этом холодные, больше похожие на глаза дикого животного. С таким не знаешь, чего ожидать и куда бежать, чтобы спастись. А не смотреть нельзя, потому что Вака всей своей позой приказывает, вынуждает, не оставляет выбора.        Сюда смотри.        Имауши давит пальцем вниз, раскрывая его челюсть, обводит нижний ряд зубов слева направо, прижимает язык ко дну, на мгновение останавливается, будто в задумчивости, а затем достёт изо рта.       — Я точно буду у тебя первым, Оми?       Он обводит влажной подушечкой губы Такеоми по контуру, смачивая их слюной, чтобы блестели. Его действия неспешные, растянутые во времени и в удовольствии. Вакаса получает своё, и никто не способен заставить его поторопиться или остановиться.        Такеоми повторяет его движения языком, не особо понимая сам ли он хочет этого или повинуется действиям Ваки.        — А что насчёт тебя, Вака? Ты ебался с мужчинами до меня?       Имауши наклоняется к его уху. Его горячее дыхание опаляет и вызывает желание то ли вытянуть шею перед клыками хищника, то ли, наоборот, спрятаться.       — Думаешь, у меня хоть на кого-то встанет так же, как на тебя?       Такеоми отвечает шёпотом, потому что голос пропадает.        — Я в душе не ебу, на что у тебя кинки.        — Сейчас узнаешь.        — Мгм?       У Акаши резко пересыхает в горле.        — Потрогай, — вкрадчиво шепчет Вака, берёт руку Оми в свою, а затем прикладывает к себе между ног.        Блять. У Вакасы стоит колом только от того, что он сидит на Такеоми. Смотрит на Такеоми. Говорит с Такеоми. Трогает Такеоми. Как вообще до этого дошло?        Акаши послушно скользит рукой вниз и сжимает яйца в ладони. Вакаса вздрагивает и едва ощутимо двигает бёдрами навстречу.        Такеоми тянется за его второй рукой, между пальцами которой зажата его сига, берёт за запястье, подносит ко рту и сильно затягивается. Его бросает в жар, но кожа у него не краснеет, никогда не краснела и не бледнела, а выражение лица никак не менялось, отчего казалось, что он невозмутимый. Ага, как же. Сердце бьётся, как во время заезда на байках, когда они все пытались обогнать Шиничиро. Хотя обогнать его невозможно, даже Манджиро, будучи профессиональным гонщиком, уступает брату пару секунд. Вторым после Шина всегда приходил Вака. А Такеоми плёлся в самом конце, глотая пыль и подъёбы. Он так и не научился гонять, может, потому что боялся скорости или потому что боялся, что вывернет руль (абсолютно намеренно, а не по тупой случайности) и разъебётся нахуй, чтобы уже с концами. Чтобы нечего было хоронить его младшим, чтобы о нём не осталось ни одного воспоминания. Но он слишком труслив для этого, как и для отношений с Вакасой.        Его не пугает, что Вакаса мужчина, пугают только серьёзные чувства Вакасы к нему, которые Акаши просто не способен оценить, ценить и беречь. Он сомнёт их, как счастливый лотерейный билет, и выкинет, потому что не готов к той жизни, которые эти чувства ему сулят.        Пока что Акаши сминает в руке чужие яйца, гладит сквозь ткань и бесстыдно накрывает ладонью чужой стояк, чувствуя растущее напряжение Ваки.        — Помочь тебе? — Чисто формально спрашивает Такеоми, выдыхая вместе со своим вопросом сигаретный дым прямо в лицо Имауши.        Вакаса ненавидел сигареты, особенно после того, как сам бросил и пересел на сладкое. Променял шило на мыло и ворчал на них с Шином, чтобы тоже бросали эту хуйню, а они ржали и нарочно дымили в его сторону. Шиничиро курит до сих пор, Такеоми тоже, и они оба уже срослись с этой зависимостью. Сигаретка и чашка кофе — неотъемлемые атрибуты утренней рутины, любимый завтрак курильщиков, который Акаши не променяет даже на утренний секс.        Вака моргает, и Оми думает, что сейчас ему прилетит на этот раз в зубы или что эту сигарету затушат о его лицо. Но Имауши наклоняет голову и утыкается лбом в изгиб его шеи. Его дыхание мягко щекочет кожу, а затем Оми чувствует поцелуй и горячий язык. Вакаса стряхивает пепел прямо за диван, вторую руку кладёт ему на загривок и чувственно поглаживает.        — Заебал курить, гнида. Лучше бы отсосал мне, а не эту дрянь себе в рот засовывал.        Голос у Вакасы, несмотря на его слова, очень эротичный и томный. Оми пытается представить, как он будет брать в рот у Ваки, но он ещё не в той кондиции.       — Пока могу предложить только руку помощи. Отсосу, если ты меня как следует напоишь.        — Я хочу тебя. Не пьяную в говно свинину, а тебя, моего умного и собранного Такеоми. Чтобы ты смотрел на меня вот этими глазами и хотел мой хуй во рту и в себе.        Акаши нарисованные перспективы не воодушевляют, но побуждают к действию. Он щедро сплёвывает на руку, размазывает слюну по ладони, засовывает её в штаны Ваки, под нижнее белье и уверенно обхватывает твёрдый член. У него самого уже тоже начинает разыгрываться возбуждение в штанах. Он старается быть негрубым, но и не слишком нежным, не слишком изобретательным, но и не посредственным. И Ваке нравится это, нравятся, как он сжимает и с какой силой, то двумя пальцами вверх, то всей ладонью вниз; нравится, как меняет темп с интенсивного, когда Вакаса толкается навстречу, на размеренный, чтобы снова набрать скорость; нравится, как он может опустить руку на мошонку, погладить и поразминать пальцами, а затем вынуть, чтобы сплюнуть на неё ещё раз. Ваке нравится его молчаливое согласие, нравится его обманчивое спокойствие, нравится его показная уверенность в действиях, даже запах сигарет нравится.        — Постони для меня, Оми, — то ли просит, то ли приказывает Вакаса, оставляя на шее Такеоми засос.        — Мгм, — мычит Акаши в ответ совершенно несексуально, грубо и глухо, как типичное «мгм» на автомате, как недовольное «мгм», усталое «мгм», неоднозначное незнающее «мгм», заинтересованное «мгм» и совсем чуть-чуть как кокетливое «мгм».        И всё это в одном звуке Такеоми. Твою мать, как он это делает? Как у него получается быть таким простым, таким многообразным, таким глубоким, таким понятным, как открытая книга, короткий роман, который при этом настолько объёмный по смыслу и содержанию, что его хочется перечитывать раз за разом, до дыр, пока не выучишь наизусть.        Оми чувствует, как дёргается в его руке член. Вакаса, у тебя очень ебанутые вкусы.        — А по имени позовёшь?       — Ва-ка, — тянет Оми.        — А теперь скажи: я твоя сучка, Вакаса.        — Пошёл на хуй, Вакаса, — возбуждённым шёпотом повторят Такеоми.        Имауши хмыкает и наклоняет его голову, чтобы поцеловать, засосать и высосать его до суха, словно кровосос проклятый. Оми не сопротивляется, позволяя Ваке входить без разрешения. Он Вакасу не звал, но Вакасе и не нужно его приглашение, Вакаса берёт или отбирает то, что хочет. Такеоми сдаётся ему без боя, потому что в бою всё равно бы проиграл.        Они ведут разговор в поцелуе, больше похожий на борьбу, то во рту Такеоми, то у Вакасы. Язык у Имауши похож на клинок, такой же резкий и агрессивный, нацеленный на то, чтобы показать свою доминантность и взять крепость штурмом. Акаши более расслабленный, накапливающий силы, выжидающий момента, когда можно сделать выпад, которого Вака не ожидает, но с удовольствием примет. А дальше они импровизируют, прижимаются друг ко другу, заглядывают в глаза и смотрят до тех пор, пока Такеоми снова не сожмёт член в руке. Сильнее, чем нужно.        Вакаса со вздохом отрывается и смотрит вниз, разглядывает эрекцию Такеоми и довольно прищуривает глаза. Улыбка на его губах не появляется, потому что улыбок у Ваки ограниченное количество на всю жизнь, он их использует только по назначению и только рядом с Шином или Сенджу. Но не с Такеоми. Это ведь дорогой ресурс, за который, Оми уверен, можно отдать, ни мало ни много, целую жизнь. Правда, его собственная жизнь ничего не стоит.        — Я тебя выебу, — угрожает Имауши, суёт в его рот окурок и расстёгивает ремень на Акаши.        Оми затягивается последний раз прежде, чем пасть жертвой сексуальных утех Вакасы.        Провести рукой по пояснице вверх, очертить позвоночник, оставить красные полосы на лопатках и следы ногтей на трапециях, сжать шею, а затем схватить за волосы. Всё, как с женщиной, и в то же время всё по-другому. Такеоми не похож на женщину, нигде, никогда, ни в чём. Только от этого Вакаса возбуждается сильнее.        У Акаши узкие бёдра, твёрдая задница, широкие плечи, сильная шея, он пропах сигаретами, и от прикосновений больше напрягается, а не выгибается навстречу, потому что никак не может понять, что значит быть нижним. Ещё он не стонет во весь голос, как шлюха, не пищит от наслаждения, не отпускает грязных словечек, Такеоми лишь низко мычит, будто прочищает горло, и тихо материться.       На самом деле, у Оми ахуенный голос: низкий, грудной, с небольшой хрипотцой. Его пение все обожали слушать в караоке, когда они ещё ходили в караоке: Оми попадал во все ноты в рамках своей тональности, ведь у него был идеальный слух, — стоило ему один раз услышать песню, как Такеоми интуитивно её запоминал. В то время как Шини-чан постоянно срывался на писки, Бенкей монотонно басил, а Вака фальшивил и путался в словах. Сенджу, к слову, тоже потрясающе пела, они часто соревновались с Манджиро, кто из них лучше. Пения Харучиё Вака не слышал, но догадывался, что помимо пошлых анектодов, мата и пикаперских фразочек, он мог издавать что-то такое, от чего девчонки вокруг него млели, несмотря на его репутацию ёбыря. Так что Вакаса был уверен на сто-пятьсот процентов, что Такеоми мог звучать очень сексуально. Ведь встал же у него один раз, когда Шини-чан играл на гитаре в своём гараже, а Акаши исполнял низкую партию «Going to the run» Golden Earring.        В Такеоми по-пошлому узко, просто незаконно скользко из-за количества смазки и ахуительно горячо, как на горячих источниках. Двигаться нужно с аккуратностью, потому что Оми морщится и нецензурно шипит на каждое резкое движение. Вакаса растрахивает его мягкими покачиваниями, как на волнах. Эй, Сири, включи звук морского прибоя.        Имауши то наклоняется к мужчине, кусая его за плечо и рукой вдавливая его затылок в диван, то поднимается, кладёт ладони на бёдра и, притягивая ближе, входит во всю длину. Он бережен с Такеоми внутри, потому что они слишком много времени потратили на подготовку и не хотелось бы, чтобы усилия были потрачены зря. Но во всём остальном Вака достаточно груб и жесток: ему нравится дёргать за волосы, кусаться, сжимать тело под собой так сильно, чтобы на нём оставались синяки, затем ласково дразнить языком, чтобы потом хлестнуть по бедру или ягодице до красноты. Единственное, он не прикасается к члену Такеоми, вообще никак, будто игнорирует его существование. Не потому что не хочет трогать, а потому что не хочет, чтобы Оми кончил без разрешения, как плохой мальчик.        Вакаса — амбассодор БДСМ: он обожает связывать, ему нравится душить, его могут возбуждать слёзы во время минета, а ещё он любит контролировать, приказывать, подчинять себе. Не всем его партнёршам это нравилось, парочку раз его даже называли насильником, на что Вакаса лишь пожимал плечами: если не нравится, ищи другой хуй.        Но с Оми он старается быть более мягким, совсем немного, потому что Такеоми мужчина и потому что он не нуждается в ласках Вакасы. У них с Акаши будет время, чтобы отыграть все его любимые роли во всех вариациях и позициях. Не стоит торопиться и показывать всё, на что Имауши способен в постели, в первую же ночь. Тогда будет уже неинтересно, и, более того, понижение градуса — прямая дорога к дофаминовой яме.        — Вака, — шепчет Такеоми.       Вакаса замирает от этого тихого голоса, его глаза расширяются и, двинься он сейчас, точно бы кончил. Такеоми с закрытыми глазами, с рассыпанными на диване волосами, уткнувшийся щекой в диван, такой настоящий сейчас и принадлежащий только ему, думающий о нём в эту самую минуту. Кто-нибудь, поставьте этот момент на паузу, а лучше на повтор, чтобы Вакаса мог бесконечно ебать Оми, а тот — бесконечно стонать под ним.       — Вака, — снова повторяет Такеоми, и его голос ломается.        У Вакасы в этот миг ломается весь мир вокруг: Такеоми, его Такеоми, плачет.        Сердце сжимают ледяные пальцы ужаса и непоправимой ошибки.        — Оми? Блять, тебе больно?        Он сразу же двигается бёдрами назад, выходит и разворачивает мужчину к себе лицом. Ложится на его грудь и начинает вытирать слёзы.       — Ты почему мне сразу не сказал? Я бы вытащил раньше, я же не насилую тебя, тупица.        — Вака, — зовёт Такеоми и смотрит на него влажными глазами. — Это не из-за секса, а просто потому что я впервые почувствовал себя не одиноким. Важным для кого-то, кого-то вроде тебя.        — Блять, Такеоми, — облегченно выдыхает Имауши. — Я уже испугался, что довёл тебя до слёз. Ну, чего ты вдруг стал таким сентиментальным? Прямо как Шиничиро. Успокойся.        Он обхватывает лицо Акаши ладонями и слизывает мокрые дорожки слёз, как будто вылизывает своего щенка.        — Я с тобой, Оми, навсегда, так что не реви, будто ты старая дева.        — Спасибо.        Слёз становится только больше, и Вакаса начинает нервничать.        — Прекращай, я же не умею успокаивать людей. Шини-чан всегда справлялся с этим лучше. Не заставляй меня звонить ему и рассказывать, что пока мы ебались, ты разревелся от осознания своего кризиса. Да он меня нахуй пошлёт, а потом прикончит, поняв, что я расстроил тебя. И вообще притронулся к тебе. Он же предупреждал меня.        — Чего?        Такеоми шмыгает, смаргивает влажные капли и смотрит на Ваку с вопросом. Когда он плачет, он всё такой же сексуальный. И Вакаса еле сдерживается, чтобы снова не засадить ему и выебать уже до конца. Без всякой осторожности, так, как он привык трахаться с женщинами.        Имауши с охотой рассказывает дальше, желая отвлечь Акаши от истерики:       — Шини-чан давно заметил мои чувства к тебе. Сказал, что ты его лучший друг, и чтобы я даже не думал о том, чтобы домогаться до тебя. Он очень переживал о тебе, сказал, что тебе и так тяжело, и чтобы я не смел пользоваться тобой или твоим состоянием. Он слишком хорошо тебя знает. И знает, что ты бы согласился на одноразовый секс со мной. Но мне одноразовый не нужен. Мне нужен ты целиком и полностью на бессрочный срок в моё полное распоряжение. Ты мой, понял?        — Я понял, что ты говорил обо мне с Шином. Он что, не благословил наш союз?       — Да. И я сказал ему не лезть к нам, потому что ты ему не принадлежишь. И он не имеет никакого права запрещать мне соблазнять тебя.        — Вакаса, ты что, ревнуешь меня к Шиничиро?        Вакаса касается пальцами всё ещё твердого соска Такеоми и начинает играться с ним. Акаши вздрагивает.        — Я ужасный собственник, Оми. И меня раздражает, как часто ты говоришь о другом мужчине, когда есть я. Я рядом с тобой больше, чем Шини-чан, так почему ты думаешь о нём, а не обо мне?       — Шин мой лучший друг, мы росли вместе с детства, он всегда помогал мне и был рядом, но между нами никогда…       Он прерывается, когда Вака наклоняется к его груди и кусает её в месте, где бьётся сердце Акаши.        Такеоми делает вдох сквозь приоткрытые губы и продолжает на выдохе:       — К тому же, Шину нравятся только женщины, он женат, у него ребёнок. Да и не хочу я с ним ебаться, он мне как брат.        — Даже по пьяни?       — Даже.        — А со мной, значит, хочешь?        Вака снова его кусает, очень больно, оставляя след зубов прямо под соском. Такеоми морщится, но не отталкивает его. Вакаса помечает своё, и это приятно, хоть и болезненно.        — Ты в моём вкусе.        Такеоми считает, что Ваку хотят все. А кто не хочет, тот импотент. Единственный его минус: если долго на него смотреть, это станет опасно для гетеросексуальности.        Так что ещё стоит подумать, кто кого должен ревновать.        — О? Сучка Оми, и давно ты хотел, чтобы я тебя выебал? Ты поэтому позвал меня сегодня?       Он оставляет ещё один засос на нижних рёбрах Акаши и обводит языком родинку на торсе. У Такеоми много родинок на теле: некоторые из них расположены симметрично, например, те, что на внутренней стороне бёдер; некоторые создают созвездия и красивые геометрические фигуры (Ваке хочется лежать и разглядывать их, словно звёздное небо); некоторые маленькие и светлые, другие объёмные и насыщенного коричневого оттенка (Вака планирует пересчитать их одну за другой в скором времени).        — Блять, когда я предлагал тебе выпить, я не планировал, что меня будут ебать раком.        — Так ты хотел выебать меня? Нихуя себе ты раскатал губу. А получить за такое не боишься? Ты мой нижний, и это не обсуждается, не заслужил ещё, чтобы вставлять мне.        Такеоми вздыхает, понимая, что уже бесполезно что-то доказывать.        — Я просто хотел набухаться, Вака.        — Знаю я, для чего ты напиваешься: чтобы потом лезть пьяный ко мне с поцелуями и жаловаться на то, как тебе не хватает ласки и внимания. Ну, так получай, Такеоми. Наслаждайся мной и моей любовью.        Вака впивается ногтями в косые мышцы Акаши и оставляет на нём красные полосы до паха.       Это его.        Целует в пупок.        Тут его.        Кладёт руку на полувялый член и целует в головку.        И тут тоже.        А теперь в основание.        И вот здесь.        Трогает влажный растянутый анус большим пальцем.        Всё его, весь Такеоми принадлежит Вакасе. И пусть только кто попробует тронуть Акаши, он всем руки пооткусывает и довольно слижет с морды кровь. Кыш-кыш-кыш. Особенно те, у кого имя начинается на «Шин», а заканчивается на «Ичиро».        Такеоми касается его волос на затылке и ласково перебирает, от этого невинного жеста Вакасу будто током бьёт. Сначала он замирает, позволяя себя гладить, а потом изворачивается и прикусывает ладонь Оми.       — Ты мне пальцы откусишь, — флегматично замечает мужчина. — Подай мне сиги.        — Оми, — Вака берёт его руку в свою и целует в одну из линий. — Ты знаешь, что курение — это подсознательное желание сосать хуй?        Такеоми приподнимает разрезанную бровь.        — Ты это прямо сейчас выдумал?       — Так сказал Зигмунд Фрейд.       — Что за хуесос?       — Основатель психоанализа.        — Ну и пошёл он на хуй. Я за все годы пока курил, в рот брать так и не захотел.        — Так ведь надо бросить, чтобы появилось. Знаешь, как это называется? Оральная фиксация.        — Хватит пиздеть мне, лучше дай сиги.        Вака опасно сужает глаза, наклоняет голову и прикусывает его за член вместо этого.       — Сука, больно же! — Такеоми кривится и дёргает ногой, пытаясь ударить Вакасу коленом. — Ты ахуел?       На лице у Вакасы появляется очень старый, давно забытый ими обоими оскал — такая морда у него была во время хороших драк, где они разбивали в кровь кулаки и ёбла. А ещё когда он подъёбывал Такеоми в юности, когда выводил его из себя, когда задумал очередной подкол или унизительный розыгрыш. Сволочь, ни разу в жизни он не улыбнулся для Такеоми, а кровожадная ухмылочка — это пожалуйста, такого добра у Вакаса жопой жуй.        Акаши пытается выползти из-под него, но Имауши вцепляется в него когтями, укладывается на его грудь и кусает в шею.        — Прекращай, Вака.        — Умоляй меня и, может быть, я буду ласковее к тебе сегодня. Побудь милым для меня, Оми.        — Я тебе не Сенджу и не Харучиё, чтобы быть милым.        — Ты возбуждаешь меня сильнее, когда споришь со мной. Ты сейчас так похож на себя прежнего. Помнишь, когда нам было по двадцать и ты заводился из-за любой хуйни?       — Ты меня заёбывал каждый сучий день.        — А, может, я к тебе так подкатывал?       — Ты, блять, издеваешься надо мной?        — Продолжай ругаться, мне это нравится.        Вака поцеловал его кожу, оставив ещё одну отметину на шее с другой стороны.        — Ладно, я, наверное, перегнул палку, когда назвал тебя ахуенным. Ты просто помешанное на мне животное. Я не понимаю, чем заслужил это счастье.        Вакаса щиплет его за соски, замечает, как вздрагивает под ним мужчина, и начинает щипаться всё больше. Этот чорт ебанный нарочно выбирает все уязвимые места, пока Такеоми не выдерживает и не начинает брыкаться.        — Хватит, блять! Прекрати, Вакаса. Какое мне сказать стоп-слово, чтобы ты, наконец, угомонился? Я слишком заебался, и твои издевательства совершенно не добавляют приятных ощущений. То, что между нами происходит, не означает, что ты можешь делать всё, что тебе хочется. Я тебе не секс-игрушка для развлечений. Ты пойдёшь в пизду, если продолжишь свои звериные повадки.        Он прикрывает глаза тыльной стороной ладони. Отчитал, словно пиздюка, и выдохся, как дед. Может, вся эта поебота не для него? Пусть Вакаса, если хочет, играется с Сенджу, у неё больше энергии, больше либидо и больше возможности подстроиться под мужчину. У Такеоми не стоит на садистские заигрывания Имауши.        Вакаса останавливается и смотрит на него долгим внимательным взглядом. Разглядывает его покрасневшую кожу с отметинами, напряжённые плечи, сжатые челюсти. Кажется, переборщил и вместо того, чтобы раззадорить Оми, заставил его только сильнее напрячься. Чёрт, Такеоми, не обижайся, это первый опыт, а он не всегда приносит умопомрачительное удовольствие, как в порно.        Вака наклоняется, тыкается носом в шею Акаши и обнимает, подкладывая руки под голову Такеоми.        Он ни о чём не сожалеет. Более того, он практически счастлив, потому что Такеоми хоть и не покрывает его проклятьями, как раньше, но и не терпит своё уязвимое слабое положение, в котором находится уже много лет. Оми всё ещё там, внутри, живёт и чувствует, а не просто существует. Пусть он сломан, пусть он сдаётся чаще, чем сопротивляется, пусть зашлифовал себя алкоголем, пусть не старается что-то изменить или как-то измениться, ему не похуй. И оттого, что Акаши не позволяет ему делать с собой абсолютно всё, что угодно, не молчаливо принимает это как должное в качестве наказания, не боится сказать об этом Ваке прямо в лицо, Вакаса преисполняется любовью.        Мужчина сдерживает себя, чтобы снова не начать прикусывать шею Такеоми по которому кругу. На ней и так уже места свободного не осталось, всё в его автографах.        — Ты прав. Прости, Оми. Я сейчас слишком возбуждён, потому что это наш первый раз. И потому что ты так похож на самого себя из прошлого, что я невольно становлюсь собой из прошлого. Как ты хочешь, чтобы я доставил тебе удовольствие?       Такеоми молчит.        Он думает о том, что сказал бы Шин, увидев бы их вместе. Наверное, он бы ахуел и посоветовал бы им обоим провериться у врачей: и у проктолога, и у венеролога, и у психолога, а ещё, желательно, у астролога, ну так, на всякий случай, а то вдруг сегодня Марс в рыбах.        Следом Такеоми думает, что, умей Вака читать мысли, точно бы его отпиздил сейчас за то, что первая мысль была о Шиничиро, а не о нём. Так что здесь он задерживается подольше и вспоминает их в двадцать лет, когда Вакаса вечно язвил и устраивал ему холодный душ, а Такеоми сначала язвил в ответ, а затем устраивал недружескую драку, которую разнимали Шин и Бенкей. Спустя года ему кажется, что в поведении Ваки действительно было что-то заигрывающее, но не как в невинном флирте между влюблёнными, а, скорее, как у игры на выживание между кошкой и мышкой. Сейчас Такеоми мог даже сказать, что слегка скучает по тому задиристому и противному Вакасе. Нынешний Вакаса спокойный, как крупный хищник, который знает о своей силе и не кичится ей перед другими, он ленивый и всё такой же опасный. Его трудно прочитать, непросто прочувствовать, нереально понять. Этот Вакаса по-своему прекрасен, но Такеоми не уверен, сможет ли разобраться с ним и его чувствами.        Ему бы с собой разобраться, со своими проблемами, с семейным расколом, в котором они втроём существуют уже много лет. Акаши тяжело и устало вздыхает, у него совсем нет на это сил и желания.       Хочется курить.        Потом он убирает руку и смотрит в потолок. Вака всё ещё ждёт, и это вселяет призрачную надежду, что он готов ждать Такеоми хоть всю жизнь. Не то чтобы это было реально, но можно ведь ещё немного пообманывать себя. Рядом с Вакасой у него это хорошо получается.        — Просто дай мне эти чёртовы сигареты, а потом выеби меня без долгих прелюдий.        Сенджу открывает дверь своим ключом и заходит в квартиру.        — Вака, это я!       Не отвечает.        Кавараги снимает с себя кеды и ставит пакеты с продуктами на пол. Уж кто-кто, а Вака не заботится о еде, как и Такеоми, как и Харучиё. Её братья такие безнадёжные!        Она прислушивается к тишине и слышит звук льющейся воды. Значит, принимает душ или умывается.        В гостиной полный хаос, и это вызывает у Сенджу тяжелый вздох. Пустые бутылки, валяющиеся вещи, какие-то окурки и что это? Упаковка презервативов?        Девушка хлопает глазами и хитро улыбается. Давно Вака никого не приводил домой, чтобы поебаться. Что, так сильно девчонка понравилась? Она ещё тут? Или ушла? Кавараги вроде не заметила женской обуви возле двери.        Это не дело Сенджу, но она по природе очень любопытная и любит лезть в чужие дела и отношения. На цыпочках она подкрадывается к приоткрытой двери в спальню и заглядывает внутрь.        Сенджу видит совсем не то, что ожидала. В постели Ваки лежит мужчина, лишь на половину прикрытый одеялом. Вся его спина в царапинах, отметинах от зубов, засосах и синяках.        Сначала она краснеет. Вакаса никогда не говорил, что ему нравятся мужчины. Сенджу не раз обсуждала с ним свои сексуальные похождения с Харучиё и без него, ЖМЖ, МЖМ и эксперименты с девочками — Вака слушал, но никак не комментировал. Кто же знал, что он тоже би? Вот ведь скрытый засранец! Мог бы и поделиться парочкой историй, она бы с интересом его послушала. Но Кавараги не Инуи, ей воспоминаний о первых Драконах, первой любви и первом сексе знать не положено. Потому что, видите ли, Такеоми запретил рассказывать ей пошлые истории. Она же де-воч-ка.        Потом Сенджу бледнеет, потому что спина ей кажется слишком знакомой. И эти волосы с осветлёнными висками тоже. Этого человека Кавараги узнает из тысячи, ведь смотрела на него, искала его среди других, бегала за ним с детства. Харучи бы тоже узнал его, пусть и потому, что не мог забыть того, на кого был зол всю жизнь. Того, кто их бросил. Того, кому они, по словам Харучиё, были не нужны. В постели Ваки лежит их старший брат.        Её лицо темнеет. Потому что Такеоми легко напоить, легко ограбить, легко подставить и легко выебать. Он хоть и сильный, но Вакаса сильнее. А ещё брат совершенно точно не согласился бы переспать с другим мужчиной по своей воле.        У Сенджу мурашки бегут по коже от чужого присутствия за спиной. Вака передвигается бесшумно, как хищник или как наёмный убийца. Он молча закрывает дверь, и Кавараги чувствует себя пойманной с поличным. Она медленно оборачивается и смотрит на Ваку снизу вверх, лопатками прижимаясь к двери.        Его длинные волосы собраны в пучок, чтобы они не мешали умываться. Во рту у него леденец на палочке, Вакаса хоть и подъёбывал курильщика Такеоми, но сам был зависим от сахара не меньше, чем Такеоми от никотина. На нём его светлая футболка, которая в пору Бенкею, в её вырезе видны нетронутые ключицы и девственная кожа без единого засоса. На ногах у него домашние штаны с подворотами, обнажающие его узкие лодыжки. Из-за телосложения Вакаса кажется утончённым, но это всё иллюзия, у него все части тела как у взрослой мужской особи. Так что лапкой по ебалу он может въебать очень больно.        Мужчина не зол, не растерян, не смущён, но и не спокоен. Его лицо бесстрастно, но девушка чувствует статическое напряжение в воздухе.        Он привычным движением убирает конфету за щеку и то ли требует, то ли предупреждает, то ли приказывает:       — Не буди его, Оми устал после сегодняшней ночи.        — Что ты с ним сделал?        — Ничего, чтобы ему не понравилось.        — Вака, ты мне как брат, но Такеоми — моя семья. Если ты хоть пальцем его тронул, я тебя отпизжу.        Вакаса невысокий, но даже по сравнению с ним, Сенджу малышка. Да, она девчонка. Да, это он учил её драться с самого детства. Да, она ни разу не выигрывала в спарринге с ним. Да, он старше, сильнее и опытнее. Но Сенджу не позволит ему притрагиваться к Такеоми, каким бы ужасным братом Такеоми не был.        Вака протягивает руку, и Кавараги внутри сжимается, ожидая, что её прихлопнут, как назойливую муху. Он лишь треплет её по волосам.        — Дурочка, чего ты себе там надумала?        — А? М? Разве ты не изнасиловал моего брата?       — С каких пор секс стал у тебя ассоциироваться с изнасилованием? Ты считаешь, что у меня кинк на несогласие? Или что Оми и секс в одном предложении могут быть только если сексуальное надругательство?        — А что мне думать? — Вспыхивает Сенджу. — Ни ты, ни Такеоми никогда не говорили, что вам нравятся мужчины. А тут вы оба напиваетесь и ебётесь друг с другом типа во имя любви. Ладно ты, по тебе никогда не понятно, что или кто тебе нравится. Но Такеоми? Да его тошнит моральными проповедями, столько ему только услышать о том, что я или Харучиё с кем-то поебались. Он же ханжа, трахается только с женщинами и только в миссионерской позе.        Имауши достаёт леденец изо рта и крутит его в пальцах сначала в одну сторону, потом в другую, как будто хвостом недовольно махает.        — Так, значит, я не могу переспать с Такеоми? Будь это Харучиё, у тебя бы не возникло никаких претензий?       — Конечно. Ты же знаешь, какой он ёбырь, а старший — наш блюститель целомудрия.        Вака протяжно хмыкает, вспоминая, как этот ханжа и блюститель девственности позволял себя трахать.        — Сенджу, Такеоми уже большой мальчик и сам решит, с кем и как ему ебаться.        Кавараги хмурится, поджимает губы и чуть морщит носик. Вакаса не может перестать смотреть на её недовольное выражение лица, потому что оно так сильно напоминает ему раздражённого или возмущённого Такеоми. Никто этого не замечает, но Имауши видит, насколько сильно похожи жесты и мимика младших Акаши на их старшего брата.        — Нет, Вака.        — Нет?       — Нет.        — Ты думаешь, его ебёт твоё разрешение? Меня, вот, совсем не ебёт.        Он кладёт карамель обратно на язык, продолжая смотреть на Кавараги якобы скучающим взглядом. Уголки его глаз всегда опущены, оттого и кажется, что ему скучно. Или грустно. Или он задумался о чём-то. Или заебался. И вообще, не пойти бы вам всем на хуй, хули вылупились.        Вот, Шини-чану можно смотреть. Ваке нравится, когда он искренне восхищается тем, какой Вакаса крутой, пиздатый, сильный, стильный, гибкий, остроумный и невозмутимый.        Оми вообще только и должен делать, что смотреть на Ваку, созерцать прекрасное и понимать, как ему повезло, что Вака наложил на него свои лапы.        Сенджу и Бенкею можно, но только по настроению.        Остальным — на свой страх и риск.         — Ты прекрасно знаешь, что пьяным он согласится на что угодно, — напряжённо произносит Сенджу. — Я не позволю тебе пользоваться им, какие бы у тебя ни были цели. Пожалуйста, оставь ни-чана в покое, он и так болен.       — Да, Оми болеет не одной зависимостью. Но что ты сделала для него, чтобы помочь ему?        Девушка удивлённо подняла брови. Снова как Такеоми. Вакаса сдерживает себя, чтобы не поцеловать её и не въебать ей по лицу.        — Как будто я или кто-то другой может помочь ему, Вака. Ты сам знаешь, как много раз я пыталась поговорить с ним, поддерживать его, просила рассказывать, если ему снова станет плохо. Но ни-чан всегда воспринимал меня, как малявку, которую нужно правильно воспитать. Он отказывается видеть во мне взрослую до сих пор.        — Как и ты отказываешься видеть в нём его настоящего. А я вижу. И я готов пройти с ним этот пиздец выздоровления от начала и до конца.        — Я не понимаю.        Сенджу растерянно смотрит на него. Это её собственное, а не украденное выражение лица, которое она сохранила с детства, будучи непонимающим ребёнком в неблагополучной семье. Это успокаивает Ваку, и он смягчается по отношению к ней. Снова треплет её по волосам, как малышку.        — Он согласился встречаться со мной, а ещё согласился на терапию и фарму. Оми поправится.        — Зачем тебе это?       — Потому что я его люблю. И хочу быть рядом с ним на протяжении всего этого пути, как бы хуёво ему или мне не было от этого.        — Ты? Ты серьёзно сейчас? Не шутишь?       — Абсолютно.        У Сенджу слезятся глаза. Она крепко и благодарно обнимает Вакасу. Наверное, единственного в мире человека, кому дальнейшая судьба Такеоми была настолько небезразлична, что он готов отказаться от привычного покоя, стабильной безопасности и собственных нервных клеток. И хотя Такеоми не был этого достоин, хотя заниматься им, по-хорошему, должны были Сенджу или Харучиё, хотя Вака в любой момент имеет право передумать и уйти, она была рада за брата.        У Такеоми всегда был Шиничиро, но Шиничиро не смог вытащить его. Потому что у него была Эмма, был Майки, а ещё своя собственная семья. На Акаши просто не осталось времени и ресурса. Он не виноват ни в чём, он правда переживал, и всё ещё был лучшим другом для Такеоми, но Сенджу была на него обижена за это. Пусть и не имела на это никакого права, пусть сама ничем не смогла помочь своему брату. Ей просто было горько от того, что человек, которого Такеоми любил, наверное, даже сильнее, чем её с Харучиё, не был рядом с ним. Ни-чан был одинок, и от этого одиночества, груза чужой ответственности и давления вины за то, что он был просто человеком, просто самим собой, он сломался.        Сенджу не верит, что Вакаса всё это взаправду. Вакаса всё-таки не Шиничиро, он одиночка и вряд ли сможет вынести сложности, которые идут в комплекте с Такеоми. Но ей очень-очень хочется, чтобы он стал таким человеком.        Она сжимает его в объятиях сильнее.        — Вака, пожалуйста, женись на моём тупом ни-чане. И позаботься о нём. И, так уж и быть, трахай его, сколько хочешь.        Имауши перекатывает леденец из одной щеки в другую.        — Я так и планировал.