Школьный переполох

Горе лежала на кровати в своей комнате. Она надела наушники и включила музыку - песню "Ты бы охуела" группы "Нервы". Горенская закрыла глаза, позволяя звукам проникать в сознание и успокаивать мысли. В комнате царила полутьма, только от уличных фонарных лучей пробивался слабый свет через щель между штор. Горе положила руку на грудь, чувствуя биение своего сердца под пальцами... Фиолетоволосая раскинулась на кровати, руки за головой, ногой небрежно стучит по краю матраса в такт гитарному риффу. В ушах оглушительно: «Ты бы охуела, даже от одной.» Она прикусила кончик языка, когда голос Жени Мильковского зашептал прямо в барабанные перепонки о том самом — о том, что щемит под рёбрами уже третий час. На тумбочке валяется телефон с неотвеченными сообщениями от Саши (последнее: «Ты где?» с тремя вопросиками). Горе резко переворачивается на живот, вдавливая лицо в подушку. — Бляяя, — глухо вырывается сквозь ткань. Песня тем временем: «...и кто из нас больной,если ты всё ещё со мной»— и ей хочется заорать «да иди ты!», но вместо этого она лишь судорожно сжимает кулаки на простыне. Где-то за стеной скрипит дверь — мать идёт в туалет. Наушники играют громче. «И ты одна можешь достать меня со дна....» Горенская внезапно резко садится, выдёргивает провод из телефона. В тишине комнаты раздаётся её собственный хриплый голос: — Да замолчите вы все... Она швыряет наушники в стену, падает назад и закрывает глаза ладонью. В голове — ни одной связной мысли, только обрывки сегодняшнего дня. Горе лежала, уставившись в потолок, когда телефон резко завибрировал на прикроватной тумбочке. На экране высветилось имя контакта "Саша". Горе перевела взгляд на экран. Небольшое сообщение: "Когда ты сможешь погулять?" Фиолетоволосая смотрела на сообщение несколько секунд, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее. Она вздохнула, не зная, что ответить. Ей и самой хотелось выбраться куда-нибудь, отвлечься, но все её мысли спутались в один большой клубок. Наконец она взяла телефон в руки и медленно набрала ответ: "Завтра после уроков" Через мгновение пришло ответное сообщение: "Отлично. Жди меня у ворот после 6. Договорились?" Горе хмыкнула, чувствуя, как тревожное чувство в груди немного отпускает. Она быстро напечатала: "Договорились. До завтра" Ответное сообщение вспыхнуло на экране: "До завтра. Спокойной ночи" Горенская положила телефон на тумбочку, переворачивается на бок и утыкается лицом в подушку. Сердце всё ещё бьется чуть быстрее обычного, а мысли все ещё путаются. Но она уже не чувствует себя такой одинокой, как полчаса назад. Наступило следующее утро.Женя медленно открыла глаза. Было раннее утро — свет едва просачивался в комнату через щели в жалюзи на окне. Она обвила рукой спину Алёны, которая ещё мирно спала рядом, и нежно притянула ее ближе к себе. Фахрутдинова уткнулась носом в ее волосы, вдыхая нежный запах шампуня и кожи. — Проснись, соня, — прошептала она тихо. Ниязбаева чуть вздрогнула от этого шепота, медленно открывая глаза. Она чувствовала тепло тела рядом, а руки Жени — нежно обвившей ее торс. — Доброе утро, — сонно пробормотала она, потирая глаза. Зеленоглазая ласково улыбнулась, проводя носом по ее шее. — Доброе утро, Алён — сказала она нежно, чуть крепче прижимая блондинку к себе. Они некоторое время молчали, просто наслаждаясь близостью друг к другу, слушая тихое биение сердец и легкое дыхание. Наконец Фахрутдинова вздохнула: — Пора вставать, — сказала она нежно, осторожно выпуская Алёну из объятий. — У нас же школа... Ниязбаева слегка нахмурилась, неохотно отрываясь от теплого тела Жени. — Да уж, — проворчала она. — Школа... Однако в голосе её чувствовалась лёгкая ирония — как будто именно этот день был последним, о котором она хотела думать. Она сонно потянулась, стараясь не потерять ощущение нежности этого утра. Алёна прошла в ванную комнату, включила свет и подошла к умывальнику. Она взглянула в зеркало над раковиной, рассматривая сонные глаза и растрепанные волосы. Она включила холодную воду, умываясь прохладой, чувствуя, как пробуждается тело после приятного сна. За стеной доносились тихие звуки из кухни, Женя, очевидно, готовила завтрак. Кареглазая почесала затылок, пытаясь привести волосы в порядок, но они по-прежнему торчали в разные стороны. Она вздохнула, смирившись с тем, что сегодня её прическа будет не самой идеальной. Затем она выключила воду, вытерла лицо полотенцем и вышла из ванной комнаты, направляясь к кухне. Фахрутдинова стояла у плиты, переворачивая блинчики на сковороде. Алёна подошла сзади и обвила ее талию, кладя голову на плечо. Женя едва заметно улыбнулась, чувствуя тепло рук Алёны. — Ммм, не отвлекай, а то пригорит, — пробормотала Фахрутдинова, но руку всё равно опустила на пальцы Алёны. Блондинка тихо хмыкнула у самого её уха: — Тогда корми меня быстрее. А то я начну есть тебя. Женя закатила глаза с преувеличенным стоном: — Опять за своё? Уже и завтрака не дождаться… Ниязбаева прыснула со смеху, чуть сильнее прижавшись к её спине, будто бы пытаясь буквально слиться с ней. Зеленоглазая пыталась делать вид, что раздражена, но её губы всё равно трогала легкая улыбка. — Я серьёзно, — сказала она, переворачивая очередной блинчик. — Отцепись, пока я не обжарила тебя в масле вместо блинов. Алёна неохотно разжала руки, отодвигаясь на пару сантиметров. Она всё ещё стояла близко, буквально уткнувшись носом в её плечо, но больше не пыталась помешать готовке. — Ладно, ладно, — проворчала она, всё ещё посмеиваясь. — Сдаюсь. Женя хмыкнула в ответ, довольная тем как легко можно было подчинить Алёну. Они стояли так ещё несколько минут, слушая тихое потрескивание блинчиков на сковороде. Алёна всё также стояла чуть позади, чуть прикасаясь губами к её плечам. Наконец Женя сказала тихо: — Теперь подожди немного. С этими словами она выключила плиту и поставила готовые блинчики на блюдо. Алёна наконец отстранилась, переместившись на стул за столиком. Она наблюдала за тем, как красноволосая разложила блинчики на тарелки, поставила рядом стакан с апельсиновым соком. Наконец Женя села напротив, положив руки на стол. Она взглянула на Алёну с легкой усмешкой: — Теперь можешь начать есть. Алёна бросила на неё хитрый взгляд, а потом накинулась на блины, словно голодный волк. Фахрутдинова лишь усмехнулась, начиная есть со своей тарелки. — Ну и аппетит у тебя, — сказала она, наблюдая за тем, как исчезают блинчики с тарелки Алёны практически моментально. Кареглазая пожала плечами, прожевывая очередной кусок. — Это не моя вина, что ты готовишь слишком вкусно, — сказала она, чуть запивая апельсиновым соком. Женя посмеялась: — И это значит, что я буду готовить тебе завтрак каждый день? — Ну, — Алёна отложила вилку, приподняв бровь с нарочитой серьёзностью, — разве я не заслужила? Женя фыркнула: — Ого. Только переехала — а уже ставишь условия. — Не условия, — поправила она шепотом и наклонилась ближе через стол. — Ты меня кормишь. А я… делаю это. И она быстрым движением выхватила последний блинчик прямо с её тарелки. Фахрутдинова ахнула: — Эй! Ниязбаева! Алёна рассмеялась, поднося блинчик ко рту и откусывая его с видом победительницы. — Ты сама виновата, — сказала она между жеваниями. — Нечего было так вкусно готовить. Женя насупилась, но её злобный вид быстро сменился коротким смешком. — Ах ты, жулик, — сказала она, качая головой. Алёна просто улыбнулась в ответ, продолжая наслаждаться украденным блинов. Наступила небольшая пауза в их разговоре, прерывалась только звуками чавканья, пока Ниязбаева не проглотила последнее кусочек блинов и сделала глоток сока. Но не смотря на всё это,в школу всё таки пришлось идти Горе стояла у окна в коридоре, прислонившись плечом к прохладной стене. Руки скрещены на груди, взгляд — колючий, как шипы. Рядом молчала Тася, наблюдая за той сценой: Саша смеётся, откидывая голову назад — а рядом с ней стоит какая-то девчонка из старших классов: ярко накрашенные глаза, распущенные волосы до плеч и слишком дружелюбная улыбка. — Ну и позёрка... — буркнула Горенская сквозь зубы. Тася взглянула на неё с лёгкой усмешкой: — Да успокойся ты уже. Это просто Арина из 11 «Г». Она с Сашей по химии в одной группе. — Оооо! По химии? Как интересно! — ехидно протянула Горе, растягивая слова. Она кусала щеку изнутри, чтобы не подойти прямо сейчас и не сказать что-нибудь громкое и циничное — типа Но пока держалась. Ежова только фыркнула: — Девочка жалуется… Фиолетоволосая скрипнула зубами, чувствуя, как злость накапливается внутри. — И почему, интересно, она жалуется ей? — спросила она, стараясь держать тон ровным. Тася пожала плечами: — Понятия не имею. Но уверенна, что это не то, что ты себе надумала. Горе хмыкнула, снова переведя взгляд на Сашу с Ариной. — Вот оно так всегда… Тася посмотрела в профиль Лизу: её челюсть напряжена, взгляд устремлён прямо перед ней, руки крепко сжаты в кулаки. Ежова чуть нахмурилась, видя, как усиливается напряжение в лице подруги. Она прикусила губу, раздумывая, стоит ли задавать этот вопрос прямо. Но в конце концов любопытство пересилило осторожность: — Ревнуешь? Горенская вздрогнула, будто только что вышла из транса. Она перевела взгляд на Тасю, нахмурившись. — Что? Тася спокойно встретила её взгляд: — Я спрашиваю, ревнуешь ли ты Сашу к Арине? Горе на мгновение застыла, переваривая вопрос. Казалось, слова застревали у неё в горле. Но всё же она ответила сквозь зубы: — А тебе какое дело? Тася вскинула бровь, удивленная её резкостью. — Я просто спрашиваю, — ответила она спокойно. Очевидно, Горенской не очень хотела отвечать на этот вопрос — она снова отвернулась, снова вцепившись в свои руки. Но Ежова не сдалась: — Ты всё утро сверлишь взглядом Арину, как будто готова вскочить и поцарапать её в любую секунду. Горе не ответила, только крепче сжала зубы. Тася вздохнула, устало потирая виски: — Боже, почему с тобой так сложно разговаривать?.. Она повернулась к ней, глядя прямо в глаза: — Просто ответь на вопрос. Лиза нехотя встретила её взгляд. Она была готова уже наброситься на неё с очередным сарказмом, но слова вдруг замерли у неё в горле. Ежова ждала ответа — и Горе вдруг стало трудно соврать, глядя в глаза подруги. — ...Да, — ответила она, едва слышно. — Да, я ревную. Тася лишь кивнула. Она не казалась удивлённой или возмущенной — скорее устало разочарованной. — Ну, я так и думала, что это ревность… — сказала она тихо, скорее сама себе. Горенская молчала, всё также пряча сжатые руки в карманах куртки. Неловкое молчание повисло между ними — впервые за всё время их общения настолько острое. Фиолетоволосая чувствовала, как теснится в груди ощущение вины — глухое, тяжелое. Она не знала, что ответить; слова снова казались не теми, а гордость не позволяла переступить через себя и попросить прощения. Наконец Ежова вздохнула, потёрла висок пальцами. — Ладно... — сказала она устало. — Знаешь, пойду пока погуляю... Тася оттолкнулась от стены и направилась прямо к Арине — улыбаясь, как ни в чём не бывало, сунула руки в карманы и что-то тихо сказала. Та рассмеялась, перебросила волосы за спину. Они стали болтать так легко и непринуждённо, будто дружили годами. Горе наблюдала за этим — глаза её чуть расширились. "Что она задумала?" — пронеслось в голове. И тут появилась Мироненко. Она отстранилась от Ариной компании и медленно подошла к Лизе. Остановилась в паре шагов, слегка опустив голову. — Привет… — начала она мягко. — Мы не виделись... — Ну вообще-то виделись вчера через сообщения, если ты забыла, – огрызнулась Горе с хлёсткой язвой. Саша поморщилась: — Да ладно тебе... Я просто поговорила с Ариной на переменке! Это же ничего не значит... Горенская вскинула взгляд: — И что? Я тебе запрещать должна? Поговори хоть со всей школой! Тишина повисла между ними густым полотном. В воздухе было напряжение – едва ли не физическое. Саша сделала шаг ближе: — Перестань злиться… Горенская отступила на шаг назад, упираясь спиной в стену. Её взгляд метался — от лица Саши к Арине и обратно. — Я не злюсь! — она почти прошипела это. Мироненко усмехнулась: — Очень убедительно... — Заткнись, — Горе отвела взгляд, сжимая руки в карманах. Саша подошла ещё ближе — она буквально нависала над ней, оказавшись буквально в паре сантиметрах от лица. Лиза ощутила её запах — лёгкий терпкий парфюм. Дыхание сбилось — сердце билось где-то в горле. Голубоглазая чуть наклонила голову, пристально разглядывая её лицо. — Ты ревнуешь, — сказала она тихо. Это скорее было констатацией факта, чем вопросом. Горе сжала зубы. — Нет. — Не ври, — Саша чуть улыбнулась, не сводя с неё взгляда. — Ты краснеешь. Фиолетоволосая сжала кулаки в карманах, чувствуя, как по щекам ползёт жар. — Я не краснею! — прошипела она, но голос дрогнул. Саша подалась чуть ближе — и Горе поняла: сейчас она скажет что-то ужасно дерзкое. Или поцелует. А может — и то, и другое сразу. — Да ладно тебе… — шепнула Мироненко прямо у её губ. — Ты же знаешь, кто мне нужна на самом деле. Горе резко подняла взгляд. — И кто? — спросила она, едва дыша. Саша улыбнулась — тихо, почти незаметно. — Ну… — протянула она игриво. — Ты самая грубая, самая злая и самая неумная девчонка из всех, кого я знаю... Горе уже готова была взорваться: — Эй, что за..! Но Мироненко положила палец ей на губы, не дав договорить: — Тссс… Дай договорю. Горе застыла, чувствуя прикосновение её пальцев к губам. Саша чуть склонила голову: — Да, это все так. Ты жестокая, дерзкая, вечно грубая и вообще... Горенская уже готова была дать ей по щеке. Хотя бы за "вообще". Но голубоглазая лишь рассмеялась: — Но знаешь что? Она наклонилась чуть ближе, и теперь её лоб почти касался лба Горе: — Я всё равно люблю тебя. От этих слов Лиза застыла, не успев даже возразить. Казалось, что мир вокруг вдруг остановился, а время застыло в один миг. Саша смотрела ей в глаза, и Горе чувствовала, как сердце готово выпрыгнуть из грудной клетки. Горенская стояла, как вкопанная, ощущая, как Сашины слова буквально обжигают её изнутри. — Ты... что? — выдавила она наконец, голос дрогнул. Мироненко лишь усмехнулась и легонько щёлкнула её по лбу: — Я сказала. Разбирайся сама. И прежде чем Горе успела опомниться, Саша уже разворачивалась, чтобы уйти.Фиолетоволосая инстинктивно схватила её за руку: — Эй! Ты не можешь просто так... Саша обернулась, подняв бровь: — Просто так что? — Бросить такое и сваливать! — Горе покраснела ещё сильнее. Мироненко рассмеялась — звонко, беспечно: — О, так теперь ты хочешь поговорить? Она сделала шаг назад к ней, и в её глазах играли искорки. — Ладно, — прошептала Саша, наклоняясь так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Тогда скажи честно... Ты ревновала? Горенская закусила губу. — ...Да. Саша улыбнулась — и на этот раз мягко, без издёвки. — Дурочка, — сказала она нежно. — А я ведь только тебя и вижу. И прежде чем Горе успела ответить, Саша лёгким движением закрыла расстояние между ними — и поцеловала. Коротко, но так, что у Лизы перехватило дыхание. Когда она отстранилась, в коридоре вдруг раздался свист и смех — оказалось, Тася и Арина наблюдали за ними. — Ну наконец-то! — крикнула Тася, хлопая в ладоши. Фиолетоволосая тут же покраснела до корней волос, а Саша лишь рассмеялась и взяла её за руку: — Пойдём, — сказала она, — пока ты их не избила.Как раз водой сполоснёшься,а то вся красная. Горе, всё ещё с пылающими щеками, позволила Мироненко утащить себя в сторону от зоны видимости Таси и Арины. Она чувствовала, как пальцы Саши крепко сжали её руку — будто боялась, что Горе сбежит. — Ты... — начала Горенская, но голос сорвался. Саша остановилась возле питьевого фонтанчика и повернулась к ней: — Я что? — Ты... идиотка, — выдохнула Горе, но в голосе уже не было злости, только смущение. Мироненко рассмеялась: — Да-да, именно поэтому ты сейчас дрожишь как осиновый лист. Горе нахмурилась: — Я не дрожу! — Ага, конечно, — Саша скосила глаза на её руки, которые действительно слегка подрагивали. Горенская спрятала их за спину: — Это... от холода! Голубоглазая улыбнулась и вдруг обняла её — крепко, намертво. — Ладно, ладно, — прошептала она ей в волосы. — Дрожи, если хочешь. Мне всё равно. Лиза замерла, чувствуя, как сердце снова начинает бешено колотиться. Она осторожно обняла Сашу в ответ, пряча лицо у неё в плече. Где-то вдалеке звенел звонок на урок. — Нам пора, — пробормотала Горенская. Голубоглазая вздохнула и отпустила её: — Угу. Но это ещё не конец. Лиза хмыкнула: — Угрожаешь? Саша улыбнулась во весь рот: — Обещаю. И, взяв её за руку, потянула за собой в коридор. В коридоре уже редели толпы учеников, расходясь по классам. Горе и Саша медленно шли к кабинету, пальцы всё ещё переплетённые. Вдруг Горе остановилась, резко дёрнув Сашу за собой: — Смотри! Она указала на окно, за которым кружились первые снежинки этого года — лёгкие, почти невесомые. Саша нахмурилась: — Ну и? Горе повернулась к ней, глаза сияли: — Это же первый снег! Голубоглазая скосила взгляд на их соединённые руки, потом на снег, потом обратно на Горенскую : — И чо? Горе закатила глаза: — Боже, да ты просто… Она резко потянула Мироненко к окну, прижала ладонь к холодному стеклу: — Смотри. Видишь? Это как… начало чего-то. Саша фыркнула, но не отпустила её руку: — Начало нас. Тишина. Горе покраснела, отвернувшись к окну. Саша хихикнула: — Ого. Я заставила Горе замолчать. Горе толкнула её плечом: — Заткнись. Но пальцы её сжали Сашины чуть крепче. А за окном снег кружился всё гуще — будто подтверждая её слова. Саша и Горе медленно шли по вечерней улице. На улице уже стемнело, но фонари ярко освещали путь, а первые редкие снежинки кружились в воздухе, украшая воздух блестящими искрами. Время от времени Горенская украдкой поглядывала на Сашу, всё ещё удивляясь случившемуся утром. Мироненко же казалась абсолютно довольной: она улыбалась и тихо напевала себе под нос какую-то незнакомую Горе мелодию. Прикосновение их рук, переплетённых между собой, казалось чем-то само собой разумеющимся. Внутри было тепло и уютно — мягкий свет ламп, приглушённая музыка, запах свежей сваренного кофе и выпечки. Фиолетоволосая и Саша заняли столик у окна, за которым медленно оседал снег на тротуар. Перед ними стояли две чашки: у Мироненко — капучино с сердечком из пенки, у Горе — крепкий эспрессо без ничего. Между ними — тарелка с куском чизкейка и двумя вилками. — Почему ты заказываешь кофе, который на вкус как кипячёная грязь? — скривилась Саша, тыкая вилкой в десерт. Горенская хмыкнула, отхлебнув свой «кипячёный ад»: — Потому что мне нравится чувствовать себя бодрым трупом. Мироненко фыркнула, отламывая кусочек чизкейка: — Боже, какой же ты депрессивный засранец. — Спасибо, — Горе ухмыльнулась и украдкой потянулась к её капучино. — Дай попробую твою сладкую жижу. Голубоглазая тут же шлёпнула её по руке: — Нет! Это моё! — А чизкейк наш? — Горе указала на десерт. — Чизкейк — да. Кофе — нет. Лиза закатила глаза, но улыбка выдавала её: — Жадина. Саша игриво высунула язык и отхлебнула из чашки, демонстративно причмокивая. Через какое то время чизкейк был почти съеден, кофе допит. Горенская, облокотившись на стол, смотрела в окно, где снег теперь падал гуще. — Эй, — Мироненко дотронулась до её пальцев. — О чём думаешь? Горе перевела взгляд на Сашу, чуть нахмурившись. — Просто… — начала она неуверенно, но тут же осеклась. Голубоглазая терпеливо ждала, поглаживая её пальцы своими. — Просто..? — подсказала она мягко. Горенская вздохнула: — Сложно объяснить. Она отвернулась к окну, разглядывая заснеженный тротуар. Саша тихо хмыкнула: — Ты всегда слишком много думаешь, знаешь? Горе провела пальцем по краю чашки, чувствуя тепло керамики. — Да просто... — она вдруг резко подняла глаза на Сашу, — это всё как-то странно. Мироненко наклонила голову: — Что именно? — Ну вот... это. — Горенская жестом обозначила пространство между ними. — Мы. В кафе. Сидим. Как будто... — Как будто мы пара? — Голубоглазая закончила за неё, слегка приподняв бровь. Горе покраснела и с силой ткнула вилкой в остатки чизкейка: — Я не это хотела сказать! Саша рассмеялась — её смех наполнил пространство между ними, тёплый и знакомый: — Ты сейчас выглядишь точь-в-точь как в тот раз, когда я случайно увидела твой плейлист с попсой. — Чёрт тебя дери! — Горенская зашипела, но её губы дрогнули в попытке сдержать улыбку. Мироненко лениво оперлась на стол подбородком: — Ладно, серьёзно. Ты думаешь, что это странно — вот так вот вдруг... быть вместе? Горе задумалась. — Ну... да. Вроде бы вчера мы ещё дрались из-за того, кто последний раз брал зарядку, а сегодня... — А сегодня я могу вот так, — Саша внезапно перехватила её руку и переплела их пальцы поверх стола. Лиза замерла. Её взгляд метнулся к их соединённым рукам, потом к Саше, потом к официантке, которая как раз шла мимо с подносом. — Эй, — прошептала она панически, — люди же видят! Саша лишь пожала плечами: — И что? Пусть видят. Она притянула её руку ближе и поцеловала костяшки пальцев. Горе резко дернула руку, но не стала вырывать её окончательно. — Ты совсем охренела?! — прошипела она, в то время как уши её пылали ярким алым. Саша лишь хихикнула, наслаждаясь её реакцией: — Что? Тебе не нравится? — Это не... Я не... — Горе безуспешно пыталась подобрать слова, в то время как её пальцы предательски сжимали Сашины чуть сильнее. Официантка, проходившая мимо, бросила на них улыбчивый взгляд, что только усилило панику Горенской. — Успокойся, — Мироненко потянулась через стол, чтобы легонько щёлкнуть её по носу. — Никто не бросается на тебя с распятием. Горе скривила губы в гримасе: — Очень смешно. Но постепенно напряжение в её плечах начало спадать. Она даже неохотно позволила Саше продолжать держать её руку — правда, теперь под столом, где никто не увидит. Голубоглазая удовлетворённо вздохнула: — Видишь? Не так уж и страшно. Горе бросила на неё язвительный взгляд: — Знаешь, от тебя иногда так и тянет стукнуть чем-нибудь тяжёлым. — Ооо, — Саша зажмурилась от восторга, — это звучит как признание в любви в твоём исполнении. Горенская закатила глаза и потянулась за своим эспрессо, чтобы скрыть предательскую улыбку. Мироненко же тем временем поймала взгляд официантки и жестом показала на их чашки: — Можно нам ещё по кофе? Над городом уже окончательно сгущались сумерки, когда девушки поднялись на крыльцо квартиры Саши. Часы показывали половину девятого. По ступенькам они поднимались молча, только пальцы их рук плотно переплетались, как если бы каждая из них боялась первой отпустить руку. Дверь закрылась за ними с мягким щелчком. В прихожей царил уютный полумрак — только свет уличного фонаря пробивался сквозь тюль, рисуя на стенах причудливые узоры. Горе неловко топталась на месте, пока Саша щелкала выключателем. — Что, великая и ужасная Горе стесняется? — Мироненко игриво дёрнула её за руку вглубь квартиры. — Отвали, — буркнула та, но позволила себя увести. Саша рылась в холодильнике, доставая две банки колы. — Ты что, не знаешь, что я кофеина после шести не употребляю? — Горе скрестила руки на груди. — Во-первых, врёшь, — Мироненко бросила ей банку, которую та ловко поймала, — во-вторых... Она внезапно оказалась в сантиметре от её лица. — ...кто сказал, что мы будем спать? Горе поперхнулась воздухом. Телевизор работал в фоновом режиме, но никто не смотрел передачу про путешествия. Саша полулежала на диване, а Горе сидела рядом, неестественно прямо. — Расслабься уже, — голубоглазая лениво потянулась и повалилась ей на колени. — Эй! — Горе дёрнулась, но руки сами собой опустились на её волосы. — Ммм... — Саша прикрыла глаза. — Вот так лучше. Горе почувствовала, как у неё в груди распускается что-то тёплое и колючее одновременно. Спустя час они обсуждали уже всё что угодно,они не хотели спать,да и всё равно завтра выходной,можно никуда не спешить. — ...и поэтому я говорю, что Гарри Поттер переоценён! — Саша размахивала руками, лёжа теперь уже на полу. — Да ты просто культурный варвар. — Я!? — Мироненко возмущённо выпрямилась. — Я, между прочим, с пяти лет читала Достоевского. Фиолетоволосая с насмешкой подняла бровь: — "Преступление и наказание" зачитала до дыр, не спорю, но... — О, да у тебя есть какие-то возражения? — глаза Саше опасно сверкнули. Горе сцепила руки в замок, усмехнувшись ещё сильнее: — Не то слово. Тёплый свет настольной лампы очерчивал их силуэты на фоне книжных полок. В воздухе витало напряжение — то самое, когда спор вот-вот перерастёт во что-то большее. Саша внезапно замолчала, пристально разглядывая Горе. Её взгляд скользнул от сцепленных пальцев к сжатым губам собеседницы. — Знаешь что... — она медленно поднялась с ковра, — я передумала спорить. Горенская нахмурилась: — Это ещё что за под... Не договорив, она ахнула — Мироненко резко опустилась перед ней на колени, вцепившись руками в подлокотники кресла. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. — В-в чём дело? — голос Горе внезапно дрогнул. Мироненко улыбнулась — медленно, по-кошачьи: — Просто поняла... есть способ поинтереснее доказать свою правоту. Её пальцы скользнули в волосы Горе, а губы нашли ответ прежде, чем прозвучали слова. Где-то на полу забытая банка колы с шипением покатилась под диван. Горе мгновенно зажмурилась, когда губы Саши коснулись её губ. Она застыла как камень — слишком шоковая была реакция, слишком много мыслей пронеслось в её голове. Но Саша не отстранялась, только чуть сдвинула голову и углубила поцелуй. Горе вдруг осознала, что её пальцы запутались в волосах Саши. От этого поцелуя не просто шарахнуло... оно будто снесло голову.Тишина комнаты взорвалась учащенным дыханием.* Горе вдруг оторвалась, широко раскрыв глаза: — Ты... ты вообще понимаешь, что делаешь?! Её голос звучал хрипло, а пальцы всё ещё впивались в Сашины плечи, будто не решаясь — оттолкнуть или притянуть ближе. Мироненко медленно облизнула губы, не сводя с неё тёмного взгляда: — Да. Горе почувствовала, как под лопатками пробежали мурашки. — Чёрт... — она прошептала, прежде чем снова втянуть Сашу в поцелуй, уже без остатка сдаваясь этому безумию. Комната тонула в мягком свете настольной лампы, когда Саша аккуратно прикусила нижнюю губу Горе, вызывая у той тихий стон. — Ты... — Горе прерывисто дышала, цепляясь пальцами за ее футболку, — ты точно уверена, что это не очередная твоя дурацкая идея? Саша рассмеялась прямо у ее губ, теплый воздух смешиваясь с их дыханием: — Самые дурацкие идеи — самые правильные. Она легко толкнула Горенскую назад, и та опустилась на диван, а сама оказалась сверху, ее волосы создавали завесу вокруг их лиц. Ее рука скользнула под футболку Лизы, касаясь горячей кожи, и та резко вдохнула, наконец перестав сопротивляться. Горе выгнулась, когда Саша прижала её сильнее к диванным подушкам. Их тело стали совсем близко, и она почувствовала, что Мироненко тоже начинает задыхаться, чуть сбиваясь с темпа. — Саша... — простонала она, когда губы голубоглазой скользнули по её шее, оставляя поцелуи и короткие укусы, — чёр. Кхм, чёрт бы тебя побрал... Мироненко прильнула губами к её ключице, её пальцы вжались в талию Горе, будто бы пытаясь удержать то на месте, но её губы переместились чуть ниже, теперь касаясь ключицы, а потом... Горенская захныкала, когда Саша укусила кожу прямо над грудной клеткой, оставив след. — А, блять, — она запустила пальцы в волосы своей партнёрши, — не смей... ах!.. Губы и зубы Саши медленно спускались всё ниже, её пальцы крепко держали Горе, пальцы которой, в свою очередь, вцепились в её волосы уже до боли. Её кожа покрывалась мурашками и казалась слишком чувствительной, а легкое прикосновение губ и зубов сводило с ума... Фиолетоволосая запрокинула голову назад, сдавленными стонами вырывая слова: — Если завтра у меня будут синяки, я тебя прикончу... Саша ухмыльнулась, чуть отстраняясь от её кожи и поднимая взгляд: — Это угроза или обещание? Горе приоткрыла глаза — она все ещё тяжело дышала, а веки были почти прикрыты. Взяв себя в руки, она легонько дёрнула Сашу за прядь волос: — Обещание. Ухмыльнувшись, Мироненко наклонилась ещё ближе, так, что их лица почти соприкоснулись, и их губы были в миллиметре друг от друга. Она наклонила голову чуть вбок, её взгляд сузился от желания, а голос прозвучал хрипло: — Я приму твоё наказание... завтра. А сейчас... И в один момент их губы снова столкнулись, а руки Саши медленно скользнули под край футболки Лизы. Горе тихо выдохнула, её пальцы крепче сжались в волосах партнёрши, а её собственное тело реагировало слишком откровенно. Казалось, каждая частица её существа желала прикосновений Саши — губ, рук, зубов, языка... Поцелуй становился всё жарче, всё более нетерпеливым и жадным... Их тела тесно прижимались друг к другу со всей силой, словно пытаясь стать ближе, будто воздух в комнате слишком холодным, слишком далёким. Фиолетоволосая чувствовала, как сердце колотится в груди так сильно, будто хочет выбиться наружу, а руки Мироненко гуляют где хотят, сжимая кожу, скользя по рёбрам... Каждое прикосновение будто разжигало пожар внутри Горе, она задыхалась, утопая в горячих руках Саши, которая тем временем переместилась чуть выше, покрывая поцелуями её ключицы и шею. Губы голубоглазой то нежно скользили по тонкой коже, то прикусивали чуть сильнее, заставляя Горенскую выгибаться ей навстречу с тихим стоном. Лизе казалось, что ее голова заполняется горячим туманом желания, которое нарастало и нарастало, делая каждое прикосновение горячим до жжения, каждое прикосновение губ — мучительно-приятным. Но именно в этот момент, когда казалось, что ещё один поцелуй способен довести до точки невозврата, Саша вдруг резко отстранилась, переводя дыхание. Горе с трудом открыла глаза, глядя на нее затуманенным взглядом. Они молчали — только тяжелое дыхание нарушало тишину комнаты. Мироненко продолжала прижимать ее к дивану, руки все еще были под одеждой Горе. Их взгляды встретились на секунду — и в этот момент стало очевидно, что обе не готовы остановиться здесь. Горе медленно обхватила ладонями ее лицо, пальцы чуть подрагивали. Их губы в миллиметре друг от друга, воздух почти кипел между ними, будто все слова были напрасны. Саша медленно опустила взгляд на губы Горенской: — Скажи "хватит", если хочешь прекратить. Горе пристально посмотрела на нее, все ее чувства были слишком обострены. Казалось, все её телесные желания выражались только через её руки, которые сильнее схватили Сашу, притягивая её ближе. Её голос был низкий, хриплый, когда она произнесла: — Не сейчас. Блять,не сейчас, Тени на стене сплелись в единое целое, когда Саша наконец сняла с Горе футболку, её пальцы скользнули по горячей коже, оставляя мурашки. Лиза резко вдохнула, когда губы Мироненко обожгли соски — сначала нежно, потом с лёгким укусом. — Ты... — голос её сорвался, когда одна рука Саши медленно поползла вниз, к поясу джинсов. Мироненко подняла глаза, губы блестели: — Да? Горе только сжала её волосы в кулак и потянула вверх — к своему рту. Когда их губы снова слились, пальцы Саши уже расстёгивали пуговицу на джинсах... В комнате становится еще жарче, их тела сливаются в одном ритме. Горенская чувствует, как ее бедра непроизвольно двигаются навстречу прикосновениям Саши, а пальцы впиваются в ее спину. Их дыхание учащается, сливаясь в едином порыве. Губы Мироненко снова находят губы Горе, заглушая ее стоны страстным поцелуем. Горе уже не может различить, где начинается ее тело и заканчивается тело Саши, их границы размываются под горячими прикосновениями и стонами желания. Каждое прикосновение пальцев голубоглазой будто пробуждает электрические сигналы в нервных окончаниях, заставляя судорожно вцепляться в ее плечи, пытаясь удержаться на грани контроля. Каждое прикосновение, каждое движение будто наполняло воздух электрическими искрами. Вскоре Горенская уже не могла ничего говорить, только тихо стонать и повторять её имя, будто это единственное слово оставалось в её голове в этот момент. Её тело подчинялось только желаниям, отданным в умелые руки Саши. Казалось, только её прикосновения способны были утолить её жажду, только её губы могли утихомирить пожар внутри. Горе уже не могла себя контролировать - её бедра двигались сами по себе, в такт движениям пальцев Саши, стараясь получить как можно больше прикосновений. Она прижмалась к ней ближе, чувствуя, как от прикосновений кожей по всей её телу пробегали волны электрических импульсов. Слова потеряли смысл, а всё существование теперь крутилось вокруг прикосновений Мироненко,её губ на коже, её пальцев внутри. Горе запустила пальцы в её волосы, дёргая их время Саша почувствовала, как тело Лизы вдруг напряглось, её пальцы впились в плечи, а дыхание стало прерывистым и резким. — Саша... — её голос сорвался на хрип, — я... Это было всё, что она успела выдохнуть перед тем, как волна наслаждения накрыла её с головой. Горе зажмурилась, её тело выгнулось, а пальцы вцепились в голубоглазую так, что та почувствовала лёгкую боль — но это только заставило её улыбнуться. Когда Горе наконец расслабилась, её дыхание было тяжёлым, а веки дрожали. Мироненко медленно вытащила пальцы и облизнула их прямо перед лицом Лизы. Горе прикрыла глаза, её грудь тяжело вздымалась, а щёки пылали румянцем. Она слышала, как Саша облизывает пальцы, и от этого её живот снова сжало от волны стыда и возбуждения. Мироненко наклонилась к её уху, голос её был низким и довольным: — Ну что, кто был тут прав на счёт Гарри Поттера? Горенская резко открыла глаза и толкнула её в плечо: — Заткнись. Но её голос дрожал, а губы дрогнули в попытке сдержать улыбку. Саша рассмеялась и повалилась рядом, обнимая Горе за плечи. Фиолетоволосая фыркнула, но прижалась к ней ближе, пряча лицо в её плече. За окном медленно падал снег,Горе легла на грудь Саше и начала медленно погружаться в сон... Мироненко улыбнулась и начала гладить по спине Горенскую,сама медленно засыпая.