испытание отцовством (и электротоком)

Было проще, когда она была младше, думает Чад. Иногда было сложнее, конечно – когда резались зубы или эти ебаные колики или неосторожные электрические разряды, превращающие клетки с питомцами в аэрогрили. Хоронить ее первого хомячка, которому не повезло поджариться до золотистой корочки в детских руках, было проще, чем это. Наверное потому, что объяснять Шоне концепцию смерти – в частности смерти от удара током – пришлось не ему, а Роберту. Ну или потому что ни в одной методичке по воспитанию детей не учат, как быть правильным родителем. То есть, учат, конечно, да, но на простых вещах: как завязывать банты для одиноких папаш-неудачников, которые девять месяцев готовились к тому, что им придется показывать сыну под каким углом держать бритву, чтобы не поцарапать себе харю, а потом на вечеринке, где должны были раскрыть пол младенца, чуть не удушили себя собственными же руками. Или как отучить от соски, как завести разговор о пчелках и опылении цветочков, как держать себя в руках, если первый парень дочки – дрочила с прыщавой рожей и потными ладонями. В общем, совсем не то, что нужно. Чад трет лицо ладонью, готовясь постучаться еще раз в комнату – заносит кулак прямо над ярко-красной наклейкой в духе дорожного знака с надписью “НЕ ПОДХОДИ – ОПАСНО”, и лампочка в холле начинает мигать прямо в тайминг. – Шона, – предупреждает он, скосив взгляд к потолку, – я вхожу. Тишина в ответ кажется опасной. В доме, где живут дети младше восемнадцати, вообще никогда не должно быть тихо, только по ночам – это в идеале. Но если у подростка в самом буйном пубертате из всех, что Чад видел, включая и свой собственный, и разгар пубертата куда более проблемной, чем его дочь, племянницы, из комнаты даже музыка не грохочет, хочешь не хочешь, а начнешь ждать беды. Шона обычный подросток. Шона пропускает ужины, красит ногти во все цвета, не берет трубки, когда гуляет, не дарит самодельных открыток и больше не поздравляет с днем отца, как и все подростки, которые отделяются от своих родителей, потому что “быть паинькой ради поездки в Диснейленд в конце месяца – это уже не круто, когда тебе ЦЕЛЫХ пятнадцать с половиной годиков, папа”. Они понимают, тьфу, они ничего ей не говорят, потому что Шона заслуживает уважения от деток в школе, а не издевательств за то, что забыла в машине на пассажирском сидении свой ланч, который она забывает всегда, но который они с Робертом продолжают упаковывать ей. По очереди, каждое утро, чередуя в домашнем меню сендвичи с джемом, сендвичи с арахисовой пастой и сендвичи с индейкой и яйцом. Они уважают и берегут ее право на то, чтобы быть таким ребенком, каким ей хочется или нужно, чтобы вписываться. Чумазым разочарованием, приносящим тесты с оценками не выше С+, ладно, да пожалуйста, Шона. Чад дает ей столько личного пространства, сколько она просит, а Роберт дает даже еще немного больше, но винить его нельзя, потому что это, блять. Господи, ну это Роберт, Роберт Робертсон. Они с Шоной разговаривают через записки на холодильнике и сообщения, приходящие вместе с переводом карманных на ее детский счет в банке, на которые она, ясное дело, никогда не отвечает. Возможно, если чувствует себя очень щедро, отошлет Роберту эмодзи большого пальца вверх, но это максимум. Иногда кажется, что Шона и Элис более близки, чем они с Робертом, но так только кажется, да. Вдох, выдох. Невозможно предугадать, что окажется там, за дверью, но Чад на всякий случай смотрел весь цикл “Пункта Назначения”, а у Роберта есть его таблетки для сердца, и у них все застраховано, и в верхнем шкафчике на кухне за коробкой хлопьев стоит вискарь, чтобы наверняка. Он поворачивает ручку и открывает дверь. – Я один, – Чад быстро проговаривает для подстраховки, свободной рукой прикрывая глаза – мало ли – чтобы обнаружить, что свет не горит, и в комнате не происходит ровно никакого движения. Только сквозняк из приоткрытой форточки колышет полуотклеившийся от стены плакат “I want to believe”. Чад распознает комок из одеял на кровати как Шону – отцовский глаз хорошо наметан, и осторожно подходит ближе, с каждым шагом сердце болезненно сжимается от этого вида, пока он пытается игнорировать разруху в комнате; продуктивность разговора по душам сейчас важнее, чем разрытая бельевая корзина и скомканные банки энергетиков. – Знаю, что ты расстроена, – тон выходит какой-то неуверенный, Чад прочищает горло еще до того, как понимает, что второй попытки и права на ошибку у него нет – никогда не было, потому что растить Шону оказалось так же сложно, как прыгать по минному полю, – но слушай. Не все так плохо. Наверное, звучит отстойно. В смысле, Чад прикидывает, что будь ему пятнадцать с половиной, для него любая мотивационная речь от отца прозвучала бы отстойно. К сожалению Шоны, они с Робертом не в курсе, каково это – иметь родителей, которые хотя бы пытаются, поэтому каждый разговор и жест приходится совершать вслепую, вечно спотыкаясь о те тонкости семейных отношений, о которых никогда даже не приходилось задумываться раньше. Он опускает руку сверху, мягко, приглаживая скатавшийся старый плед, который они утащили еще с их первой квартиры – на новоселье его подарила то ли тетушка Кортни, то ли тетушка Мэнди, в общем, он быстро стал любимым пледом Шоны, потому что, наверное, к нему была приложена реально любящая женская рука, и это не такой подарок, какой они с Робертом могли бы сделать. Типа домашнего фаер-шоу по заказу или уменьшенной версии голубой мехи – прайм-мехи, астрал-мехи, да любой, блять, вообще мехи, потому что Роберт херов меха-нерд, в которого она этим пошла. – Это всего лишь… – так, нет, стоп. Если сейчас он скажет “это всего лишь выпускной бал” – скорее всего, Шона опять взорвется слезами и обрубит электричество во всем районе, а их соседи и так уже жаловались в местную администрацию трижды за последние две недели, потому что выпускной бал – это пиздец как важно, ему ли не знать. Но если Чад скажет, что знает, как для нее был важен этот выпускной бал, то истерики тоже не миновать, потому что, ну, кажется, он прошел не очень хорошо, но он не уверен, потому что Шона не разговаривала ни с кем с того самого момента, как вернулась. Не то чтобы ей было, с кем разговаривать, кроме него – Роберт же просиживает свою и так квадратную задницу на стуле в офисе СДС, курируя Ю2-команду, но он сомневается, что Шона бы в первую очередь поставила его в известие о своем фиаско смской или звонком по фейстайму. Думай, Чад. Твоя дочь, возможно, сейчас на грани того, чтобы психануть и отрезать волосы, о которых потом будет горевать еще полгода. Или, что еще хуже, набить первую татуировку. И не дай боже она сделает это не в нормальном салоне – кому нужны нормальные салоны, – а дома у какой-нибудь эксцентричной подружки, возомнившей себя Бэнкси американского разлива, но в искусстве черчения по коже. От одной мысли о том, что кто-то может разрисовать его дочь и бесследно исчезнуть, оставив уродское напоминание в виде разбитого сердца где-нибудь у нее на запястье, заставляло лицо гневно теплеть. – Я имею в виду, Шона, пойми. Что бы ни случилось, мы с папой тебя любим. Пи- сильнее всего на свете, – и, чтобы не запороть речь, – клянусь. Клянусь Мехамэном. Обычно в такие моменты Шона подскакивает и заявляет что-то вроде “тебе плевать на Мехамэна, поклянись чем-нибудь другим”, если это делает Чад, и тогда он клянется своей коллекцией бренди или вообще всем их семейным домом, что, в принципе, равнозначно для него по важности, но в этот раз она как была подозрительно тихой, так и осталась. Может быть, она уже заснула после того, как наревелась в подушку – конечно, Чад ведь полчаса договаривался с собой зайти в ее комнату после того, как она, словно шаровая молния, пронеслась вверх по лестнице, не успели они разуться на пороге, что неудивительно – всю дорогу Шона сдерживала слезы, а ныть перед папкой это, как известно, показатель слабости. Слабости в их семействе показывать было не стыдно, но, опять же. Пятнадцать с половиной лет, такой возраст. Или, может быть, притворялась, но узнать наверняка был только один способ, к которому Шона ненавидела, когда они прибегали, но удержаться было чертовски тяжело: – Знаешь, хех, – Чад задумчиво поворачивается к стене, на которой висит пробковая доска с рисунками и фотографиями. На одной из них он держит ее под мышками в воздухе над каким-то болотистым лягушатником, в котором они с Робертом учили ее плавать, тогда еще не подозревая, что если бы ее силы решили проявиться в этот момент, то оба бы поджарились насмерть. – Когда ты была маленькая… Ноль реакции. Вау, это реально. Вау. Вероятность того, что Шона притворялась, теперь была крайне мала, но если так, то она определенно отмастерила этот свой талант. Впечатляет. Чад удивленно вскидывает брови, но раз его не останавливают, то он и не останавливается, дав себе волю предаться воспоминаниям: –...тот случай, ну, с Бифом, ты помнишь, у нас была собака, – наверное, если бы Чад платил Шоне из своего кармана каждый раз, когда решал рассказать эту историю заново, она бы могла позволить себе, боже, наверное, год обучения в лучшей частной школе Калифорнии для детей с суперспособностями, но, к счастью, она сама выбрала обычную торранскую школу, когда пришлось переводить ее, и слава богу, – тебе было… два или три, я не знаю, три, кажется. И ты уже ходила, но эта псина была такая быстрая, что тебе было за ним не угнаться, и ты постоянно падала, и мы с Робертом, твою мать, мы с Робертом постоянно, блин, пересирались, нахер, что ты расшибешь себе голову и тебя перекосит или- короче, это было ужасно, Шона. Как же я рад, что это закончилось, святые небеса. Больше никаких собак в этом доме, серьезно, блин, никаких сраных собак, никогда, потому что та история с собачьей дверцей… когда ты, да… ага. Чад смеется, слегка похлопывая ладонью по одеялу. – Ты застряла там. Господи, не могу поверить, что эта жирная, мать ее, робертова собака пролезала в нее, а ты умудрилась застрять. И ты так тогда рыдала, потому что нам пришлось распиливать эту дверцу, чтобы вытащить тебя оттуда, Шона, представь себе. Безумие, просто безумие, я тебе говорю. Если получится, никогда не становись отцом, Шона, это так тяжело, – он отворачивается от кровати и подпирает голову ладонью, поставив локоть на колено. – Прости, прости, ладно, просто. Каждый раз, когда ты плачешь или расстраиваешься, я вспоминаю про твое детство. Ты, блин, была охрененно послушным ребенком, это я тебе говорю, зная, какой была твоя сестра, поверь мне, Шона, ты ангел, правда. Но с тобой вечно приключалась какая-то херня. И… слушай, я рад, что ты не помнишь этого всего, а знаешь только с моих рассказов, наверное, было бы неловко, ну, вспоминать об этом. Но мне жаль, что я не могу превратить каждый случай, когда ты, типа, расстраиваешься… в забавную историю, да. Что мы с твоим папой не можем избавить тебя от всех неприятностей. Мы, серьезно тебе говорю, мы оч, очень стараемся. И… короче. Просто хочу, чтобы ты знала, что мы всегда готовы тебя выслушать. Папы, конечно, сейчас тут нет, но он тоже хочет, чтобы ты знала, что… погоди, господи, да что там? Шона, ща. Телефон вибрирует. Чад достает его, разворачивает экран и тянет за шторку, чтобы посмотреть на входящие уведомления. Несколько новых сообщений от “Робби”: Мне позвонили из полиции. Чейз говорит, что не знает, как так вышло, потому что уверен, что вы с Шоной уехали домой вместе, но сейчас она с твоей тачкой в участке. Надеюсь, это была не твоя идея дать подростку без прав покататься. Жду тебя там. Чад в ужасе прощупывает задний карман и, не обнаружив там ключей от машины, подскакивает, чтобы выглянуть в окно. Двор пустует, Понтиака как не бывало. Он сразу разворачивается, одним движением срывает одеяло с кровати – и на него виновато смотрят две пары пуговичных глаз помятого плюшевого льва. Еще одно сообщение настигает его за несколько секунд до того, как он в самом буквальном смысле воспылает впотьмах маленькой детской комнаты: прости прости пожалуйста папуля ХРИСТА ради – и несколько ревущих смайликов рядом.