«Когнитивный диссонанс»

Холод здесь не похож на земной, хотя Эндрю знает, что всё ещё на Земле. Он не кусает болезненно кожу, а обволакивает, как плотная, вязкая пелена, в которой невозможно понять, дышишь ты или уже нет — того и гляди полностью растворишься в липком мареве, касающемся кожи. Первым рефлексом должен быть страх — Эндрю помнит, как что-то затянуло его в переулок импульсной ледяной волной, сжимающей будто вакуумом, сдавливающем кожу и органы, — но этого нет. Нет ничего. Эндрю приходит в себя слишком медленно для того, чтобы ощущать вообще хоть что-то внутри, — сознание плавает, словно буй, качающийся в околоштормовом океане. Его тело лежит на чём-то мягком, но не живом, холодном, неприятном — на слое скользких волокон, переплетённых так тесно, что они держат форму лучше бетона. Воздух пахнет металлом и чем-то приторно сладким, словно гниющим, заставляющим першение касаться стенок горла. Гнездо, — думает он без особого удивления — поразительно, уже два года прошло, а он впервые оказался здесь. И до сих пор жив. Его руки свободны, хоть и тяжёлые, онемевшие, с закоченевшими пальцами. Но его свобода настораживает куда больше, чем любые путы. Хотя он понятия не имеет, как быстро пленники погибают — никто ещё не возвращался после попадания сюда. По крайней мере, Эндрю не слышал ни единого прецедента. Он не двигается. Правило выживания: если хищник не уверен, что добыча проснулась, он медлит — охотничий инстинкт вынуждает его играть с жертвой. Эндрю дышит ровно, считает удары сердца и слушает — шорохи, поскабливающие по металлическому полу шаги — что-то скользящее и будто слишком лёгкое для человеческого тела. Тень падает на край его поля зрения, и Эндрю открывает глаза. Прямо над ним тёмный потолок — настолько высокий, что почти невозможно определить из какого он материала. Через мгновение он теряет возможность рассмотреть и его. Над ним склоняется существо, какое он прежде видел лишь с экранов телевизоров и телефонов, да издалека, пробираясь вместе с Аароном в красную охраняемую зону. Гуманоидная форма — жест насмешки или удобства, не более, потому что Эндрю знает, что они могут принимать обычный человеческий вид, отличаясь после лишь ледяной при прикосновении кожей и переливом золота вместо чёрной пустоты зрачков. Его кожа гладкая, бледная, с переливом, как у внутренней стороны улиточной раковины, что возможно разглядеть исключительно вот с такого расстояния — не более длины вытянутой руки. Глаза ярко-голубые, но без белков, смотрят слишком внимательно. — Ты не кричишь, — говорит он. Голос низкий, мягкий, совершенно спокойный, с неправильными паузами и каким-то металлическим скрежетом на задней стенке горла. — Обычно кричат. Эндрю смотрит в ответ. Тело нестерпимо ноет, но не так, как должно было бы болеть после поимки. Судя по смазанным ощущениям, на нем нет ни следов укусов, ни вскрытой плоти. Он отмечает это и заносит в воображаемый список аномалий, который всё это время ведёт из вредности и любопытства. — Ты тоже не ешь, — отвечает он. Голос хриплый, но послушный. — Обычно вы сразу едите. Глаза существа слегка сужаются — проницаемый интерес. Эндрю узнаёт его — тот же взгляд, каким на него когда-то смотрели люди, решая, ожидая и надеясь, сломается или нет. Почему-то пришелец и возможная смерть пугают его куда меньше, чем демоны из его прошлого, желающие пробраться в его комнату после отбоя. — Позже, — говорит пришелец. — Ты сохранён. Эндрю чувствует это слово кожей. Сохранён — как мясо в холоде или предмет в коробке. Его желудок сжимается, но страх где-то там, далеко, за воображаемым стеклом. Существо — Нил, всплывает в его голове имя, услышанное ранее, в обрывках чужой речи, — медленно проводит пальцами по воздуху рядом с его шеей. Не касается, но изучает реакцию. Любопытство сквозит в каждом движении, Эндрю будто может потрогать его пальцами, сжать в ладони и ощутить сопротивление. Он не отшатывается. В этом есть что-то неправильное. Его тело помнит угрозу, но поверх неё ложится другое ощущение — острое, странное, почти болезненное осознание чужого внимания. Он не чувствует себя вещью, как не чувствует и обедом. Возможно, ошибается. — Ты пахнешь иначе, — говорит Нил. — Не как страх и не как покорность. — Мне часто это говорят, — отвечает Эндрю. Нил наклоняется ниже. Эндрю чувствует тепло — не человеческое, а глубинное, как от работающего механизма — нагретый двигатель автомобиля, оставленный на улице зимой, под ледяным капотом. Его собственная кожа откликается мурашками, и это злит его больше, чем пугает. Он — еда, просто законсервированная, отложенная на попозже, и чего точно не должен ощущать, так это влечения и интереса. Но Нил смотрит на него не как на пищу. — Люди, — говорит пришелец задумчиво, — ломаются по-разному. Я хочу понять, как ты устроен. До того, как, ну, ты понимаешь. Эндрю смотрит ему в глаза и впервые позволяет себе тонкую, почти невидимую улыбку. Он понимает, конечно понимает — Нил самый типичный хищник и, прежде чем поглотить, собирается заставить адреналин в теле Эндрю выплеснуться в двойном объёме, чтобы его мясо стало вкуснее и мягче. — Значит у меня есть время, — говорит он. — Я сложный механизм. Нил замирает, смотрит, совершенно не моргая. В гнезде становится тише и воздух плотнее. Эндрю лежит в чужом улье — или инкубаторе, или могильнике, или чёрт его знает, как сами пришельцы называют это место, может просто кухней, — предназначенном для смерти, и впервые за долгое время чувствует не только угрозу, но и странное, опасное притяжение — как если бы нож замер у самой кожи, решая, резать или дразняще изучать теорию линий разреза. Он не знает, что будет дальше, но Нил, похоже, тоже не знает. И это — почти приятно. Он не торопится. Это почти невыносимо — ожидание, натянутое, как тонкая струна под кожей. Он касается Эндрю сначала не пальцами, а окутывает всепоглощающим жадным вниманием. Как будто взгляд — тоже орган осязания, хотя это, возможно, так и есть у них. Эндрю чувствует его почти физически: по линии ключиц, вдоль рёбер, там, где дыхание становится заметным, на животе и в паху. Миньярд впервые по-настоящему ощущает, что обнажён. Тело предаёт его раньше, чем разум успевает выстроить защиту — дыхание сбивается, мышцы отвечают микроскопическими подрагиваниями — кто-то точно провёл по ним током, возможно это суперспособность пришельцев, поработивших Землю — Реакция, — тихо отмечает Нил, и в этом слове нет ни голода, ни жестокости. Только интерес. Эндрю ни раз был элементом изучения, он знает, каково это — ощущать на коже жадные прикосновения чужих пальцев, губ и взглядов, знает касание чужого дыхания ко всем частям своего тела, но никогда прежде он не чувствовал себя настолько пронизанным насквозь — пушечное мясо, насаженное на длинный шпиль ради демонстрации. Нил играет с ним, как с личной зверушкой, куклой, созданной и подаренной ему всецело, проникает внутрь не телом, а сознанием — может это слетевшие с катушек и называют зондированием. Тяжело признавать, что придурки с плакатами на улицах были правы. Пальцы всё же опускаются через пару мгновений. Кожа Нила теплее, чем кажется на вид, и это тепло расползается по Эндрю, как расплавленный воск — не обжигает, а обволакивает и пленит, лишая чёткости. Он теряет границы собственного тела. Касание скользит по запястью и задерживается на торопливом пульсе. Нил словно прислушивается к нему, как к чужому языку. Эндрю непроизвольно вздрагивает. Его тело откликается честно, слишком открыто для взятого в плен человека, слишком взволнованно для того, кто не должен испытывать ничего, кроме страха. — Ты дрожишь, — говорит Нил. — Наконец боишься? — Не только, — отвечает Эндрю, и его голос звучит тише, чем он рассчитывал — почти шёпот, ближе к дрожащему дыханию. Нил изучает его дальше. Касания становятся смелее, но всё ещё аккуратны — как если бы он разбирал сложный механизм, боясь повредить редкую крошечную деталь, от которой всё и работает. Пальцы следуют по линиям мышц, по изгибам, и тело запоминает и привыкает к чужим рукам. Иногда он задерживается, слегка нажимает, затем сильнее, будто проверяя насколько сильным должно быть нажатие, чтобы пустить кровь, и тогда по Эндрю прокатывается медленная, тягучая волна, заставляющая выгибаться навстречу, прежде чем он успевает это осознать. Его тело сравнимо с идеально гладкой поверхностью застоявшегося водоёма: любое движение оставляет рябь, расходящуюся шире и шире, круг за кругом. Нил наклоняется ближе. Его дыхание касается кожи Эндрю, и это почти интимнее, чем прикосновение, чем любое, что он когда-либо ощущал прежде. Почти поцелуй, но без привычных, земных, ассоциаций, без привычных форм губы к губам, язык к языку. Просто присутствие в его пространстве, плотное и неотвратимое. Дыхание застревает где-то в горле. — Люди устроены красиво, — говорит Нил задумчиво. Эндрю закрывает глаза. Не чтобы спрятаться, а чтобы выдержать эту пытку. В этом внимании есть что-то опасное и притягательное, как у лезвия, которое не режет, а скользит вдоль кожи, оставляя после себя горящее обещание боли. Он — добыча и объект изучения, не более, и не должен обманываться глупыми надеждами на удержание чужого интереса. И всё же его тело отвечает так, будто это не клетка, а алтарь, не гнездо хищника, а место, где его собирают заново, слой за слоем, вместо того, чтобы разорвать на части, поглотить до последней крошки и напиться кровью. Когда Нил отстраняется, Эндрю чувствует пустоту — резкую, холодную и почти обидную. Его кожа помнит каждое касание, жадным изучающим взглядом и кончиками обжигающих пальцев. Нил смотрит на него долго, снова не моргает, будто и вовсе не умеет, позволяет Эндрю увидеть глубокий мыслительный процесс, происходящий внутри его сознания. — Я не должен… — начинает он и замолкает. — Но ты хочешь, — тихо говорит Эндрю. Температура в гнезде поднимается на пару-тройку градусов. Он тоже хочет и он тянется, чтобы взять то, что пока ещё, по воле случая, принадлежит ему. Нил не двигается. Он замирает в той точке, где расстояние между ними уже не измеряется воздухом, это движение атомов и молекул, почти физически ощущающееся в межпространстве. Это близко, очень близко, настолько, что Эндрю почти не меняет положение своего тела, но уже достигает нужной координаты. Эндрю чувствует, как желание и возбуждение перемешиваются — тонкая скользкая мембрана, хрупкая и упругая одновременно, почти столь же физически ощутимая, как и пальцы Нила. — Хочу, — соглашается Нил наконец, и его голос звучит ниже, чем прежде — перестройка, будто бы не свойственная его организму, Эндрю не знает, но очень хочет узнать. Он приподнимается на локтях, выше и выше, будто физическая потребность настолько высока, что без неё — только смерть. Скользкие волокна под ним тихо хрустят, будто гнездо слушается и расступается, податливо принимая в себя чужое тело. Эндрю не отводит взгляда. Если это какой-то глупый инопланетный эксперимент — он будет активной переменной, плевать. Жизнь за пределами улья давно перестала быть настолько важной, чтобы за неё держаться. — Тогда не анализируй, — говорит он. — Просто делай. Что-то в выражении лица Нила меняется. Интерес не исчезает, а просто уступает место почти человеческой решимости. Почти. Человеческой. Эндрю чувствует себя мёртвым телом, если не физически, то морально. Он аморален и жалок, и он сам принимает решение быть таким. Нил касается его снова — иначе, чем прежде. Уже не исследуя, — зачем, если тело Эндрю раскрыто перед ним, обнажено и изучено вдоль и поперёк руками и этими невероятными космическими глазами. Ладонь мягко ложится на талию, вторая — на плечо. Эндрю чувствует, как тепло чужого тела прижимается ближе сквозь жалкие остатки дистанции. Поцелуй ощущается странно. Он иной, не такой, как раньше — не дыханием у кожи, не скольжением пальцев, не ясным изучающим взглядом. Он настоящий и это до мурашек, до чёртиков, до вибрации в желудке, пугает. Нил прижимается к нему губами. Он неуверенный в начале, как будто воспроизводит что-то, увиденное или считанное ранее, но быстро находящий собственный ритм. Его губы теплее, чем должны быть, но всё равно иные — без привычных шершавостей и трещинок, идеально гладкие, прохладные, мягкие. Это будоражит, и Эндрю отвечает. Он не мягкий и не осторожный — никогда и ни с кем не был, так почему должен сейчас. Он вгрызается в это, как в идеальную возможность получить что-то, что по теории вероятности практически не должно быть им получено. Его пальцы впиваются в кожу на спине Нила, притягивают ближе. Она тоже совсем другая на ощупь, и Эндрю ведёт и кроет от этого контраста, от осознания, что он хочет заняться сексом с тем, кто уже несколько лет колонизирует его дом, кто убивает и сжирает ему подобных. Если его ждёт та же участь — пусть подавятся. Нил издаёт звук — низкий, почти вибрирующий. Вибрация проходит через их соприкосновение и оседает где-то под кожей Эндрю, заставляя его дыхание сбиться окончательно, застрять где-то внутри, на полпути к выходу. Ему жарко и влажно, его кожа размякшая и скользкая от слизи внутри гнезда, но он всё равно не хочет выбираться отсюда. Они двигаются неуклюже. Человеческие жесты и нечеловеческая анатомия сталкиваются, нащупывая незримые границы. Нил изучал его, да, но знание — не равно опыт. Его пальцы скользят по боку Эндрю, по рёбрам, по бёдрам — без дистанции и без аналитической паузы, словно позволяя некоему импульсу внутри вершить интуитивные действия. Эндрю позволяет, потому что это приятно, и он хочет, чтобы это продолжалось. Более того, он направляет. Его ладонь ложится поверх чужой, задаёт неторопливый темп, показывает, где нажать и где удержать. Берёт контроль там, где может, и отдаёт там, где хочет. А хочет он везде, повсюду и целиком. Хочет почувствовать всё, что тело Нила может дать ему на пределе, и испытать всю возможность собственного. Тепло между ними нарастает, как растёт снежный ком, спущенный с горы. Кожа Нила действительно становится горячее, и это ощущается как двигатель, раскрученный до предела. Эндрю чувствует это везде и всюду, где они соприкасаются, и внутри разрастается плотное и острое напряжение. — Ты быстро учишься, — выдыхает он. В ответ Нил целует снова, врывается языком в рот Эндрю, и Эндрю вдруг понимает, что язык Нила тоже отличается от человеческого. Всё вокруг — и он сам — растворяется в ощущениях. В коже, слишком чувствительной к каждому касанию. В ладонях, жадных и требовательных. В дыхании, синхронно сбивающемся. Нил входит без растяжки — вероятнее всего даже не знает, что это необходимо. Но у Эндрю всё тело в гнездовой слизи и он умеет расслабляться, когда это необходимо, так что вторжение в его тело ощущается приемлемо. Секс с Нилом отличается абсолютно всем. Его руки сильные и сжатие ладоней на бёдрах Эндрю становится даже болезненным, когда он подхватывает его под колени и почти сгибает пополам. Он двигается осторожно в начале, будто действительно боится повредить. Это возможно, учитывая строение его члена, — привычного размера головка, но массивное расширение у основания и ребристый ствол. Эндрю чувствует его колебание и тянется ближе, обхватывая за шею и заставляя перестать сомневаться. Если уж ломать — то целиком. Когда граница между ними окончательно стирается, это не похоже на захват или поедание. Это похоже на столкновение двух разных систем, которые неожиданно находят совместимость там, где её не должно быть. Эндрю гнётся в пояснице, цепляется за плечи Нила, чувствует, как под его пальцами что-то меняется — кожа становится чуть иной, плотнее, будто структура под ней реагирует на прикосновение. Нил издаёт тихий звук, почти человеческий стон вперемешку с внеземным стрёкотом, и это звучит так странно и правильно одновременно, что у Эндрю перехватывает дыхание. Мир сжимается до примитивного ритма, до пыточного жара, до чужого имени, выдохнутого в шею. Нил вжимается бёдрами в ягодицы Эндрю, входя до основания, раздвигая мышечные стенки до болезненного натяжения. Эндрю хорошо и он осознаёт, что делает, более того — он хочет этого так нестерпимо сильно, что почти говорит об этом. Эндрю чувствует, когда что-то внутри него расширяется и пульсирует — не больно, а ослепительно и просто много. Распирающее удовольствие заполняет каждую клеточку, как и семя Нила толчкообразно заполняет Эндрю изнутри — его много, оно обжигает и согревает. Он прижимает Нила к себе сильнее, будто удерживая от распада, и на мгновение всё становится белым и тихим, как вакуум. А потом всё возвращается — сначала дыхание, потом холод, потом ощущение прижимающегося тела, чужой член внутри и липкость и влага на коже, внутри и между ягодицами. Нил отстраняется не сразу. Он остаётся сверху, лбом касаясь его плеча, будто прислушивается к чему-то внутри — больше кажется, что к тому, что внутри Эндрю, нежели в нём самом. — Это… — начинает он и замолкает. Эндрю проводит ладонью по его спине. Теперь кожа кажется почти обычной. — Эксперимент завершён? — спрашивает он хрипло. Нил поднимает голову. Его глаза — всё ещё слишком яркие и нечеловеческие — смотрят иначе. Эндрю — не объект и не добыча, это то, что Нил пытается сказать, но не знает как. Где-то в глубине гнезда раздаётся отдалённый металлический скрежет. Эндрю хочет обернуться и посмотреть, что там, но Нил удерживает его за подбородок, запрещая отводить взгляд — ищет ответы на вопросы, которые так и не задал. Он сам замирает и прислушивается — и Эндрю чувствует, как в его теле снова что-то перестраивается. Эндрю нравится думать, что, возможно, это защита. — Они почувствуют, — говорит он. — Что? — лениво спрашивает Эндрю. Нил смотрит на него. — Что я не хочу тебя отдавать. — И? Нил наклоняется ближе, утыкается своим лбом в чужой, его голос становится едва слышным: — Я собираюсь забрать тебя отсюда и сбежать. В гнезде, созданном для смерти — и Эндрю правда готов это принять, — слова Нила звучат как самая опасная вещь из всех возможных, значительно страшнее смерти. --- Это странно — видеть Нила в собственной квартире, рассматривающим с интересом составляющее спальни Эндрю. Для него, вероятно, привычные вещи Миньярда кажутся таким же инопланетным таинством, каким сам Нил является для Эндрю. — Нил? — зовёт Эндрю — сам не знает зачем, ему нечего сказать, но будто есть нестерпимое желание почувствовать на себе его взгляд. Нил оборачивается, стоит прямо, как статуя, совершенный в своей необычности, как аномалия, которую требуется обнаружить и истребить, чтобы продолжить жить нормально. Эндрю некогда задумываться о границах нормальности — он поглощен и пленён так невероятно сильно, что ноги подкашиваются и стопы пылают от желания подойти ближе и снова стать наполненным им. Эндрю отравлен — он действительно в этом уверен — изнутри. Может слизь из гнезда попала ему в рот или сперма Нила не то, чем кажется — возможно это нечто губительное для людей, что превращает Эндрю в мягкое и податливое мясо, — маринад, в котором Эндрю начинает разлагаться. — Почему Нил? — Не понимаю твоего вопроса, — скрипуче мягко шепчет Нил. — Это не твоё настоящее имя. — У меня нет имени, — говорит Нил. Каждое его движение, каждый взгляд говорит о том, что он не отсюда. Он не улыбается при ответе, не двигает глазами, не пожимает плечами, не моргает — словно высокотехнологичная кукла, которую Эндрю доставили прямиком с завода Китая. Он знает, он видел в тикток. — Так звали первого человека, которого я поглотил. Эндрю начинает мутить. Он представляет, как заострённые зубы Нила вгрызаются в тёплую плоть, как жемчужно-белая кожа покрывается тёплыми и густыми каплями крови. У Эндрю мурашки по затылку и ужас в крови стремительно разгоняют непоколебимый страх перед этой расой. Он вдруг понимает, что это действительно, скорее всего, его конец. — Если ты съешь меня, ты возьмёшь моё имя? — Нил не смеётся, не говорит, что Эндрю идиот, он просто отвечает «нет» и замолкает. Эндрю сглатывает скопившуюся во рту слюну и мягкой поступью движется в сторону Нила. Тот наблюдает за его движениями. Лицо Нила безупречно: идеально гладкая кожа и мягкие черты лица, без заострённых углов, без анатомически странных изгибов. Рыжевато-каштановые волосы чуть ниже плеч. Эндрю тянется, чтобы убрать их назад, рассмотреть каждый сантиметр идеального лица, но не натыкается на привычную преграду в виде ушей, и волосы снова падают вперёд, не имея возможности задержаться там. — У тебя нет ушей, — глупо говорит Эндрю. — Нет, у нас совершенно по-разному работают органы чувств, — отвечает Нил. Эндрю чуть поворачивает его голову. В том месте, где у людей располагаются уши, у Нила лишь небольшой бугорок с отдалённо напоминающим человеческую ушную раковину углублением внутрь черепа. — Это не больно? — Нет, — говорит он. И пальцы Эндрю оглаживают по кругу, спускаясь ниже с намерением изучать дальше. У Нила нет ключиц, хотя Эндрю прощупывает под слоем прохладной гладкой кожи, без единого волоска, костное уплотнение. Они отличаются абсолютно во всём, кроме примитивных желаний — жажда, голод, секс. — Красивый, — шепчет Эндрю. Губы касаются центра груди и в этом прикосновении Миньярд понимает, что Нил всё же дышит. Его грудь тихонько вздымается и опускается. — Эндрю, — спокойно выдыхает Нил. Эндрю поднимает на него взгляд, сталкивается с вечерним небом в его глазах и огромным чёрным кратером вместо зрачка — рефлексы те же, что у любого человека. Эндрю тянется, чтобы поцеловать его. Скользит подушечкой пальца по нижней губе, чувствуя ответное прикосновение. У Нила при столь близком рассматривании жемчужный перелив на коже отражается на теле Эндрю, как вода отражает блики на любой другой поверхности. Он лижет его от подбородка до губ, и язык Нила тут же подхватывает его в ответ. — Боже, мне не показалось, — шепчет Эндрю. Нил делает то же самое, будто учится у Эндрю взаимодействиям, пытается понять, как сделать приятно в ответ — ведёт длинным языком от подбородка вверх, прихватывает конусообразными зубами нижнюю губу Эндрю. Немного больно из-за их строения. Если Нил сожмёт сильнее, Эндрю истечёт кровью. Палец Эндрю ныряет в горячую полость рта, когда Нил отстраняется. Язык огибает фаланги — длинный, гладкий, упругий, — и Эндрю представляет, как этим языком Нил может вылизать его целиком, забраться глубоко и жадно. Член Эндрю возбуждён, как и член Нила тоже. Они одинаковые, в этом Эндрю убеждается со стабильным постоянством. — Возможно, я умру после этого, — глупо говорит Эндрю. Нил не спешит его разубеждать. И всё же Эндрю опускается на колени перед ним, оказываясь прямо напротив возбуждённого члена — с такой же белой кожей, будто опылённой жемчужной пудрой. Он большой, больше члена Эндрю, с массивным пульсирующим основанием, в котором, как Эндрю предполагает, скапливается семя. Он ни за что не сможет взять его целиком, но он попытается сделать это прямо сейчас. Даже если умрёт. Нил замирает. Это не стыд — очевидно, — но Эндрю видит что-то на дне его зрачков, что-то неумолимо меняющееся, как рукоятка эволюционного протокола, отвечающая за ускорение процесса. Возможно, это расчёт или анализ, который сознание Нила — если оно есть — обрабатывает. Он касается плеч Эндрю и удерживает — не грубо, но твёрдо. Его пальцы прохладные — самое то, чтобы охладить жар, вспыхивающий под кожей Эндрю — и в этом прикосновении отсутствует привычная хищная жадность. — Подожди. Эндрю смотрит на него снизу вверх — раздражённый, тёмный и голодный по-своему взгляд глаза в глаза. — Передумал? — судя по возбуждённому члену, не передумал, но, возможно, обладает способностью крепко держать себя в руках — крепче, чем та же способность у Эндрю. — Нет, — отвечает Нил. Его голос меняется — становится глубже и плотнее. — Но ты не должен делать это как жертва. Эндрю иронично усмехается, улавливая цинизм в том, что он стоит на коленях перед существом, которое говорит ему не быть жертвой, но осознанно делает его таковым уже несколько лет. — Но именно это я и есть. Нил смотрит на него внимательно и долго, а потом вдруг медленно опускается сам, оказываясь с ним на одном уровне. Смотрит в глаза, будто всё понимает — ни черта он не понимает, они в совершенно разных положениях. Но в том, как их лбы почти соприкасаются есть что-то доверительное и мягкое. — Ты не понимаешь, — говорит он тихо, впервые почти шепотом — так его голос звучит ещё более бесчеловечно. Но в его словах, в этом «не понимаешь» нет ни капли превосходства. Может быть, усталость, — Эндрю так кажется. Два года назад небо над Землёй внезапно изменилось — не было ни предупреждений, ни предзнаменований. Эндрю копошился под капотом своего «лексуса», когда стоящий на краю стакан с холодной колой задрожал и съехал, мгновенно разбиваясь об асфальт. Он поднял взгляд к небу. Соседская собака во дворе громко, невыносимо, заунывно выла и лаяла, будто её мучали. Всё вокруг казалось другим. Сначала — вспышка северного сияния в неправильной точке планеты. Затем — разломы света, похожие на трещины в стекле. Люди говорили о вторжении, о войне и о конце света. Всё это было правильно, выбирать лучший вариант не пришлось. Для расы Нила это было бегство — так он говорит. А у Эндрю нет возможности поставить его слова под сомнения. Их мир умирал не от катастрофы и не от войны, от чего-то, что куда страшнее — от истощения. Планета, слишком долго кормившая их, больше не могла поддерживать экосистему, завязанную на потреблении биологической энергии. Они не выращивали пищу и не одомашнивали животных. Их метаболизм был устроен иначе: им требовалась сложная органическая ткань разумных существ — не только для питания, но и для поддержания собственной когнитивной структуры. Их вид буквально распадался без контакта с развитой нервной системой. И Земля оказалась ближайшим источником. Иронично, что не «лучшим» и не «подходящим», просто «единственным допустимым». Они не одни во Вселенной, их двое. — Мы не пришли завоёвывать, — говорит Нил. Его ладонь ложится на шею Эндрю, но мягко и без давления. — Мы пришли выжить. Эндрю фыркает. Это кошмарное объяснение, которому нет оправдания, но Нил смотрит так, будто только этого и ждёт. — Удобная формулировка. — У нас не было альтернативы. — Всегда есть альтернатива, — холодно отвечает Эндрю. — Например, вымирание. Нил не злится, но его зрачки расширяются — чёрный кратер становится глубже и шире. — Мы не умеем умирать добровольно, — говорит он. — Наша нервная система сопротивляется самоуничтожению. Мы можем погибнуть в результате эволюции, но не можем согласиться на это по собственному желанию. Эндрю склоняет голову, видит в Ниле идеальное существо, совершенное и неизведанное — высший разум. Когда-то земляне грезили о возможности контакта с подобными цивилизациями и освоении новых планет, а теперь боятся выйти на улицу, опасаясь быть съеденными подобными. — Значит, вы решили, что согласимся мы. Тишина между ними становится плотной, почти ощутимой. Где-то вдалеке — в небе, за стенами квартиры — медленно движется один из их кораблей, один из сотен. Его гул почти не слышен человеческому уху, но Эндрю чувствует, как Нил напрягается каждый раз, когда улавливает электро-магнитные волны. — Большинство людей погибает быстро, — продолжает Нил. — Наш организм перерабатывает ткань полностью. Боль минимальна. — Какая забота, — саркастично тянет Миньярд. Вряд ли Нил способен уловить это, но Эндрю плевать, если честно. — Это не жестокость, — Нил смотрит прямо в его глаза. — Это биология. Эндрю приближается ещё на сантиметр, заглядывает в чёрные кратеры в центре глаз, надеясь увидеть воспоминание о прошлой жизни Нила — тщетно. — Тогда почему я жив? Вот это — главный вопрос. Нил долго молчит. Его пальцы едва заметно проводят по линии челюсти Эндрю — мягко и задумчиво. — Ты не распадаешься рядом со мной. И я не чувствую голода рядом с тобой. — Чудесно, — сухо отвечает Эндрю. — Я лекарство? — Возможно, — Нил неопределённо качает головой, будто по чуть-чуть начинает перехватывать невербальные техники общения. — Когда мы питаемся, мы забираем не только материю. Мы впитываем электрическую активность мозга. Эмоциональные паттерны. Память распадается, но её след остаётся в нас и работает как топливо, — Эндрю хмурится. — Поэтому ты помнишь имя того, кого съел. — Да, — голос Нила звучит глухо. — Но рядом с тобой структура стабилизируется без разрушения. Мне не нужно забирать тебя, чтобы поддерживать себя. Эндрю медленно выдыхает — не облегчение, но какая-никакая надежда. — То есть я — батарейка. — Нет, — неожиданно резко отвечает Нил. — Ты резонанс, — слово звучит непривычно в его устах. — Наш вид давно утратил способность к симбиотической адаптации. Мы стали исключительно потребителями. Но ты, — он касается груди Эндрю, там, где бьётся сердце, — синхронизируешься без распада. Эндрю усмехается, но взгляд его становится серьёзнее. — И ты собираешься рассказать это своим? Нил молчит — оно и понятно, — и этого молчания достаточно. Конечно не собирается. Эндрю чувствует себя идиотом, добровольно выбравшим уничтожение. — Они не захотят менять модель выживания, — тихо говорит он. — Гораздо проще продолжать потребление. — Конечно, — Эндрю кивает. — Зачем эволюционировать, если можно жрать. Губы Нила едва заметно дёргаются — то ли попытка понять сарказм, то ли его зачаток. — Если они узнают о тебе, — продолжает он, — тебя изучат, разделят, попытаются воспроизвести эффект. Эндрю смотрит на него спокойно и довольно грубо фыркает, роняя себе под нос: — Здорово, зондирование. — Поэтому ты решил сбежать? — спрашивает он, когда Нил ожидаемо молчит. — Да. — Из-за научного интереса? — Нет, — впервые ответ от него звучит без паузы. — Потому что я не хочу, чтобы тебя уничтожили. Тишина между ними становится другой — не напряжённой, а натянутой, как тонкая нить, которая может оборваться от любого движения. Эндрю становится тем, кто разрушает её — медленно поднимается с колен, Нил следом, встаёт вплотную. Пальцы Миньярда скользят по шее Нила, к затылку, где нет привычных человеческих ориентиров. — Ты понимаешь, что если ты прав, — говорит он тихо, — то вторжение может закончиться иначе? — Да. — Не войной. — Да. — А договором. Нил смотрит на него, как будто это самая невероятная мысль, которую он когда-либо слышал. — Люди не захотят нас принять. Эндрю пожимает плечами. Это очень и очень спорный вопрос. — Люди много чего не хотят. Но если альтернатива — быть съеденными, они могут пересмотреть позицию. Нил внимательно изучает его лицо, будто запоминает каждую черту. — Ты предлагаешь сотрудничество с видом, который вас убивал. — Я предлагаю тебе выбрать сторону, Нил, — Эндрю наклоняется ближе, соприкасаясь лбами. — И люди ежегодно стадами убивают друг друга, но мы всё ещё занимаем эту планету. Где-то глубоко внутри чужого тела снова происходит перестройка — Эндрю чувствует это под ладонью, лежащей в центре чужой груди. — Мы пришли выжить, — тихо повторяет Нил. — Тогда выживай иначе, — отвечает Эндрю. И в этот момент вторжение перестаёт быть односторонним. --- Первые сутки он списывает всё на адреналин. На последствия всего происходящего — чужую биохимию, инородные гормоны, слизь гнезда, стресс, на всё, что угодно, кроме самого очевидного. Эндрю не из тех, кто «привязывается». Он из тех, кто выживает. В том мире, в котором он оказался — это самый правильный выбор. Если чуть замешкаться, окажешься в пасти, заполненной острыми зубами. Для Нила улица за окном — не более, чем огромный инкубатор, пища и способ выжить в самом его первозданном виде. Он всё такой же статичный и непоколебимый, как и в первый день, когда Эндрю увидел его — всё в нём выдаёт его внеземное происхождение. Он не двигается лишний раз, не переступает с ноги на ногу, не задумывается о том, чтобы поправить волосы. Он всегда наблюдает и всегда, кажется, готов к нападению. Под кожей Эндрю что-то неприятно ноет и болит, как огромный синяк, словно чёрная дыра поглощающий все его чувства. Сначала это похоже на лёгкий зуд — не на поверхности, а глубже, под рёбрами, будто разрастающаяся тонкая сетка нервов. Затем пустота — резкая и холодная, как имитация полного удаления всех внутренних органов с заменой на чужие, возможно пластиковые. Он не знает, что это за ощущение. Похоже на голод. Но не тот, что привычен, — сколько ни ешь, всё равно не наешься. — Подойди, — говорит Эндрю. Нил оборачивается, смотрит через плечо, словно сканирует. — Ты испытываешь боль? — Нет. Лжёт, потому что не уверен, что вообще испытывает. Это не совсем боль — скорее отсутствие. Отсутствие чего-то, что стало привычным за слишком короткое время. Нил подходит. Чёрт его знает почему, может чувствует, что Эндрю лжёт. Расстояние сокращается, а внутри Эндрю что-то отзывается на это приближение — как прибор, наконец поймавший сигнал, — сердце выравнивается, дыхание становится глубже, натяжение под кожей будто расслабляется. Эндрю молча поднимается и берёт его за запястье — импульс, который хочется контролировать, но он не может. Кожа Нила прохладная и гладкая. Живая — иначе, но живая. Вместе с прикосновением мир становится чётче. Всё становится чётче, даже сам Эндрю. Он ненавидит это — чувство привязанности, но помноженное стократ. — Что ты сделал, — спокойно говорит он — не спрашивает, потому что знает, что в этом виноват Нил, и он расскажет. — Я не делал ничего намеренно. — Тогда случайно. Нил склоняет голову едва заметно — первое проявление человечности за несколько дней. — Во время контакта в гнезде произошёл обмен, я предполагаю. — Чем? — Нейромедиаторами и синаптическими импульсами. Наш вид поддерживает когнитивную стабильность через взаимодействие с развитой нервной системой. Обычно — через потребление. Эндрю ничего не понимает, слушает, да, но лишь моргает, пытаясь переваривать услышанное — где-то отдалённо сияет проблеск разума, способного подстроиться под сложные схемы внеземной жизни. — А ты, — продолжает Нил, — не был потреблён полностью, как это бывает обычно. Эндрю сжимает его запястье сильнее. — Говори прямо, хватит мудрить. — Твоя нервная система адаптировалась. Частично синхронизировалась с моей. Слова звучат почти нейтрально, но Эндрю буквально чувствует их телом. Нил пропускает земную речь через себя, а Эндрю чувствует этот процесс собственным телом. Куда сильнее, чем свои же эмоции. Действительно синхронизировался. Поэтому пустота исчезает только когда он касается кожи Нила. — Это временно? — спрашивает он. Нил смотрит в ответ своими океанически-небесными глазами и молчит — лучший ответ из возможных. Это не временно, это поглощает его, заставляет испытывать всё больше и больше. И со временем, возможно, Эндрю потеряет себя окончательно. Эндрю отталкивает его. И в ту же секунду в груди разрастается резкий, сдавливающий холод, будто кто-то перекрыл подачу кислорода, заменив на жидкий азот. Пальцы немеют, зрение слегка мутнеет — состояние, болезненно смахивающее на панику. Это биохимия и зависимость. Эндрю знаком с этим и надеялся, что давно поборол. Он ненавидит это. — Подойди обратно, — выдыхает он сквозь зубы. Нил послушно делает шаг. Затем ещё один и ещё. Его кожи снова касаются тёплые пальцы. Эндрю устало выдыхает, чувствуя, как его тело и сознание наполняется жизнью. Ещё не идеально, но терпимо, просто нужно время. Он зажмуривается. — Ты подсадил меня, — тихо говорит он. — Это не зависимость в вашем понимании. — Мне плевать на ваше понимание, — Нил изучает его всплеск пару секунд, прежде чем положить ладонь на макушку, спрятав пальцы в волосах. — Твоя нервная система теперь ожидает сигнала. Мой организм — источник этого сигнала. Без периодического контакта возможны нарушения: тревожность, дезориентация, снижение когнитивной функции, в крайнем случае — коллапс. Нилу не свойственны человеческие чувства, но говорит он на человеческом английском и полное отсутствие эмоций в его крайне негативных словах лишь усугубляет то, что он пытается донести. Эндрю коротко смеётся прежде, чем сказать: — Коллапс? То есть смерть. — Возможно. Эндрю смотрит прямо на него. Что удивительно, он понимает и осознаёт, что Нил однажды станет его погибелью, но это совершенно не пугает. — И как часто? — Пока не знаю. — Узнай. Нил в ответ касается его щеки — осторожно и мягко, почти вопросительно. И Эндрю не отстраняется. Он ненавидит, что это теперь не только приятно, но и необходимо. --- Дни начинают измеряться не временем, а промежутками между прикосновениями. Сначала он терпит час, чувствуя как кости выкручивает от желания касаться. Потом два — кажется, что по истечению этого времени он упадёт на пол в приступе страха смерти. Он её ждёт, когда на третьем часу руки начинают дрожать. Пустота заполоняет, тусклое свечение внутри окончательно темнеет и исчезает — пугающее чувство для человека, который видит в своей голове вечные картинки из прошлого. Он не говорит об этом, а просто подходит и касается. Не важно куда, будь то плечо, запястье или ладонь к ладони. И каждый чёртов раз — облегчение. Тёплая волна по позвоночнику и возврат к тем ярким картинкам в его голове. Ощущение похоже на стабильность — то, что Эндрю так ценит. Он думает о том, что это магнит. И Нил заменяет примитивную тягу на любовь на каком-то биохимическом уровне. Эндрю не знает на что похожа любовь, в его случае это скорее искусственное жизнеобеспечение. И он хочет проверить этот предел. Нил уходит — он делает это часто, — чтобы проверить активность гнезда поблизости. Эндрю кажется, что те три часа, которые он провёл в его объятиях, должны дать ему достаточно времени в одиночестве. Но Нил возвращается через пару часов, когда Эндрю впервые задумывается, что умирает. Это не страх и не игры сознания — его сердце стучит так, что это почти больно. Он упирается в стену рукой, дышит загнанно и дико, и чувствует приближение Нила задолго до того, как он входит в помещение. Как чёртов верный пёс, оставленный на растерзание голода. Это даже немного драматично, потому что Эндрю действительно ждёт, что его система отключится. Он хватает Нила за шею, притягивает к себе и почти врезается лбом в его грудь. Облегчение не наступает так быстро, как он хочет, поэтому Эндрю жмётся всем телом, а Нил позволяет это. — Ты приблизился к пределу, — тихо говорит он. Эндрю смеётся в его кожу, сквозь всхлипы и хрипы измождённого от панических стонов горла. — Поздравляю. Твой вид нашёл способ порабощать без зубов. Нил молчит. Его руки медленно ложатся на спину Эндрю — не как хищник, не как исследователь. Как чёртов якорь, который Эндрю хочет скинуть и рвануть на самое дно следом за ним. — Я не планировал это. — Но тебе нравится, — отвечает Эндрю. Нил не отрицает — он всё ещё грёбанный пришелец, пришедший сюда ради выживания. Его вид тоже не функционирует без контакта. И Эндрю начинает понимать ещё одну вещь. Иногда, когда он отстраняется первым — специально, упрямо, — в глазах Нила появляется микроскопическая задержка. Мгновение, в котором его тело словно перестраивается, компенсирует отсутствие сигнала. Что означает, что это не односторонне работающая система. Они не добыча и хищник. Они два организма, случайно замкнувшие порочную цепь. И если один из них исчезнет — второй, возможно, тоже. — Если я умру без тебя, — говорит он спокойно, — ты умрёшь без меня? — Вероятность высока, — звучит довольно хладнокровно. Возможно, для Нила это тоже эксперимент. Эндрю кивает и принимает это. Он ненавидит зависимость, но ещё больше он ненавидит умирать. Поэтому он прижимается ближе, касается и остаётся. Они не называют это любовью, потому что куда больше это похоже на задачу — найти способ выжить любой ценой, бороться, страдать, пытаться прийти к балансу, которого так катастрофически сильно не хватает. Эндрю в раздрае и в полном опустошении — теперь не только когда Нила нет рядом, а вообще. Ощущение скорой смерти не покидает, будто приросло к нему навечно. Он держит пальцы Нила в своих ладонях, потому что без них под кожей начинает неприятно тянуть, как при болезни, будто лихорадка становится постоянным спутником, высасывающим из Эндрю все силы. Уже не так остро, как в первые дни, потому что эта пустота внутри теперь не ощущается так пугающе, но всё ещё достаточно больно и тяжело, чтобы напоминать, что система нестабильна. — Если это синхронизация, — устало и обессиленно говорит Эндрю. — Значит мы можем как-то откалибровать это. — Не уверен, — взгляд Нила падает на их сцепленные руки. Он не проявляет ни толики эмоций, потому что это всё ещё чуждо, но теперь его пальцы хотя бы скользят по тыльной стороне ладоней Эндрю, поглаживая и успокаивая. Эндрю кажется, будто он чувствует короткие покалывания каждый раз, когда подушечки Нила замирают в крайней точке амплитуды, прежде чем двинуться в обратную сторону. — Ненавижу это. — Я тоже, — соглашается Нил. Возможно, он не в полной мере вовсе понимает значение этого слова, но что-то в его голове точно происходит, когда он думает об этом. Нилу сложно даются слова, так что он говорит отвратительно медленно, осторожно подбирая человеческие аналоги. Их вид поддерживает когнитивную целостность через резонанс с развитой нервной системой, сетью клеток, сосудов и вен, электричеством, вырабатываемым внутри. Это сложнее, чем просто потребление ткани, это скорее «копии» импульсного рисунка. Обычно этот процесс односторонний — считывание, поглощение, стабилизация. Привычный ход вещей для Нила и его вида, пока не появляется Эндрю. Теперь они учатся соседствовать и общаться вместе, заново, как дети, впервые попавшие в общую песочницу во дворе. Только локация сместилась — вместо игровой песочницы кровавое инопланетное гнездо, в котором Эндрю должен был стать едой, но вместо этого позволил их нейронным ритмам точно совпасть, отпечатывая часть своего электрического «рисунка» в системе Нила, а часть структуры Нила в своём собственном — это не поверхностно, а более глубинно, как сама суть. Что-то похожее на симбиоз или, скорее, паразитизм, замыкание, заражение. — Это надо разомкнуть, — говорит Эндрю. Он не знает, пройдут ли все его чувства к Нилу после разрыва этой связи — если это вообще возможно, — но в любом случае надеется выжить. — Или завершить, — говорит он после пары минут молчания. Эндрю настороженно прищуривается, подавляя в себе нервный импульс, желающий разорвать Нила на части из-за того, что он не поведал об этом раньше. — Говори. Нил говорит — Эндрю едва понимает половину этого, — что существует некий крайне редкий протокол — что-то среднее между размножением и когнитивным слиянием. Обычно он запускается между двумя — редко тремя и более — представителями их расы в условиях катастрофической нестабильности. Нил говорит много и долго, но всё, что Эндрю понимает, что существует крошечный шанс, что они просто срастутся и перестанут чувствовать недостаток друг друга, эмоциональная и нейронная подпитка больше не станет необходима. Система не разомкнётся, а перестроится в автономный контур, в котором зависимость от контакта пропадёт, останется лишь внутренний встроенный источник сигнала. Что-то, что есть исключительно в виде Нила. — Ты предлагаешь мне стать, — запинается Миньярд. — Чем? Нил молчит, внимательно наблюдая за короткой перестройкой сознания Эндрю. Ужасно то, что Эндрю действительно видит в этом спасение и допускает возможность этого. — Не одним из нас конечно, — говорит Нил. — Но и полностью человеком ты уже не будешь. Форма останется прежней, а схема начнёт меняться. Нил поднимает их сцепленные руки выше, на уровне их глаз, и Эндрю замечает лишь сейчас, насколько крепко он стискивает пальцы, будто боится потерять контакт. — Мы создадим устойчивую петлю, благодаря которой твой мозг перестанет ждать внешний импульс, а начнёт воспроизводить его самостоятельно и соединяться с моим. Нил выглядит спокойным, как и всегда, и к Эндрю перетекает это спокойствие сквозь их прикосновение. — Что будет с тобой? — Ничего, наверное, — Эндрю мерещится едва различимая улыбка, но когда он моргает, лицо Нила абсолютно равнодушное. — Возможно, я начну чувствовать как человек, возможно утрачу способность к бессмертию. Я не знаю. Эндрю понимает, что это риск, он есть всегда, особенно когда дело касается его самого или кого-то вроде Нила. Но сейчас они оба в том положении, когда выбирать не приходится. — Если перестройка пойдёт неправильно, возможен нейронный перегрев, — в спокойном голосе Нила чувствуется опасение. Он не хочет говорить об этом, но и молчать о таком не может. — Что это значит? — У вас это называется «смерть», — заключает Нил. — В лучшем случае, потеря личности, судороги, отказ уязвимых органов. Эндрю слушает без возражений, потому что попросту не знает, что сказать. — И сколько времени у нас есть до моего очередного «коллапса»? Нил внезапно пожимает плечами, очевидно уже сейчас перенимая некоторое поведение Эндрю. — Несколько дней, может несколько часов. Зависимость усиливается, а вместе с ней и интенсивность симптомов. — Тогда начинаем прямо сейчас, — кивает Эндрю. Эндрю не знает, чего ожидать, но надеется, что это будет похоже на секс — по крайней мере снимает одежду с осознанием того, что это будет приятно. Его паттерны сопротивляются тому, как он позволяет Нилу опуститься на него сверху, прямо посреди гостиной прижать его к полу, касаться кожа к коже от самых кончиков пальцев на ногах до лба. Это не похоже на секс, но это куда интимнее и глубже, не как физическое слияние, а как внутренние механизмы, гулко и глубоко подстраивающиеся друг под друга. Ладонь Нила в центре груди Эндрю, прямо поверх обнажённой кожи, будто становится проводником бьющегося электричества. У Эндрю сердце под кожей, у Нила — холод и импульсы, но прямо сейчас Миньярд слышит, не физически, а будто частотно, как регулируются и подстраиваются друг под друга их внутренние метрономы. Нил не дышит, не моргает — замирает всем телом, как фарфоровая кукла, становится почти прозрачным и бескостным, излучая едва уловимое перламутровое свечение откуда-то изнутри — не ярко, а будто просачиваясь через толстую гладь воды. Что-то знакомое и горячее поднимается изнутри к поверхности — его собственное сознание делится сначала на крупную сетку, потом на ромбы и круги, уменьшая частицы тела в прогрессии, схожей с геометрической, диаметрально отличающейся от биологического деления клеток. Все процессы внутри будто замедляются. Всё, что тянуло и зудело в последние недели растворяется, когда Нил начинает проваливаться в Эндрю. Руки Эндрю неподвижны, несмотря на то, что он всеми силами хочет остановить чужое тело, впиться острыми пальцами в плечи, остановить эволюционный процесс их слияния. Он не знает, насколько это реально, потому что не чувствует почти ничего физического — пол под спиной становится ватный, влажный и почти сливается с его температурой тела. «Не сопротивляйся», — слышится в голове Эндрю голосом Нила. Эндрю понимает его, но по скрипучему потрескивающему отзвуку осознаёт, что Нил не говорит на английском. В целом, он вообще не говорит — проникает сознанием в сознание Эндрю, выскрябывает из углов все его представления о Вселенной, Галактике и зарождении мира и сворачивает их в тугой клубок, чтобы не развалились. Эндрю запоздало отвечает: «Я не из тех, кто сопротивляется выживанию». Он уверен, что Нил не причинит ему вреда, но жар всё равно приходит — наслаивается пластами друг на друга, медленно выжигая всё, что хранилось в теле Эндрю. Мысли распадаются на ритмы и отзвуки, мозг размягчается и делится на нейроны и глиальные клетки, сердце кажется отдельным от тела, будто вынутое наружу, передающее жизнь через километры кровеносных сосудов и вен. Эндрю чувствует себя разобранной марионеткой, чьи детали всё ещё на стадии создания и доработки, и помещение их в тело ожидается ещё не скоро. Но это открывает ему совершенно иной мир — такой, каким его видит — или видел когда-то — Нил. Изнутри, сквозь тёмную мирскую материю, Эндрю окунается в чужой ландшафт, высохший океан из газа и пыли, биолюминесцентную растительность и обжигающие кожу лучи ярких звёзд. Он ощущает голод — не как чувство, а как фоновый закон существования. И это чувство становится таким невыносимым и жадным, что он теряется на мгновение в этой потребности и тяге утолить его. Выныривает обратно лишь когда собственное сознание начинает замыкаться, возвращаясь в огненную воду, ледяную землю, бескрайний пустынный ландшафт, холодный бетон, машину под капотом и небо, разорванное светом и всполохами северного сияния. Упрямство вместо страха. Что-то внутри него перестаёт тянуться наружу, а контакт становится глубже. Пока Нил целиком не погружается внутрь, сливаясь по ощущениям с каждой клеточкой тела и каждым атомом, заменяя чужие импульсы на собственные, перекраивая систему, словно меняет старый двигатель под капотом автомобиля на совершенно новый. Он не уверен — проходит всего минута или целые сутки. Но в какой-то момент боль становится слишком сильной, почти невыносимой, и вся чувствительность в теле устремляется к поверхности кожи, обжигая и разрушая. Эндрю кажется, что его тело больше не принадлежит ему. «Обман», — думается ему единственное верное, когда что-то внутри него начинает расширяться. Это больше не похоже на эфемерные ощущения в сознании, и Нил больше не кажется провалившимся внутрь — он всё ещё сверху, смотрит в самую глубину глаз своими огромными бездонными зрачками, окружёнными холодным океаном. То, что тянулось наружу, устремляется к самому центру тела Эндрю, опоясывает изнутри его органы — кишки, желудок, печень, — давит на самые чувствительные участки, причиняя и боль, и наслаждение, и невыносимую тягу быть ещё ближе. Он чувствует горячую каплю, стекающую из уголка глаза к виску, противно затекающую в ухо. Эндрю хочет стереть её пальцем и так осознаёт, что теперь может двигаться, его руки и ноги больше не прижаты к полу, а свободны, и он сжимает пальцы на шее Нила, почти инстинктивно. — Сейчас, держись, — говорит Нил, взволнованный отчего-то, испуганный. И Эндрю впервые допускает патовую мысль — из-за него. Стоит признать и осознать это, и все атомы и молекулы начинают собираться воедино, расширяясь, скрепляясь, образовывая клетки и мышцы, мясистые части плотной кожи и органов, пока не оставляют после себя единый организм — Эндрю Миньярда, полностью перестроенного под совершенно новый вид существа. Он чувствует ритм собственного сердца, а потом с ужасом прижимает ладонь к центру груди Нила — там, под слоем перламутровой румяной кожи, бьётся привычный ритм. Он убаюкивает и расслабляет, и Эндрю закрывает глаза, полностью измождённый. --- Потолок квартиры кажется слишком обычным, когда Эндрю открывает глаза. Нил лежит рядом, совершенно неподвижный. Его глаза закрыты, а под тонкими бледными веками бегают глазные яблоки, будто ему снится беспокойное сновидение. Эндрю переворачивается на бок — всё его тело ощущается совершенно инаковым, как подменённые шарниры в костяке железной куклы. Он скользит взглядом по чужому телу, отмечая изменения. Вся кожа Нила теперь отливает розоватым перламутром и его грудь неуверенно вздымается при каждом цикле вздохов. Видеть Нила настолько очеловеченным непривычно. Единственное, что остаётся — лежащий в сторону на бедре массивный член, и Эндрю приподнимается выше, надеясь рассмотреть его без свидетелей, замечая очевидные изменения. Прежняя форма со стволом, расширяющимся к основанию, полностью меняется, теперь его член раздваивается, приобретая форму двух абсолютно идентичных тел, расположенных рядом. Эндрю тормошит Нила за плечо. — Эй. Нил осоловело разлепляет веки, моргает быстро-быстро, пытаясь скинуть сонное наваждение, и отвечает тихим «ммм?». — Это случилось из-за процедуры? — формулировка звучит совершенно отвратительно, но как бы Эндрю не пытался, он не смог подобрать иных. Нил приподнимается, рассматривает оба своих члена, лежащих на правую сторону, и просто пожимает плечами, давая неопределённый ответ. Эндрю пихает его в плечо — чувствовать приятное тепло под кожей всё ещё непривычно и, кажется, ему нужно будет время ко всему привыкнуть. — Я прежде не делал ничего подобного, — всё же объясняет Нил. — Но, кажется, для моего вида это естественно. — Какой-то этап зрелости? — предполагает Эндрю. — Возможно, не знаю, — говорит Нил и не выглядит так, будто делает это ради того, чтобы Эндрю отвалил — будто действительно не знает. Когда говорить оказывается больше не о чем, Эндрю возвращается мыслями к тому процессу, что они пережили недавно. Каждая клетка в теле кричит о том, что всё изменилось. Эндрю чувствует короткие импульсы под кожей, будто постоянно прикасается к источнику переменного тока, пульсирующего то по одной траектории, то по другой, постоянно покалывая там, где не ожидаешь. Ощущения странные, но не неприятные, Эндрю понимает, что в скором времени сможет привыкнуть к ним. — Как ты себя чувствуешь? — вдруг спрашивает Нил. Эндрю садится, подгибает ноги перед собой, чтобы оказаться напротив Нила, и тот следует за ним, полностью зеркаля позу. Ничего не происходит, сознание в полном спокойствии и привычной тянущей жажды к прикосновениям больше нет. Будто всё внутри успокоилось, стоило получить сполна всё внимание Нила. — Кажется, всё в порядке. Пустоты нет, сознание не рушится и не тянется к Нилу, в груди — тёплая и устойчивая тяжесть, приятная, а не зависимая, не та, от которой хочется избавиться. — Я, кажется, иначе дышу, — говорит Нил, словно между делом. Ладонь касается центра собственной груди, а вторая — груди Эндрю. Кожа тёплая и мягкая, и Эндрю в этом мосту между ними чувствует не только своё сердцебиение, но и ритм Нила. — Ты дышишь и у тебя бьётся сердце. — У тебя тоже. — К счастью. Нил улыбается, будто вместе с внутренними механизмами резко обрёл и другие человеческие качества — жесты, мимика, возможно эмоции. — Ты чувствуешь что-нибудь? — спрашивает Эндрю, ибо не может не спросить. — Тепло, — коротко отвечает Нил. Эндрю качает головой. — Я имею в виду внутри, тепло и спокойно, разве что очень хочется тебя обнять. Эндрю подаётся вперёд ещё до того, как Нил заканчивает фразу, обхватывает его шею предплечьями и утыкается носом в изгиб плеча. Ему тоже тепло и спокойно, и вот такая близость Нила наоборот будоражит что-то внутри. Он чувствует, как Нил аккуратно обнимает его за талию, прижимает к своему телу так отчаянно, будто боится, что Эндрю рассыплется в следующее мгновение, стоит им расцепить объятия. Контакт не вынужденный, а приятный. — Мы автономны, — тихо говорит Нил прямо у его уха. Эндрю кивает, прислушиваясь к ощущениям. Это действительно так. — И я всё равно хочу выбрать тебя, — скорее для самого себя, чем для Нила, говорит Эндрю. Сомнения, что его тяга к Нилу была обусловлена исключительно необходимость подпитывать внутренний голод, растворяются, как снежный ком с наступлением тёплых дней. — А я тебя, — почти шепчет Нил. — Странное чувство, будто в горле что-то шевелится. — Смею предположить, что это от переизбытка чувств, — улыбается Эндрю. Чтобы взглянуть Нилу в глаза, ему приходится отстраниться. Внешне он совершенно не меняется, но в его глазах появляется непривычный блеск, когда он смотрит в ответ, без стеснения рассматривая лицо Эндрю. — Ты такой красивый, — внезапно заявляет Нил. Эндрю ненавидит вечно сдающие его смущение красные уши. Он давит в себе улыбку и опускает взгляд, снова натыкаясь на член Нила. Похоже, так останется теперь навсегда, и Эндрю, в целом, не то чтобы боится этих изменений. — Что дальше? — Нил смотрит в ответ очень и очень долго, наклоняется чуть ближе, оставляет прикосновение на предплечье Эндрю — там, где оставлены шрамы от его прошлой жизни. — Теперь всё иначе, — отвечает он. — Но никто не знает итог этой трансформации, нам придётся разбираться в процессе. Но мы оба понимаем, что от многого придётся отказаться. — Я не брошу братьев и не перестану быть человеком, — упрямо говорит Эндрю. Не то чтобы этот факт был поставлен под сомнение, но он перестраховывается. — И не нужно, — соглашается Нил. Он поднимается, тянет Эндрю за собой. Комната плывёт первые пару секунд, и они держатся друг за друга, надеясь сохраниться в единой плоскости. — Если появятся проблемы, мы разберёмся, — пальцы Нила касаются волос Эндрю мягким, почти невесомым прикосновением, гладят и убирают спадающие на глаза пряди. — Я обещаю. — Я тебе верю, — кивает Эндрю. Действительно верит. После всего, что между ними произошло, не может сомневаться. Он делает короткий шаг ближе — не потому что умирает без него, а потому что ощущает себя куда лучше рядом с ним. — Я не люблю умирать, помнишь? — признаётся тихо. — И мне нравится твой ритм. Нил с нежностью, не свойственной ему, касается щеки Эндрю. На этот раз — это не биологическая необходимость, а простая тяга к другому человеку. Это механизмы, присущие обычным людям, но Нил потакает им без тени сомнения. Они медленно начинают учиться жить по-новым правилам, перестраивать свои паттерны и налаживать связь с изменениями, медленно прощупывая неустойчивую почву. И начать собираются с невыносимого брата Эндрю, гневно тарабанящего по входной двери.