Моё прекрасное (не)счастье

Ему было семнадцать. Обычно так начинается типичная подростковая влюблённость в человека, старше тебя на три года, у которого характер и манера общения практически не отличаются от тех же тупых разговоров на школьных переменах, спорах, чья очередь играть в приставку и «это мои чипсы, уроды!» у них на квартире. Чимин бы конечно предпочёл вообще не становиться частью их общей компании с братом, любящим таскать домой своих друзей так часто, будто собственного дома у них в принципе никогда не было. И если бы всё ограничивалось только этим, он бы, возможно, пережил это спокойно. Редко, когда уровень интеллекта заходил дальше обсуждения порно, тупых мемов и прочего дерьма. Юнги, кстати, вполне нормально вписывался в этот формат, если игнорировать его хроническое раздражение на окружающую среду и умение существовать в состоянии постоянного умиротворения одновременно. Иногда, конечно, он всё-таки включал старшего брата, и тогда Чимин закатывал глаза до соседнего подъезда, откуда ему издевательски махала ручкой собственная непутёвая жизнь. Потому что в такие моменты Юнги начинал вести себя так, будто он старше не на жалкие три года, а на тридцать, поэтому имел право лезть с упрёками и дерьмовыми советами, когда у самого в комнате творился бесконечный срач, раковина забита посудой, стиралка шмотками, мусорное ведро коробками из-под пиццы, а полы потихоньку превращались в позорный ковёр из крошек и пыли. И ничего, что Чимин выносил мусор, запускал стирку, мыл полы и убирался дома, как убираются клининговые службы в период затянувшейся депрессии. У его брата не депрессии — запои. Это тоже своего рода диагноз. Впрочем, он не жаловался. Юнги действительно сделал для него слишком много. Ходит на родительские собрания, отвозит и забирает со школы на своём трухлявом мерсе, разбирается с местной шпаной, которая решила, что обижать тех, кто слабее, это круто. Чимин не то чтобы слабый. Он правильный и тихий, в конфликтах не участвует, на вписках тоже, пусть его и срут за то, что он ботан, который постоянно проводит время за книжками и в наушниках, присоединённых к плееру. Прошлый век, тоже так считаете? Чимина устраивало абсолютно всё. Пока однажды не познакомился с лучшим другом своего брата. «Посиди с мелким до вечера, меня на работу срочно вызвали, сорян». Как бы ещё с двенадцати Чимин учился самостоятельности, поэтому в особом контроле и воспитательных процессах сильно не нуждался, однако Чонгук сам по себе оказался достаточно лёгким на подъём человеком, с которым можно обхуесосить любую ситуацию, за секунду решить проблему, поговорить по душам и просто помолчать на балконе за сигаретой. Что может быть хуже, чем любовь семнадцатилетнего пацана, правда? Например то, что об этом узнают все. Юнги это не понравится. Юнги вообще мало, что нравится. Он относился к подобным вещам с последовательным раздражением, прекрасно умещая в себе пассивную агрессию и то, с какой спокойной прямолинейностью он утверждал, что кроссовки Чимина ярким украшением смотрелись бы куда лучше на ёлке, нежели в прихожей. Ещё ему не нравились его наушники, потому что «ты как долбоёб ходишь и ничего вокруг не слышишь». Не нравились книги, которые он таскал из библиотеки пачками, типа занятие для саморазвития, потому что «правильный ты мой, да я в твои годы тёлок по углам зажимал и сигареты у отца пиздил». И, разумеется, ему не понравился цвет волос. «Ты как Мальвина, только рыжая». Чимин не имел привычки обижаться, зато Юнги, видимо, оскорбило то, с какой гордой улыбкой и разукрашенными руками на него смотрел Чонгук. Чонгук, что со словами: «го ебанём тебя в рыжий?», через полчаса уже стоял на кухне и размешивал дешёвую краску из ближайшего ларька. Причём реакция у старшего Пака была такой, будто Чимин не покрасился, а лично насрал ему в обувь. Он ходил по квартире с выражением лица человека, пережившего серьёзную моральную травму, и периодически бросал на младшего брата взгляды, полные тихого осуждения. Чонгука же отчитывать бесполезно. Он при желании сам покрасится в зелёный и сделает косплей на джокера, а из Юнги какого-нибудь вредного гнома из «Белоснежки». В целом, парень и сам без всякого косплея потрясающе справляется с этой ролью. Чимину слишком нравится Чонгук, когда тот оказывается на его стороне. Иногда он даже заступался и звал Юнги на балкон перетереть, чтобы ткнуть того мордой в собственное поведение не с целью сделать выговор, а наоборот сказать «чувак, тут ты перегнул, и ему может быть обидно». Просто дружески намекнуть, что его брат тоже человек. Чимин давно не маленький мальчик. Ему семнадцать и он чудесно владеет аналитическим мышлением, чтобы понимать, что последнее, с чем согласится Чонгук, это с взаимностью на чужие чувства. Любая абсурдная идея — без проблем. Отношения с младшим братом своего друга — вы чё, ёбнулись? Чонгук натурал. У него, может, девушка есть. По крайней мере Чимин в это свято верит, учитывая, как легко он мог уйти к вечеру «по делам», а с утра завалиться к ним на квартиру и сожрать половину содержимого из холодильника. Никаких доказательств, конечно, не было. Чонгук вообще производит впечатление человека, который не любит делиться подробностями своей личной жизни. Например, месяц назад Юнги узнал, что Чон сдал на права. А двумя неделями ранее, что этот олень въебал тачку в столб. Более того, рассказывал он об этом потом так буднично, как будто люди каждый день разбивают себе лобовухи и платят огромные бабки за ремонт. Сегодня, кстати, очередной такой случай, когда Чонгук приходит к ним без озвученной причины. Чимин, сидящий на диване в позе лотоса с поджатым между зубами языком, рубится в приставку. Юнги, ушедший три минуты назад в ванну, очевидно даже не знает о приходе своего друга. Дверь хлопает громко. Чонгук, когда захочет, умеет заходить бесшумно, правда от этого страдает нервная система каждого, потому что когда меньше всего ожидаешь этого придурка, он материализуется именно, сука, в следующий момент. — Здорова, Чип, где твой Дейл? — орёт из коридора Чон, опираясь рукой о стену и наступая на пятки, чтобы стянуть убитые в хлам вансы. Он работает и зарабатывает достаточно, чтобы купить себе нормальные кроссовки, но часто жмотится на шмотки больше, чем на еду. Чимин даже не сразу реагирует. Психует, жмёт без разбора на кнопки джойстика, пока противник на экране гасит суперсилами его персонажа, у которого полоска здоровья держится на честном слове. — Чип, — громче добавляет Чонгук. — В ванной твой Дейл, — его вообще сейчас отвлекать нельзя. Он сдохнет быстрее, чем Чон дойдёт до зала. На экране Саб-Зиро ловит его Скорпиона на заморозку, подбрасывает ледяным апперкотом и с каким-то садистским спокойствием начинает добивать комбо, пока Чимин, матерясь, лихорадочно долбит по кнопкам, пытаясь вывернуться из этой жопы. — Блять, блять, блять… Дорожка жизни у него сокращается буквально на глазах. Чонгук появляется в проходе, на ходу стягивая синюю олимпийку с белыми вставками на плечах. Небрежно кидает её на подлокотник дивана, а сам становится за спиной Пака, опираясь локтями на спинку и заглядывая ему через плечо. — Опять эта хуйня. — Отъебись. — На последнем раунде сливаешь. Как предсказуемо, — довольно подзуживает он, специально склоняясь ниже и опаляя мочку дыханием. — Если не просрёшь, с меня желание. — Отъебись! — Чимин взбрыкивается, почесав плечом красное ухо, будто сбрасывает горячий шёпот, который в любой другой ситуации уже делал бы из мальчишки мокрую тряпку. — Проебёшь, желание выполняешь ты, — хмыкает он где-то сверху, а потом его пальцы лезут в чужие волосы на затылке, заставляя руки на геймпаде дрогнуть и пропустить несколько ударов от соперника. Так просто нельзя делать. Так, блять, нельзя. Он чувствует, как рука Чонгука копошится в голове, массирует кожу, то сжимает пряди, то снова отпускает, пока Чимин не роняет слабый, судорожный выдох. Этого не было слышно. Определённо не было, поскольку на телевизоре прямо сейчас громко орёт комментатор, и затем Саб-Зиро делает резкий рывок вперёд, замахиваясь ледяным ударом. Чимин успевает поставить блок, быстро облизывая нижнюю губу и практически не обращая внимания, что чужая конечность уже плавно перебралась на заднюю часть шеи. От Чонгука пахнет жвачкой бабл-гам, от футболки, явно недавно постиранной, тянет совершенно обычным кондиционером для белья. Запах чистоты, к слову, настолько противоречит Чону, что Чимин на секунду допускает мысль, что тот вдруг резко бросил курить, потому что зачастую он либо носит одежду Юнги, либо тупо обливается духами. Вы не подумайте, что Чонгук свинья, хотя по факту так оно и есть, но это та свинья, которая умеет держать своё дерьмо при себе, просто когда ты не чувствуешь привычный запах сигарет и мужского парфюма, а обыкновенный порошок, всё кажется каким-то искусственным. Чонгуку это неестественно. Поэтому Чимин хмурится, немного косится себе за плечо, успокаиваясь под ленивыми касаниями, которые как будто, сука, специально провоцируют его на проигрыш. Трудно концентрироваться на чём-то одном, особенно когда предмет твоего обожания и влажной фантазии стоит за спиной, невозмутимо перебирает короткие волосы и абсолютно спокойно следит за игрой, уже игнорируя, что сам Чимин за действиями персонажей перестал следить ещё в тот момент, как только его начали трогать. Впрочем, когда Чонгук выдыхает куда-то ему в висок и растягивается в улыбке, Пак всё-таки подумывает замотаться туалетной бумагой и добровольно лечь в саркофаг. Кожу щекотят мурашки, а глупая, влюблённая мышца долбится в грудной клетке, пытаясь то ли пробить рёбра, то ли желудок, хотя в его случае от перестановки мест слагаемых нихера не изменится. Такое сердцебиение хоть в башку, хоть в пятку пересаживай, всё равно будет разбиваться и заново как конструктор собираться от присутствия Чона, как припадочное. Пальцы сжимают основание шеи, снова перемещаются к затылку, чешут короткими ногтями голову, перебирают волосы и слегка оттягивают их на себя. Чимину хочется выть. Или укусить его за руку. Возможно, застонать. Или умереть. Желательно быстро, тихо и в идеале до того, как он скажет что-то вроде унизительного «ещё…». Со стороны это, наверное, выглядит как дружеская хуйня. Ну типа кент старшего брата пришёл, подъебал, посмеялся. Вроде ничего такого. Только вот дружеская хуйня обычно не сопровождается тем, что у тебя ладони становятся влажными, твою голову чешут пальцы, а мозг начинает закипать вместе с нахуй перегретыми сосудами. Из ушей сейчас либо пар пойдёт, либо вытечет оставшееся благоразумие с буквами, выстроенными в предложение: «ты дебил, поздравляю». Как будто Чимин этого не знал, ей богу. Чимин же в бога не верил и святым не был, но, кажется, самое время выучить пару молитв и поставить свечку за здравие, если его кондратий не хватит, перед тем как он переступит порог церкви, потому что проигрывать Пак не любил, а проигрывать Чонгуку — тем более, однако здесь дело просто в том, что Чимин молча принял озвученные условия, которые существовали его слабым местом, будто у него не было права отказаться. Жажда к риску всегда интересна, если знаешь, чем рисковать. В данном случае тонкой душевной организацией и достоинством Пака. Тем не менее Саб-Зиро, не встретив никакого сопротивления, делает очередной замах. Ничего страшного, если Чон сейчас случайно проведёт пальцем за ухом, хрипло посмеётся, испачкает щёку тёплым дыханием и размажет тело под собой также, как Скорпиона превратят в ледяную скульптуру и эффектно разнесут нахуй. Мелочи. Всего лишь маленькое заветное желание одного извращенца, забывающего, что на кнопки джойстика нужно не просто тыкать, а составлять комбинации. — Давай, Чип. Неужели ты проиграешь мне, м? Твою, нахуй, мать. Господи, вы вообще когда-нибудь слышали голос человека, который заставляет ваш член вставать, язык откисать и одновременно сворачиваться живот в долгий, приятный спазм? Что ж, представьте себе, Чонгук знает, что если понизить голос до соблазнительного глубокого тона, вставать будет не только у семнадцатилетних мальчиков. Чимин бы с удовольствием сейчас выключил звук, оглох бы на мгновение, чтобы не реагировать на мудаков, в которых ты умудряешься влюбиться, причём с хорошим понимаем того, что ведёт Пак себя не хуже убивающейся по парням девчонки. Он вообще по натуре человек скромный, правда скромность его заканчивается ровно тогда, когда Чонгуку приспичит снова появиться рядом, а там уже вместо адекватной личности нарисовывается ребёнок с умственной отсталостью. Все мы, по сути, такие, когда влюбляемся. И пока на телеке происходит акт публичной казни, где-то примерно такой же случается внутри подростка с его незаконченными пубертатными мыслями. Лента здоровья Скорпиона теперь выглядит так, будто её погрызла стая голодных собак. Чимин выглядит так, будто эти собаки перешли на него. Экран резко вспыхивает ледяной анимацией, персонажа Пака зрелищно разносят на куски. Ещё несколько секунд оба молча смотрят на финальную заставку, и Чимин, с колотящимся сердцем, которое явно пытается выбить себе отдельную жилплощадь где-нибудь в пищеводе, просто сдувается. — Ты чего затупил? — лениво спрашивает Чон, покосившись на чужой затылок. — Я думаю, — спокойно отвечает тот, прикрывая веки и непроизвольно медленно двигая головой следом за рукой. Как это приятно, боже… — О чём? До зала добирается звук воды из ванны. Чимин даже успевает забыть, что помимо них в квартире присутствует ещё и Юнги, который не особо обрадуется, если застанет их в таком положении. Только ничего, в целом, запрещённого не происходит. Проявление какой-то нежности для Чонгука уместно, Юнги же просто тот, кто не умеет эту нежность адекватно расценивать. У него с Чимином вроде одинаковые родители, но ощущение такое, что старшего сына они воспитывали по другому принципу, потому что там, где нормальных людей учат эмпатии, его научили быть вредным говном и недовольным козлом. — О том, как уебать тебя джойстиком, чтобы это выглядело, как несчастный случай, — говорит, опуская геймпад на колени с тяжёлым выдохом, и слушая хриплый, низкий смех. Пальцы, между прочим, никуда не деваются ни через минуту, ни через полторы. И, наверное, единственное, о чём Пак действительно переживает, это о том, что он кончит быстрее, чем успеет запереться в комнате. Поверьте, когда в твоей голове копаются пальцы, о которых ты частенько вспоминаешь по ночам, мозг перестаёт быть органом мышления, делающим из тебя приличного мальчика, и тупо начинает тормозить, создавая идеальный образ инвалида. — Ты должен мне желание, — Чонгук наклоняется в опасной близости от уха, но при этом сохраняет адекватную, — иными словами, пару сантиметров, — дистанцию, чтобы случайно не коснуться его губами. Чимин сидит неподвижно и только на божьем слове не начинает всхлипывать от кайфа. — Я не… не соглашался на эти условия, — сипло выдыхает Пак, наклоняя голову в сторону, пока затылок резко не сжимает чужая ладонь, оттянув волосы назад. — Чонгук, что ты… — Чимин гулко сглатывает. — Не делай из меня дурака, Чип, — его голос ровный, низкий, проникает внутрь черепной коробки, заставляет прикусить губу и задрожать вспотевшие руки, оставляющие влажный след на пластмассовом контроллере. Интонация у него серьёзная, немного отличается от той, что он обычно использует, когда ржёт с Юнги на кухне или стебётся над его младшим братом. Знаете, чего он боится больше всего? Того, что Чимин, будучи слишком красноречивым и предсказуемым подростком, не умеющим врать, услышит сейчас правду от человека, который поставит его на место одним «не надо». Два, мать его, года. Два года Пак переносит общество одного придурка, влюбляется в него в шестнадцать и скрывает свои чувства, с уверенностью в том, что никто не заметит. Весьма ожидаемо, не находите? А что вы вообще хотели от истории, где семнадцатилетний мальчишка краснеет, тупит, залипает и готов кончить от того, что лучший друг его брата стоит за спиной и гладит его по голове с таким, сука, спокойствием, будто это норма? Не норма, блять. Не норма. Чонгук издевается. Нарочно тянет пряди назад, почти грубо, настолько, чтобы маленькому мазохисту это нравилось. Настолько, чтобы с губ сорвалось тихое «блять». — Будь со мной честным, и тогда я, возможно, подумаю стоит ли тебя наказывать, — вопрос «за что?» так и застревает в глотке костью, прежде чем Чонгук решает добавить: — Твой братик вряд ли захочет это видеть. Давай не будем травмировать его слабую психику? Самое уёбищное, что даже человек с синдромом дауна давно бы догадался, что он имеет в виду, а человек без синдрома сейчас сидит и притворяется тупым так, будто Чонгук просто озвучил очередную шутку, попав чисто наугад в правду. — Убери руку, — Чимин напрягается, его уши и шея горят так, словно их только что утопили в кастрюле и сварили в кипятке. — Ты нервничаешь? Потому что я знаю, почему ты краснеешь или почему дрожишь, если я делаю так? — пальцы Чонгука мягко давят на кожу, а затем снова путает их в волосах, сдавливая и дёргая голову на себя, заставляя запрокинуть шею. Чимин глухо проглатывает скопившуюся слюну, его кадык дёргается, глаза остаются полуприкрытыми, сознание прощается с телом и тихо съёбывается, отказываясь участвовать в этом спектакле, где из культурного теперь только поза, которая напоминает не объект античной статуи, а уличного кота, томящегося от случайной человеческой ласки. — Желание, Чимин. Ты помнишь, что должен мне желание? — хочется возразить, сказать, что ни черта он ему не должен, и прекратить эту дурацкую манипуляцию над сердцем, пытающимся выбить себе дверь аварийного выхода, чтобы свалить до того, как его расплавит в груди от перегорающих лёгких, искрящихся, словно только что кинули включённый фен в воду, а они всё липнут и липнут к груди, бьются в истерике и одновременно стонут от удовольствия, когда холодное колечко на нижней губе вдруг касается под чужим ухом, а тёплый нос слегка мажет по ушной раковине и эти блядские губы шепчут ласковое: — Солнышко, мне нужно услышать ответ. — Помню… — помнит, что сегодня пятница тринадцатого мая, пять часов вечера, десять минут назад в ванну ушёл Юнги, около двадцати Чимин пиздился с персонажем из игры и ещё пять пробует делать вид умного человека, которого глючит от тёплого дыхания, мягкого смеха и запаха Чонгука. Помнит, что за окном серое небо, потому что весна в этом году достаточно дождливая, что в холодильнике осталась любимая кола Чона, что на дверце он нашёл бы йогурт и облизал фольгу, перед тем как сожрать начинку. Он даже помнит, что Чонгук любит острые соусы, которым поливает всё подряд, а рот потом горит так, будто ты натёр язык наждачкой до онемения. Чимину нравится, что он местами тупой, шумный и наглый. Невероятный человек, совмещающий в себе лёгкость и свободу в общении, заполняющий собой все мысли непредсказуемой тактильностью, от которой хочется сходить с ума и таять, как сладкая вата во рту. Чимин помнит его руки. Руки, что без проблем могут найти поломку в тачке, открыть банку пива о край стола и держать сигареты. Вообще всё держать, говоря по-существу, просто сигареты его сексуальная сторона. У него кожа в тату. Таких совершенно разных, мелких татуировках, будто кто-то начал оставлять маркером заметки на полях тетради от скуки. Это абсолютно бесполезная мелочь и рандомный вброс, но как же Чимин любит всё это в нём. Детали. Маленький, наивный и помешанный ребёнок на том, что не имеет особой ценности, привязывается и создаёт из этого смысл. — Во-первых, я бы очень хотел с тобой серьёзно поговорить. Во-вторых, я думаю, что это подождёт, поэтому… Чонгук делает паузу, потому что дверь ванны резко распахивается, из коридора слышится звук шаркающих шагов Юнги, который замирает в проёме в зал и секунд пять просто моргает, переводя взгляд сначала на сидящего красного лицом брата, затем на искушающего судьбу друга. Картина маслом, словно художник писал её шваброй после затяжного запоя. — Я вам, блять, не помешал? — абсолютно ровным тоном. Юнги быстро делает выводы из того, что видит, и даёт объяснение, почему Чимин выглядит так, будто тот переживает инсульт, оргазм и пубертатный период одновременно. Ему вообще не хочется подтверждать свои догадки, ибо если он сейчас снова откроет рот, — а он обязательно откроет рот, — то из него вряд ли получится услышать что-то приличное. Юнги, надо отдать должное, человек сообразительный. Не гений, конечно, и даже не умнее своего брата, но дважды два складывать в состоянии. — О, Дейл проснулся, — улыбается Чонгук, положив подбородок на макушку вздрогнувшего Чимина. — А я тут твоего брата учить пытаюсь, как правильно играть. Не хочешь присоединиться? — Он пристаёт к тебе? — это не тот вопрос, который спрашивают люди, видя перед собой пунцового от стыда подростка и довольно невозмутимого парня. Пак хочет повторить судьбу Скорпиона. Чонгуку же насрать, как это выглядит со стороны. Великолепный образец человеческой наглости стоит напротив своего друга, который в любой момент может швырнуть в него табуреткой. — Ты меня за идиота принимаешь? Кто кого ещё за идиота держит, господи. Здесь каждый по-своему умеет хорошенько наёбывать, просто делает это откровенно плохо, правда если учитывать недалёкость ума старшего брата, можно подумать, что он поверит даже в халтурную импровизацию психологического трюка с воображаемой банкой и блохами в шляпках. А ещё нельзя недооценивать Юнги. Да, Юнги, что умеет складывать дважды два, пятью пять и прочее математическое говно, что абсолютно не вписывается под ситуацию, но почему-то помогает собрать пазлы и потерять недостающий под столом. Конечно сначала он подумал об их связи, и конечно также быстро достиг мнения, что такого просто не может быть. Откуда бы ей взяться, верно? — Чонгук, — хмурит он брови, произнося его имя с укором. — Отойди от него. — Может, мне ещё дышать рядом с ним запретишь? Чимин в это время старается не существовать. Если бы можно было уменьшиться до размера пылинки и провалиться между подушками дивана, он бы уже это сделал. Чонгук, к слову, не двигается. Вообще. Держит руку в волосах, собственную голову удобно располагает на чужой, улыбается и бесит Юнги своим равнодушием, в теории прикидывающего, с какого стула всё-таки ему начать. Младший Пак медленно выдыхает, уставший от двух дебилов. Он по-прежнему красный, но краска довольно скоро слезает и придаёт более менее бежевый оттенок, оставляя розовые щёки скорее от духоты, чем от недавнего напряжения. Мозги снова возвращаются на место, осознанный взгляд концентрируется на Юнги, складывающего руки перед собой. На его шее повязано полотенце, которое принимает воду, капающую с мокрых волос, и вдруг становится интересно, чем бы всё закончилось, вернись он из душа на пять минут позже. Что сказал бы Чонгук? — Успокойся, чувак, — прыскает Чон, отстраняясь от Чимина и пару раз хлопая того по плечу. — Не трогаю я твоего братика, видишь? Юнги подозрительно косится на братика и фыркает, доползая до журнального столика, откуда хватает телефон, и залезает на диван с ногами. — Ты чё припёрся вообще? — Мне разве нужен повод? — Чонгук уходит в сторону холодильника, оценивая содержимое с таким взглядом, будто через три минуты там должно появиться что-то новое, но в итоге берёт дурацкий йогурт, который Чимин покупал для себя. — Нужен. Потому что без него аренда сама себя не оплатит, — Юнги врубает игру на телефоне, переворачивая гаджет в вертикальное положение и убавляя звук на несколько делений. Чонгук отрывает фольгу от стаканчика, и слава богу, что Чимин пропускает момент, когда его язык медленно собирает остатки с блестящей поверхности. — Давай начнём с того, что я если и прихожу, то тоже отвечаю за уборку и готовку. — Давай закончим на том, что готовить ты не умеешь, а убирается Чимин, — ну, объективно Юнги прав. О чём идёт речь, если Чонгук даже лазанью пересаливает, то как он в принципе выживает, снимая квартиру одному? Неужели сегодня тот самый день, когда она сгорела? — Боюсь спросить, что у тебя случилось. — Соседи затопили. Я на два дня у вас останусь, — не новость, только зачастую остаётся он не на два дня, а на неделю, с учётом того, что составляет компанию другу в запое, — сам не напивается, хотя хотелось бы, не будь он спортсменом, — но проблема в том, что Чонгук искусный пиздабол, и верить ему всё равно, что спорить с непослушным попугаем. — Ты меня настолько уже достал, что твоя рожа в кошмарах начала появляться. — Если бы не эта рожа, ты бы давно уже спился. Юнги хмыкает, не поднимая головы от экрана, где какие-то разноцветные шарики последовательно лопаются под его пальцами. Чимин слушает их вполуха, стирая с чёрного джойстика влагу, не особо желая сейчас включаться в диалог. — Эй, — Юнги пяткой лягает в бедро парня, обращая на себя внимание. — Всё ок? — Пак думал, что он ещё не настолько безнадёжен перед братом. Складывается впечатление, что он оказывается прозрачнее стеклянной банки из-под огурцов, но Юнги… уникальный, блять, экземпляр, проявляющий удивительную способность не копать там, где уже давно выкопана глубокая яма. Ему остаётся наблюдать за уставшим выражением лица подростка и постараться показать максимум своей эмпатии, доставшейся, видимо, от прабабки по отцовской линии. — Да, — тихо отвечает, убирая джойстик в сторону. — Пойду к себе. Юнги быстро избавляет его от пристального внимания, пожав плечами и сосредотачиваясь на игре, тихо матерится, когда в уровне заканчиваются ходы. Чимин встаёт с дивана с опущенной в пол головой и, сделав пару шагов в направлении коридора, врезается в грудь Чона, черпающего со дна ложкой сладкий клубничный йогурт. Это пиздец. Пак поднимает глаза на чужое лицо и думает, что хотел бы стать ложкой между его губ. Разумеется, из всех форм существования, он выбирает именно эту, — бесполезную и унизительную, где стоишь буквально напротив идола своей фантазии и чувствуешь запах клубничного йогурта. Чимина никогда не возбуждала мысль о желании обернуться хотя бы на минуту неодушевлённым предметом, но когда этого предмета касаются татуированные и грубые в мозолях пальцы, всё, из чего на данный момент он состоит, это воображение с качественной картинкой и мерзкой привычкой дорисовывать лишнее. Чимин бы стал даже чёртовой половой тряпкой, которую выжимать придётся по мере того, как много грязи и пошлых мыслей она в себя впитала. Нормальные люди вообще так не думают. Нормальные люди в принципе не думают о том, чтобы влюбляться в друга своего брата, заранее понимая, что тебе не светит ничего, кроме дружеских подколов и чисто родственного отношения. Чимин ненормальный. Даже Юнги не знает, что он гей, да и вряд ли бы это одобрил как человек, который их презирает, а разочаровывать его хочется в самую последнюю очередь. Правда, когда мир сужается до каких-то абсурдных деталей в голове и очередного судорожного глотка, становится совершенно насрать на убивающего виртуальные шарики брата и страх несоответствия чужим ожиданиям. Он действительно старается, насколько можно стараться не проебаться влюблённому идиоту, который мечтает оказаться во рту вместо сладкого десерта. Чонгук губы в нём пачкает и облизывается также медленно, как неторопливо и с громким звуком лопнувшей нервной системы Пака уничтожается его гордость. Вряд ли она у него когда-нибудь была. Чон засранец. Потому что видит, как тяжело даётся Чимину близость с ним, как у него дыхание сбивается, а взгляд внимательно следит за исчезающей ложкой, и с ума сходит от зрелища. Пак, видимо, фетишист. Нет, хуже. Он мазохист, фетишист и ёбаный извращенец. Ему можно доверить случайный секрет, рассказать самую позорную ситуацию, посплетничать, погулять, выпить, но не поговорить по душам. Там заблудишься, честное слово. Ни одной трезвой мысли, пока зону досягаемости занимает Чонгук, сделавший шаг вперёд, чтобы наклониться над ухом Чимина и обдать его жарким шёпотом: — Желание ты всё равно должен, солнышко. Так вышло, что у Чона ни стыда, ни совести. Он раздолбай и ходячая катастрофа, у которой, по какой-то дурацкой ошибке вселенной, слишком хорошо получается играть роль сексуального маньяка, и если любой другой адекватный человек давно бы от него убежал, то Чимин наоборот нашёл бы сотню причин остаться. Игра на желание опасная штука. Ты либо можешь что-то получить, либо что-то потерять, зависит от твоего уровня везения. А Чимин, как все догадались, по жизни неудачник.

***

Ночью тихо. Только мысли громкие временами, особенно когда уснуть не получается уже полтора часа и лежишь пластом на кровати, как конкретный долбоёб. У Пака волосы до сих пор мокрые после душа, всё тело ватное, распаренное, кожа мягкая, и простынь прилипает к обнажённой спине. Чимин быстро устаёт от самого же себя. Ему надоела эта ежедневная рутина, где он заложник собственного мозга, из-за которого иной раз хочется вскрыть себе череп и повыдёргивать оттуда уцелевшие извилины. Он не особо понимает намерения Чонгука. Этот человек непредсказуемый и местами противоречивый, переменчивый, как погода в апреле — сегодня льёт, будто из ведра, уже завтра светит солнце, и не то чтобы он испытывал какие-то проблемы касательно своего характера — их попросту нет. Ты будешь счастлив выйти под апрельский дождик без зонта и попотеть в кофте под пеклом, а потом заболеть, потому что иммунитет у тебя хреновый и выдержка, кстати, тоже. Проблема в том, что Чимин не осознаёт полностью чужое поведение. По сути, в нём нет ничего, что мешало бы им коммуницировать. Вроде бы абсолютно стандартное, но с другой стороны причудливое. Не в плохом смысле, конечно, просто когда ты в неведении из-за того, что ты знаешь только то, что тебе позволяют знать, Пак в праве задуматься. Для кого будет естественным явлением касаться чужого затылка и открыто флиртовать? Чимин определённо понял это правильно, но отчаянно отказывается принимать, чтобы себя не обнадёжить. Он правда боится… ошибиться. Как ни крути, Пак не глупый. Отличать симпатию от обычных тёплых отношений в состоянии, поэтому и надеждами себя раньше времени не тешит, и поспешных выводов не делает. Бывает такое, что надежда может состоять тупо из ничего — тебя накормили, приручили, как собаку Павлова, чтобы после звонка колокольчика начало сосать под ложечкой, и пропускаешь момент, когда это стало условным рефлексом, а не осознанной реакцией. Чимин устало выдыхает, отворачиваясь набок и подкладывая под голову руку, но тут же морщась от прохлады. Надо было высушить волосы. Надо было много чего сделать, говоря по-существу, однако не то чтобы он хотел что-то менять в своей жизни. Его устраивало то, как живёт, с кем и почему в адекватных обстоятельствах дети до совершеннолетия живут с родителями, а он до совершеннолетия на шее брата как у Христа за пазухой. Нет, родители у них есть, просто существуют обособленно. С семьёй у них хорошие отношения. Вернее, так Чимину когда-то казалось. Сейчас они скорее нейтральные. С матерью младший сын почти не общается, старший так вообще не видит в этом необходимости. Отец периодически деньги переводит, Юнги из принципа возвращает. Он сам по себе человек гордый и упрямый, в подачках не нуждается и жутко бесится, когда те лезут в его жизнь, как будто не верят в то, что старший сын способен заработать сам. Чимин не может сказать, что ему чего-то не хватает. Ко многому привыкаешь. К тому, что в их семье никто ничего не проговаривает, тоже. И вроде бы не плохо. Он не страдает от недостатка внимания, ко всем жизненным заскокам относится обдуманно, если они не выливаются в какой-нибудь пиздец. Пожалуй, пиздец всё-таки есть, но немного личный, только от этого физически пока никто не страдал. Пак прикрывает глаза, зная, что при всём желании уснуть сейчас у него не получится. Голова нормально давно не соображает, зато слух довольно хорошо улавливается тихий скрип половиц в коридоре, а затем звук открывающейся двери его, блять, комнаты. Чимин резко напрягается телом, слушая почти беззвучные шаги одного из жителей дома. Хотелось бы конечно поверить сейчас в магию, барабашку и лунатящего брата, однако подобной хернёй он не страдает, потому и жалеет. Подросток лежит лицом к стене, прикусывая нижнюю губу, чтобы не выдать себя шумными вздохами, и пялится на рожу Чонгука на приклеенной скотчем фотокарточке, которая, между прочим, была нагло спизженна у Юнги. В какой-то момент матрас под ним прогибается, в нос ударяет запах пива и знакомых сигарет. Странное понятие здесь «знакомых», как будто запах табака не везде одинаковый. Самое жалкое тут только то, что Чимин действительно чувствует разницу. И когда матрас поддаётся ещё сильнее, потому что Чонгуку, видимо, тесно на односпальной кровати, к его спине прикасается горячая кожа груди, а к боку большая сухая ладонь, у него случается лёгкий, совершенно незначительный сердечный приступ. Почему-то кажется, что подростка добить будет легче, чем реабилитировать. «Доеби нервного, подъеби ранимого» — любимая игра Пака. Он тупо замирает, как олень в свете фар. Дышать перестаёт совсем, боясь то ли спалиться, то ли как-то спугнуть, сам, честно говоря, не особо представляет, зачем пытается себя задушить, но, по его скромному мнению, лучше бы начал это задолго до появления Чонгука. Чимин ни о чём никогда не жалел. Ни о том, что друзей у него почти не было, ни о том, что брат у него мудак, ни о том, что влюбился в человека, который априори об отношениях не рассказывал, но жалеет всё-таки об одном — что не умеет упрощать себе жизнь. Если бы он сразу рассказал Чонгуку о своих чувствах, ответил бы тот взаимностью? Потому что в эту секунду всё предельно ясно, к гадалке не ходи, этот придурок зашёл сюда намеренно, а не перепутал комнаты, которых, кстати, всего две. Спальня Юнги находится напротив. Замок Чимина сломан, у его брата слишком чуткий сон, судя по тому, что от Чона немного пахнет алкоголем, значит, второй уже валяется бухой и вряд ли услышит даже сирену. — Я знаю, что ты не спишь, Чип, — пьяный смех провоцирует мурашки на затылке, выдох в шею и лёгкое касание кончика носа всё-таки заставляет Пака втянуть воздух и съёжиться от прохлады. Чимин совершенно перестаёт думать о том, что определённо завтра будет неловко смотреть друг друга в глаза, хотя Чонгук сам по себе такой человек, который смущения практически не испытывает. По крайней мере, на его памяти он ещё ни разу не покраснел. Его рука медленно спускается ниже, проводит пальцами по животу, поднимается к рёбрам и издевательски гладит выступающие косточки, пока нос Чона плавно водит по чужим плечам и переходит к уху. Губы растягиваются в улыбке, когда изо рта Пака выходит судорожный выдох, и захватывают мочку, подцепляя колечко зубами. — Тебе нравится? — шёпот ласкает раковину вопросом, который почти сразу теряет смысл, как только пальцы приступают к поглаживанию сосков. У Чимина под веками несколько галактик одновременно взрываются и рот открывается в частых выдохах, как будто лёгкие устали справляться сами и просят о помощи. — Нравится, когда я трогаю тебя здесь? — интонация провоцирует лёгкий всхлип, живот стягивает тугим узлом от мокрого звука поцелуя в шею. — Отвечай, Чимин, или я остановлюсь. — Да… — Пак на мгновение забывает буквы, потому заново вынужден вспомнить человеческую речь. Приходится немного отклонить голову, чтобы дать больше пространства для удобства. Ладонь Чона достигает чужих губ, пальцы раскрывают рот, заставляя вобрать внутрь две фаланги, проговаривая: — Давай, оближи их, солнышко, — сипло произносит, размашисто собирая вкус с кожи языком и осторожно прикусывая чувствительный участок. Ох, блять… Чимину кажется это сном. Очередным из тех, что приходили к нему, когда Чонгук оставался у них на ночь, а голову кружило по ночам при мысли, что он может перепутать грёбаные комнаты. Пак думал о нём как о человеке, который застанет его всхлипывающим в собственную ладонь с сжатым на основании члена кулаком, быстро доводящим себя до разрядки. Чимин испорченный извращённой фантазией мальчишка, скулящий в подушку от чужих влажных пальцев на своей головке и сходящий с ума от тёплого дыхания сзади. Чонгук возбуждён. Он чувствует чужой стояк своей задницей, плотно прижимающейся к нему, и давится стоном, когда его пальцы полностью обнимают плоть и медленно сползают вниз, вырывая из горла Пака сдавленный, хныкающий звук. — Знаешь, на самом деле Юнги не очень нравится, что ты начал уделять мне слишком много внимания, зайка, — поднимает кольцо из тесного кулака вверх до скользкого хлюпанья, и Чимин к собственному стыду признаётся, что он пиздец как в восторге это услышать. Его тело мелко подрагивает, в местах, где поцеловал Чонгук, пульсирует, мокрые следы от слюны быстро высыхают на коже, но не то чтобы Паку было противно ощущать её липкость, он, скорее, наоборот тащится от одного конкретного языка на шее, жадно слизывающего падающие с волос на затылке капли воды. Чимин переводит сбившееся дыхание, концентрируясь на томном голосе, с придыханием закрепляющимся в голове новым предложением: — Но мы ведь ему не расскажем, почему у тебя так сильно течёт, когда я делаю так, — кулак резко ускоряется, заставляя подростка зажмуриться и стиснуть угол подушки в зубах. Чонгук смеётся. Смеётся и дрочит, дразня складки возле уздечки и осторожно надавливая подушечкой пальца на щёлку уретры, собирая вязкий предэякулят, чтобы размазать жемчужную смазку по всей длине. — Грязный ребёнок. Видел бы тебя твой брат… — Гук… — сипло стонет Чимин, прислоняясь головой к плечу и чувствуя горячее, судорожное дыхание рядом с ухом. — Хочу кончить… Он правда слишком быстро завёлся для непосредственных действий со стороны Чона, от которого в целом подобное можно было ожидать в самую последнюю очередь, если они вообще туда входили. Чонгук не слишком пьян, чтобы по глупости засунуть руку в штаны Пака, поскольку даже если взять сегодняшнюю ситуацию с приставкой, парень, очевидно, не в дочки матери намекал ему поиграть. — Рано. Ему тоже, блять, хочется что-то сделать со своим членом, что вот-вот сложится в трубочку и начнёт дрочить себе самостоятельно. Он терпит давление внизу, вряд ли собираясь исправлять эту проблему, пока перед ним в спине гнётся Чимин, поворачивающийся лицом к Чонгуку и раскрывающий губы в немом стоне рядом с чужими. Чон облизывает собственные, прежде чем мазнуть ими по налившейся краской щеке и прикоснуться в ласковом поцелуе к носу. Дышать тяжело, Пак буквально борется за право на кислород, попадающий внутрь перегретых на медленном огне лёгких, топящихся до состояния густой карамельной массы. Чимин заводит руку за шею Чона, путая пальцы в волосах на затылке, и переводит взгляд на низ своего живота, откуда из шорт показывается влажная головка и татуированные пальцы парня. Он никогда не был фетишистом — моментами, ладно, — да и святым тоже, но прямо сейчас ловит эстетическое удовольствие от зрелища, из-за которого даже от просмотра порно так не вставляло. Чимин сильно прикусывает нижнюю губу, чтобы не застонать в голос, когда ладонь грубо сжимает ствол, и вскоре снова снижает давление. Большой палец нежно кружит по щели, пока язык Чонгука мягко лижет уголок губ Пака, что крепче стискивает чёрные волосы и оттягивает их до шипящего звука. Честное слово, Чимин клянётся, что пойдёт навстречу желанию заскулить псиной и потереться текущей сучкой о руку, одобрительно хлопающей по жалобной морде, если Чонгук не даст ему кончить. Ему башку сносит от того, как правильно ощущаются чужие касания на твёрдой плоти, и как хорошо становится от стимуляции члена, который дрожит вместе с прерывисто катающейся грудной клеткой. — Я больше не могу, не могу… Гук, пожалуйста… — всхлипывает Чимин, резко выдыхая, как только ладонь отстраняется и даёт небольшую паузу, в течении которой Чонгук голодным поцелуем прижимается к нему со спины, нападая на рот и раздвигая губы языком. Его ведёт от податливости извивающегося подростка, ненамеренно проезжающегося бёдрами по паху. Пак сглатывает, что-то гулко лязгает в его горле, и делает глубокий вдох носом, неловко сминая губы Чона и чувствуя усилившуюся хватку его пальцев на своём горле. Он почти совершенно не умеет целоваться. Его первый поцелуй случился год назад с девочкой, за которой Чимин ухаживал, потому что так поступает каждый, кто так или иначе хочет стать другом. Видимо, она восприняла его заботу как знак внимания к себе. Банальная помощь донести рюкзак, проводить до дома и оплатить проезд. Он не думал, что подобные вещи могут натолкнуть на неоднозначные мысли. Пак вообще до этого момента был не в курсе, что создаёт впечатление человека, который мог бы кому-то понравиться, потому что сам по себе является закомплексованным семнадцатилетним подростком с редкими прыщами на щеках, допоздна читающим комиксы и тихо страдающим по ночам от невзаимной любви. Тогда Чимин не мог разобраться с собственными эмоциями, когда внезапно оказался прижат к подъездной стене той самой девочкой. Она пахла чем-то сладким, типа клубничного блеска для губ из перехода, смотрела на него взволнованно, и с трепетом поцеловала первой. А Пак стоял, как идиот, и не знал, куда деть руки. Умные люди берут на себя инициативу, особенно если девочка объективно тебе симпатична. Умные люди не стоят, как долбоёбы, с открытыми от шока глазами, а пытаются ответить тем же. У него было тысячу способов опозориться, и Чимин не упустил ни одного. Вы когда-нибудь чувствовали себя неловко в подобной ситуации? А в ситуации, где ты признаёшься, что тебя не привлекают девушки? Поверьте, Пак прямо там от стыда чуть не сдох, попытавшись одновременно не расстроить бедняжку и объяснить, что на самом деле предпочитает мужчин, и дело здесь не в ней, просто так устроена чужая природа, когда ты влюбляешься не в того, в кого обязан влюбиться по стандарту. Чимин извинялся за то, кто есть на самом деле, и слышал, как отвратительно это звучит вслух. Она сказала, что всё нормально, и, может, даже не соврала, улыбнувшись так, будто ситуация её абсолютно не задела. Пак по себе знает, каково это, любить человека, не имея взаимности, знает, насколько дерьмово чувство безответной любви, где ты теряешь остатки собственного достоинства. Ещё он знает, как приятно целоваться с Чонгуком, у которого опыта в этом гораздо больше. Чон лезет в рот языком, собирает тихие выдохи, прихватывает нижнюю губу Пака, начиная её втягивать и посасывать, слегка царапая кожу зубами. Влажные звуки глубокого поцелуя немного смущают. Чимин неуклюже пытается сделать что-то сам, показывает свою напористость, и вдруг находит себя полностью повернувшимся лицом к парню, касающимся ладонью его щеки. Привкус пива и сигарет кажется ему безбожно соблазнительным. Ничего, по сути, сексуального здесь нет. Грязно и невкусно, по сравнению с мятной зубной пастой, которой перед сном чистит зубы Пак, обнаруживающим слишком привлекательным этот странный контраст. Всё, что должно отталкивать, отталкивать не получается. Чонгуку вкус табака подавай вместо завтрака и клубничные йогурты тоннами на ложках, а Чимину его губы, запечатанных на своих неправильностью. — Стой, — разрывает поцелуй Чон с мокрым чпокающим звуком, быстро облизываясь. Смотрит на подростка, на скулах которого луна вырисовывает блики, а ресницы отбрасывают тени на щёки. Взгляд Чимина заплывший, возбуждённый, задыхающийся в глазах напротив и воскресший заново от приоткрытых мокрых губ. — Не хочешь… не хочешь остановиться? — внезапно предлагает он, и спешит добавить: — ты не подумай, что мне, типа, не нравится, наоборот мне очень классно, и я впервые не ебу, что с этим делать. Чонгук был уверен в своих действиях до того, как зашёл в комнату и решил подрочить Чимину, а сейчас ведёт себя как грёбаный застенчивый мальчишка, у которого стояк упирается куда-то Паку в живот. Он издевается. Потому что иначе он понять не может, какого хрена Чонгук выглядит виноватым. — Серьёзно? — голос хриплый, пальцы, перед тем как вплести их в волосы, застывают на чужой шее. — Ага, — неловко улыбается. — У меня ощущение, что я склоняю тебя к сексу, — это и сексом-то тяжело назвать. Так, дружеская взаимопомощь, одноразовая акция «подрочи другому и получи поцелуй в подарок». — Лучше бы ты не трезвел… — у Чимина быстрее башка взорвётся и мозги из ушей потекут от сперматоксикоза, чем он согласится остановиться. Пак выпускает воздух, потянувшись ко рту Чонгука и несмело касаясь его губами. Рука парня крепко сжимается на талии, а затем ведёт ниже, проникая под резинку чёрных шорт на бёдрах. Ладонь сжимает задницу, натягивает половинку, давит, отпускает и снова заставляет поддаться ближе, чтобы создать трение. — Гук… — начинает он, но предложение резко обрывается агрессивным поцелуем с грубо заткнувшим языком. Они целуются долго, и это так хорошо, им так хорошо, господи. Пальцы с наслаждением сдавливают кожу на затылке, губы ловят друг друга, языки путаются в мокрых касаниях, глубоко толкаются внутрь и лихорадочно вылизывают рты. Слюны много. Она грязно стекает по подбородку и высыхает на коже прозрачным разводом, капает с уголков губ на наволочку, и Чимин соврёт, если скажет, что ему это не нравится. Когда Чонгук пальцами пробирается под трусы спереди, всё, из чего состоит Пак, это желание никогда их оттуда не вытаскивать. Пальцы бога, дьявола, Иисуса Христа, блять, они делают из него то ли грешника, то ли верующего, хер пойми, но размазывают в кашу по постельному белью также потрясающе, как и держат истекающий член. Смазка щёлкает в тишине, разбавленной прерывистым дыханием подростка и сливом туалета, приглушённо доносящимся снаружи. Твою мать. Они застывают в очень недвусмысленной позе, и любой дурак, который зайдёт сюда, сразу поймёт, что тут дети не в ладушки играют, только если этим дураком окажется Юнги, получат пизды оба. — Мы в дерьме, — паникует Пак, краем глаза осторожно заглядывая за чужое плечо, как будто от этого есть меньший риск отделаться без последствий. Чонгуку почти насрать. Вернее, нет, ему определённо насрать, потому что кулак, держащий его член, неожиданно приходит в движение, растирая по кругу головки показавшуюся влагу. — Ты что творишь… — слабо пытается протестовать, слыша громкий сухой кашель брата и сразу следом его шмыгающий нос. — Тише, — резко шикает на него Чон, с лёгкой улыбкой смотря за реакцией на лице от медленной стимуляции. — Будь умницей, постарайся сильно не издавать звуков, если не хочешь, чтобы он нас услышал. А мы же оба этого не хотим, верно? — произносит издевательски елейным тоном, и это звучит так по-блядски пошло, что не контролируй Чонгук оргазм Чимина, то подросток давно бы обкончал собственные штаны. Так нельзя себя вести. Как минимум хотя бы у одного из них должны быть мозги, чтобы не опускаться настолько низко, однако единственное в этой ситуации, что их сплочает, проблема с моралью и нравственными принципами. У одного они по жизни отсутствуют, поэтому Пак не удивлён, когда Чонгук решает к руке добавить и свой язык на сосках. Он лижет и чувствует участившуюся дрожь тела под собой. Чимин же трясётся и вспоминает, возможно, как правильно молиться, совершенно не веря в бога, но обещая себе, что обязательно исправится и всё-таки дойдёт до церкви ради профилактической меры, правда не факт, что это очистит грешную душу, но даст голову на отсечение, что постарается от неё избавиться. Пак прикусывает нижнюю губу, сдерживая рвущийся наружу стон, и закатывает глаза, стоит руке с влажным хлюпом пройтись по всей длине. На кухне включается вода, Юнги продолжает чем-то шуметь в темноте, кажется, даже спотыкается о табуретку, потому что вдогонку начинает крыть её матом. Чимина, сильно стискивающего волосы Чона, круто выгибает в спине, и мотает по кровати, когда движения ускоряются. Симпатичный рот Чонгука накрывает второй сосок, всасывает бусину и оставляет засос рядом, на который Пак недовольно шипит сквозь зубы и почти сразу широко раскрывает губы в немом стоне, откидывая голову назад. Такое ощущение, что он принимал участие в пьянке, судя по тому, как быстро мозги пустеют от мыслей и накачиваются знакомым чувством подкашивающейся координацией. Грязный кайф растекается по телу, заполняет пространство запахом пота и секса. В комнате становится душно и тесно, за окном льёт майский дождь, немного спасая их положение от количества чавкающих звуков, хотя, если сильно захотеть, то можно прислушаться в приглушённые стоны Чимина, закрывающего рот собственной рукой и кусающего до боли ребро ладони. Чонгук здорово увлекается, поднимаясь губами цепочкой поцелуев до шеи, и лижет острую линию челюсти, рискуя оставить пятно, лишённое какой-либо адекватности. Помешанный на Чимине Чонгук выглядит слишком… во многом плане слишком, откровенно говоря, даже сам Чон с трудом сможет себя оправдать, когда Пак выглядит так, будто они уже трахаются на протяжении нескольких часов. Он определённо ненавидит реальность, где вынужден слышать сдержанное поскуливание подростка, но, боже, всё бы отдал, чтобы видеть это лицо и извивающееся в предоргазменной судороге тело каждый день. Чонгук хочет отыметь его прямо на этой кровати, услышать агрессивные шлепки о ягодицы и задушенные всхлипы в подушку, проглотить каждый стон, брать его рот снова и снова, пока губы не опухнут и не станут умолять его кончить. Чон теряется в своих желаниях, теряет себя в том, как оставляет след от зубов на горле возле гуляющего кадыка, а потом натурально начинает ебать языком мягкий рот Чимина, разрушаясь в его руках, притягивающих ближе к себе за скулы. В дверь тихо стучат костяшками пальцев, но не открывают, давая время ответить. Вряд ли бы Юнги стал нагло врываться в личное пространство брата, учитывая, что ему самому бы это не понравилось. Оба замирают, уставившись друг на друга с таким взглядом, как будто не этого они добивались минут пятнадцать. Чонгук не на это, конечно, рассчитывал, когда пытался споить друга двумя бутылками Джека. И, разумеется, не на то, что припрётся в чужую комнату и залезет в трусы к младшему Паку. Так вышло случайно, честное слово. Спонтанное решение, принятое в состоянии алкогольного опьянения. Только сейчас ни алкогольного опьянения, ни совести, ни, блять, стыда. — Чимин, у тебя всё хорошо? Дело в том, что при желании в комнату Юнги может зайти без проблем и сразу увидеть два силуэта на кровати со сбившимся в ногах пледом и одной упавшей на пол подушкой. Она прилегает к стене и тянется вдоль. С одной стороны стол, заваленный учебниками, кресло, на спинку которого была сброшена футболка, а с другой широкое окно, закрытое плотными, колеблющимися от ветра шторами. По факту ничего не видно. Если не включить свет, то у Чонгука будет время заныкаться в шкаф, который, впрочем, плевать на него хотел. — Чимин? — напряжённая интонация обоих разогревает до мурашек. Страх быть пойманным ползёт по груди, смешивается с азартом и возбуждением, стреляющим вниз живота тянущим удовольствием. Чон наклоняется к уху, одновременно медленно лаская головку, и выдыхает тёплое: — Ну же, Чимин, — касается губами мочки. — Юнги ждёт, ответь ему. Пак осознаёт ситуацию немного запоздало, поворачивает голову в сторону двери и смотрит на неё так, будто видит перед собой лицо ахуевшего брата, потому что заранее знает, каким оно будет. Ладонь по-прежнему лежит на влажной промежности, свободная рука опирается по левую сторону от плеча Чимина, взгляд пристально следит за каплей пота на виске, падающей на любезно подставленный язык. — Хорошо… — голос ожидаемо ломается на конце слова, когда Чонгук специально мокро присасывается к шее и возобновляет медленные движения кулаком. Пак удивляется, как его член всё ещё остаётся живым. — Не в курсе, где Чонгук? Ему на телефон наёбывает кто-то постоянно, — раздражённо выдыхает Юнги. — Курить, наверное, вышел. Чонгук растягивается в пакостной улыбке, лаская подушечкой пальца отверстие уретры, и наклоняется над беспорядочно поднимающейся грудью, нежно захватывая чувствительный сосок. Пиздец, как же Чимину чисто по-человечески хочется кончить. Даже немцы так не издевались, прости господи, как издевается над ним эта зараза, сжимающая кулак в момент, когда тело начинает трясти перед подступающим оргазмом. — Бля, ты там дрочишь что ли? Судя по голосу, он хмурится. Возможно, даже кривится и отступает на два шага назад от двери для сохранения собственного психического здоровья, пока не стало поздно начать ходить к психологу и выговариваться специалисту, что младший брат уже давно не младший, а вполне себе сформированная личность, нуждающаяся в банальном личном пространстве. Что естественно, то не безобразно. — Отъебись, Юнги. Юнги абсолютно точно не был готов услышать, как голос Чимина даёт петуха и срывается на резкий выдох, поэтому быстро сваливает обратно к себе, перед тем как Пак топит жалобный стон в спутанных волосах Чонгука, насилующего губами кожу на торсе. — Кончишь для меня, солнышко? — твою мать, если бы вы знали, как это звучит, то захотели бы кончить ещё до того, как поступило бы это предложение. Чимин шепчет заполошные «да, да», и он так близко, ему так мало, что начинает складывать бессвязные слова в что-то отдалённо напоминающее молитву, если «боже, ещё, пожалуйста» можно к ней приравнять. Желание Чонгука, собственно, в этом и заключалось. Он давно наблюдал за подростком, иногда сам вызывался подвести его до школы и обратно, всячески проявлял знаки внимания, моментами залипал на непосредственное поведение мальчишки, делал комплименты, зная, что Чимин не нравится себе внешне, хотя объективно тот был самым милым и красивым парнем на своей памяти. Это не лесть, а чистая правда, утрамбованная в мозгах ещё при знакомстве с ним. Он с Юнги совершенно между собой не похожи, поэтому порой складывается впечатление, что они сводные братья, вынужденные обстоятельствами терпеть общество друг друга. Но Юнги ревнует. Ревнует той ревностью, которая скребёт по нервам, как ржавая вилка по тарелке, потому что это он должен быть приоритетом в жизни брата, а не левый человек, появившийся в этой квартире по справедливой случайности, дающей Чимину гораздо больше эмпатии и заботы, чем позволяет их открыто показывать Юнги. Чонгук просто восполнил запас недостающих качеств своего друга. Возместил своё присутствие вниманием, теплотой, этим тупым, но жизненно необходимым ощущением «ты мне важен», которое, оказывается, нихера не гарантируется даже в пределах одной квартиры и общей фамилией. Самое отвратительное здесь даже не равность. А понимание, что злиться, по-хорошему, нужно не на лучшего друга, но конечно Юнги не станет признавать это из-за своей конченной гордости. Проще обвинить кого-то другого, чем прийти к крайне хуёвой мысли, что это ты обижающееся на себя чмо, и не у тебя отобрали, а просто ты недодал. У Чонгука, к слову, много было отношений с девушками, и если бы полгода назад ему кто-то сказал, что сейчас он будет доводить до разрядки парня, то не поверил бы и назвал долбоёбом. Вообще, он никогда не осуждал людей за их ориентацию, пока это не касалось его самого. Сам был приверженцем традиционных отношений, не скупился на эмоции, в сексе никто не жаловался, да и он особо тоже. Просто когда ты начинаешь большую часть своего времени проводить с человеком, который запал на тебя, это сначала воспринимается, как что-то почти забавное. Ну, типа, мило, немного неловко, иногда даже льстит самолюбию. Нихуя подобного. Шесть месяцев назад его накрывает осознанием, что он влюбляется в Чимина, будучи в отношениях с девушкой. Врать себе он перестаёт где-то месяца два назад, накануне расставания с бывшей. Потому что, как ни крути, а когда ты уже доводишь человека до дрожи своими руками и знаешь, что это не элементы физики, что-то отрицать становится… ну, мягко говоря, тупо. Когда Пак кончает с тихими, частыми «а», похожими на вздохи, нежели на полноценные стоны, и содрогается так, будто внутри него встроен мелкий моторчик, Чонгук тяжело выдыхает ему куда-то в шею, толкаясь бёдрами в поисках трения, и через минуты две изливается себе в штаны без дополнительной стимуляции. Он кончил просто от того, что слушал, как Чимину было хорошо. Безумие какое-то. — Порядок? — Пак вяло кивает в ответ, толком не понимая смысл сказанного. Пытается прийти в себя, ощущая остаточную дрожь и разом навалившуюся усталость. Чонгук сдувает мокрую чёлку со лба, сглатывая сухой ком в горле и смотря на приоткрытые, покусанные губы, по которым медленно скользит язык. Валится набок, обнимая его грязной от спермы рукой. Никакой реакции. У Чимина под закрытыми веками собираются слёзы, нос выдаёт всхлипом, пугая Чона до усрачки. — Ну, родной, чего ты? — бодает его в скулу, по которой катится первая прозрачная дорожка. — Ты такой урод, Чонгук, что я не знаю, мне хочется тебя убить или поцеловать. — Поцелуй, потом убей. — Пошёл ты, блять… — Чимин с беззвучным смехом шмыгает в ладонь, утирая слёзы и открывая глаза, чтобы встретиться с серьёзным лицом Чона, подпирающим левой рукой свою голову и задумчиво водящим пальцем другой по чужому впалому животу. — Я не серьёзно, если что, — пытается оправдаться Пак, нахмурив брови. — Я знаю, — нежно ему улыбается, наклонившись, чтобы оставить мягкий поцелуй на плече. — Тогда почему ты… — Встречайся со мной? Чимин думал, что свою любовь встретит соответственно пачке прочитанных книг и сотне просмотренных дорам, где главные герои начинают держаться за руки только на предпоследней серии, а признания растягивают на полжизни вперёд, чтобы в каком-нибудь эпизоде после сборника недосказанностей и личного самобичевания оба пришли к выводу, что не могут жить друг без друга. Только живёт он в обстановке, где вместо «я тебя люблю» посылают нахуй, и это звучало бы куда приятнее, чем та ничтожная попытка завернуть несколько красивых слов в фантик из-под съеденной конфеты. Чонгук человек, который вполне подходит под стереотип бунтарского парня, на Чимина смотрит совершенно иначе. Он вообще относится к нему последние полтора года совершенно иначе, просто косит под идиота и в поведении почти не меняется, поэтому трудно что-то сказать наглядно, когда твой характер пачкается в привычной быдловатой манере общения. С друзьями разговаривать он может как угодно. Грубо, резко, с подъёбами, пошлыми, отвратительными шутками, над которыми люди ржут просто чтобы сэкономить время на адекватное общение. С Чимином Чон фильтрует речь, меньше матерится, старается больше слушать и поддерживать разговор, учитывать мнение и учиться запоминать детали. Однажды Чонгук выучил несколько стихов, потому что они нравились подростку, закачал пару песен в свой плейлист, пока слушал музыку из чужих наушников, и, представьте себе, даже прочитал его любимый роман «до встречи с тобой» британской писательницы Джоджо Мойес. С Чимином хочется по-другому. Чимина хочется любить. — Я не умею, эм… говорить красиво, типа, как ты этого заслуживаешь, потому что я знаю, что ты мечтаешь, возможно, о принце на белом коне, но я могу дать слово, что… я не хуже него? — сдался ему этот принц с его конём тысячу раз. Чонгук никогда таким не был и не будет. Пак влюбился в раздолбая, у которого изо рта воняет сигаретами, только с ним ты задышишь полной грудью, а с принцем наоборот задохнёшься от гипоксии. — Только пообещай, что не станешь больше воровать мои йогурты. Чон, как может, конечно пообещает. И любить тоже. Тоже пообещает.

***

Чимин просыпается без пяти шесть, чувствуя на себе тяжесть чужой руки. Они уснули за тихими разговорами и нежными поцелуями, пока на улице не начало светать. Если честно, то Пак не думал, что Чонгук умеет так хорошо целоваться. У него губы как будто для этого созданы, управляют процессом также потрясающе, как он себе представлял. И Чимин за ним повторял. Учился и был обучен на практике, учителя не превзошёл, но старался так, будто от поцелуя зависела собственная оценка, хотя Чонгук, судя по тому, как часто возвращался к нему губами и обводил языком рот, оценивать по шкале, очевидно, не собирался. Чимин и есть эта шкала. Он крадёт у времени ещё пару минут, лениво гладит по волосам затёкшей рукой спящего младенцем парня, посапывающего ему куда-то в шею, проводит пальцами по затылку и слышит тяжёлый вздох в кожу. Щекотно. Тело топится в мурашках, когда вечно прохладный нос случайно мажет по изгибу горла. Чонгук тактильный фанатик даже во сне, и если бы Чимину сказали при знакомстве, что Чон будет вести себя как навязчивая прилипчивая жвачка, он бы ни за что не поверил. Пак аккуратно освобождает из-под его головы порядком онемевшую конечность, выбирается из объятий и становится свидетелем растрёпанного, с приоткрытыми губами и складкой между бровей, человека, хмурящегося от потерянного с теплом контакта. Опускает глаза ниже. Плотный набор татуировок на груди, как карта мира, разбрасываются чёрными контурами и неброскими символами на рёбрах. По центру крупная моль, прямо под ней перевёрнутый цветок лотоса с тонкими раскрытыми линиями лепестков, ближе к ключицам надписи, выполненные готическим почерком, несколько минималистичных иероглифов на боку и зашитое сердце. У паха лежит надпись на английском «соси прощения». Чимин беззвучно смеётся над этим придурком, поднимается на ноги и хватает футболку со спинки кресла, направляясь в душ. Через зеркало на него смотрит заёбанное лицо. Не в прямом смысле пока, но очень близко к нему. Рыжие выцветшие волосы взъерошены, опухшие губы местами покусаны, взгляд расслабленный, ползёт ниже и замирает на шее, где распустился ебучий засос. Его будет видно. Определённо будет видно, если Юнги его не проигнорирует. А он обязательно заметит. Какой идиот закрыл бы на это глаза? — Твою мать… Он встаёт под воду, смывает с себя остатки сна, зачёсывая мокрые волосы назад и мысленно представляя реакцию своего брата. Если надеть водолазку в первой половине мая, насколько есть вероятность, что его не сочтут долбоёбом? Чимин медленно трёт место кровоподтёка ладонью, как будто есть шанс смыть это безобразие, и с трудом выдыхает, соединяясь лбом с прохладным кафелем. В голову приходит абсолютно дурацкий список решений. Шарф, пластырь, тоналка… которой у него, кстати, нету, хотя и то не факт, что она бы перекрыла даже большой синяк. Сказать, что случайно засосался с пылесосом? Отлично. Ещё можно сказать, что он дрался с особо агрессивной вешалкой и налетел на дверной косяк. Звучит правдоподобно, осталось только придумать, как убедить в этом Юнги, который убьёт своего друга раньше, чем успеет дослушать легенду про неудачное свидание с полом. В чём проблема просто признаться? Пойти и рассказать брату, что они, вообще-то, вместе. Да, почти потрахались прямо за его спиной, ну ничего же страшного? С кем не бывает, правда? Чимин вылетит из квартиры первым. — Пиздец… — О чём задумался? — Блять! Пак чуть Богу душу не отдаёт, когда его талии касаются знакомые руки и спиной прижимают к тёплой груди. Чужие волосы быстро становятся влажными, дыхание у шеи дразнит кожу новыми мурашками, наглая улыбка Чонгука лезет на губы, которые извиняюще целуют в плечо. — Я вроде закрывал дверь, — поражённо бормочет Чимин, отклоняя голову в сторону. — Закрывал, — соглашается Чон, разворачивая подростка к себе лицом. — У вас замок хлипкий, ножом легко открыть. — Ты в курсе, что это проникновение со взломом? — Пожалуешься на меня в полицию, м? — хрипло шепчет ему в ухо. — Мне попросить у тебя прощения? Я могу очень хорошо постараться… — его рука медленно опускается ниже, пальцы пробегаются по тазовым косточкам, трогают живот, касаются основания мягкого члена, и Чимин губу закусывает, смотря на него расфокусированным взглядом. — Чонгук… — сглатывает вязкий ком, когда ладонь полностью обхватывает эрекцию. Знаете, молодой организм и всё такое, Пак весьма вынослив, поэтому возбуждается достаточно быстро. С фантазией у него тоже всё в порядке, с выдержкой как-то не очень, особенно если перед тобой стоит человек, понимающий, куда именно нужно нажать, чтобы довести до оргазма. — Чонгук… Чонгук, подожди, — спина резко упирается в стену, поток воды до них почти не достаёт, дыхание сбивается, стоит кулаку пуститься в движение. Глаза Чонгука жадно лижут участок на шее, меняют выражение, становятся темнее, внимательнее. — Красиво, — тихо бросает он. Чимин закатывает глаза, судорожно выдыхая и ударившись затылком о плитку. — Какой же ты мудак… — резко вбирает распаренный воздух, задыхаясь от удовольствия, потому что большой палец кружит вокруг головки, играется с уретрой, а губы снимают с языка чувствительные всхлипы. — Не нравится? — целуя злосчастное место, которое обоих в могилу сведёт, если они не придумают, что с этим делать. Желательно побыстрее, пока у них есть эта возможность. Чимин сжимает ладонь на чужом плече, другую руку располагает в волосах, погружая пальцы глубже, сминая пряди у корней. — Нравится, — отвечает томным голосом на ухо, с тихим стоном прикусывая зубами мочку в отместку. — Юнги нас убьёт. — Он переживёт. — Чонгук… — тянет с укором, утыкаясь макушкой ему в ключицу. Чон с тяжёлым выдохом на секунду замирает, прекрасно понимая, что Пак беспокоится не только за себя. Юнги восприимчивый говнюк, которого, возможно, новость о том, что его младший брат гей, сильно оскорбит, а ещё может ударить по дружбе с Чонгуком. Конечно его самого это никак не касается, но не когда ты гомофобное чмо и общаешься с человеком не себе подстать. — Юнги взрослый мальчик, Чимин, — успокаивает его Чон, пряча поцелуй где-то в виске и всё-таки убирая руку с члена. — Как будто ты его не знаешь… — Так, блять, — Чонгук поднимает его лицо двумя руками, заглядывая в глаза, сжимает щёки, которые забавно надуваются, и заканчивает свою мысль: — Никто не умрёт, если мы скажем ему правду. Да, побесится немного, может, не с первого раза примет, но никуда он не денется. У него не будет выбора. — Ты его недооцениваешь. — Он и не монстр, чтобы переоценивать, а ты как раз это и делаешь, — кривит губы в лёгкой улыбке, отпуская голову Пака. — Разрулим, не ссы. — Всё, вали отсюда. Дай мне спокойно помыться, — пихает его в плечо, чтобы этот идиот отпустил его задницу, а собственный взгляд не цеплялся за чужую промежность. Чонгук не скромный и стесняться ему нечего, но ради приличия и ментального состояния Чимина мог бы хотя бы не снимать трусы. — Только помыться? — спрашивает, вскинув бровь вверх, исходя из предсказуемой реакции краснеющего подростка. — Тебе помочь? — с усмешкой кивает на его красноречивый стояк. И Чимин говорит ему «да».

***

Пак не стал спрашивать, где Чонгук научился так качественно отсасывать, но когда-нибудь определённо возьмёт уроки по горловому, если доживёт до завтрашних дней. У них было пять минут, чтобы прийти в себя и две на сборы. Чимин по-прежнему переживает, рассказывать Юнги ничего не планирует ни после того, как выйдет за дверь, ни в принципе. Он с полной уверенностью передаёт эту ответственность в руки Чону, будучи готовым больше никогда не увидеться. Учитывая то, в какой они жопе сейчас оба находятся, принимается дополнительно себя накручивать, пока трёт волосы полотенцем и тихо щёлкает замком на двери. А когда выходит наружу, то так и застывает на месте с врезающимся ему в спину Чонгуком. Пиздец, приехали. Юнги стоит напротив ванны со скрещенными на груди руками, как будто с ночи, блять, караул держал. Взгляд холодный, пронзительный, смотрит не на своего брата, а на того, кто додумался не надеть футболку, перед тем как выйти, чтобы поддержать хотя бы какую-то видимость приличия. Чимин прямо сейчас чувствует себя той самой женой, которую застали за изменой с любовником, пытающейся оправдаться клишированной фразой «ты неправильно понял, я всё объясню». Он чувствует, как желудок внутри резко проваливается куда-то вниз, сердце прячется от стыда за позвоночник, а лёгкие добровольно открывают дверь в комнату, залитую керосином, и сами поджигают спичку, бросая ту на пол. Чимин быстро делает выводы, что Юнги уже кого-то из них хоронит, исходя из пугающе спокойного выражения лица, и этим кто-то будет первым по его детской считалочке, которую когда-то в детстве они орали во дворе, не думая, что однажды её можно будет применить на практике в игре «быстрые ноги пизды не боятся». Чимин сглатывает, ощущая, как тяжело проталкивается комок слюны вниз, возможно, замирая поперёк горла и решая добить его раньше времени. Потому что забывает, как дышать, когда на тебя смотрит разочарованный взгляд, с брезгливостью оценивающий засос на шее. Второй, кстати, решил разнообразить эту инсталляцию, как будто Чонгука вообще не ебёт, оторвут башку ему или Чимину. Тонешь сам, топи другого. — Доброе утро… — начинает Пак максимально убого, держась за полотенце, как за возможность им обмотаться и лично наложить на себя руки. Просто по-человечески хочется расплакаться. Разрыдаться и свалить отсюда к чёртовой матери, пока не поздно. — Ничего не хочешь сказать? — голос Юнги звучит очередным желанием спокойно лечь в гроб. Чимин даже сам выкопает себе могилу. Он, кажется, открывает рот, сразу после закрывает, снова открывает и не приходит ни к одной адекватной мысли. Неуместное «это не то, что ты думаешь» просится наружу раньше, чем позади устало выдыхает Чонгук с почти физическим ощущением того, как ему быстро настоебенивает чувствовать себя семилеткой, которую отчитывает мать за порванные штаны. — Юнги, я… — Ты, — легко начинает он, убирая руки в карманы спортивок. Глаза сонные, волосы взъерошенные, с одной стороны щеки остался след от наволочки на подушке, с другой вообще кажется, что ругаться он особо не хочет, да обстоятельства вынуждают. Единственное, что из безобидного у него осталось. — Стоишь передо мной затраханный с моим лучшим другом за спиной. Я правильно понимаю, что упускаю какую-то важную деталь? — Хорош уже, Юн. — А ты завали, Чонгук. До тебя очередь ещё дойдёт. — Не надо мне рот затыкать, ладно? Это и меня тоже касается. — О, разумеется, — кривит губы в перевёрнутой улыбке, сопровождая её кивком головы. — Ты такой молодец, Чон. Взялся совращать малолеток? Бля, поздравляю. Не знал, что у меня друг такое мудло. — Как мудак себя ведёшь сейчас ты, Юнги, — Чонгуку, к слову, вообще насрать на эту беспочвенную истерику. Он хлопает дверью ванны, гасит свет и подталкивает Чимина на кухню, где молча ставит чайник. Пак… в ахуе. Причём оба, только по разным причинам. Чимин аккуратно садится на стул, тихонько наблюдая, как Чонгук ставит перед ним кружку с чайным пакетиком на стол, в холодильнике находит колбасу, делает на скорую руку бутерброды, максимально игнорируя присутствие Юнги в его собственной же квартире, который смотрит за другом с кухонного проёма и не понимает, откуда у того столько наглости с ним огрызаться. — Хочешь, можем доставку заказать, м? — уточняет у Чимина Чонгук, поставив тарелку с завтраком вслед за кружкой. — У вас в холодильнике голяк полный. — Я попозже в магазин схожу. Не надо, спасибо, — неловко отказывается подросток, краснея ушами и едва не заикаясь. — Пойдём вместе? — предлагает Чон, и не успевает Пак ответить, как слово вставляет его брат: — Моё мнение тут не учитывается, видимо? — Чонгук вздыхает, снимая с электрической подставки чайник и разливая по бокалам кипяток. — Тебе чай или кофе? — Тебе по ебалу или по хребту? Очевидно, между собой они не договорятся. Как минимум у Юнги нет на это ресурсов, а у Чонгука желания с ним спорить. Он просто спокойно хочет пожрать и провести выходной в компании любимого человека, а не бешеного невротика, где-то похерившего своё благоразумие. — Ты закончил? Может жопу свою прижмёшь к стулу и поговоришь нормально? У Чонгука потрясающая способность контролировать ситуации и улаживать конфликты, когда их ещё можно спасти разговором, поэтому Юнги с особой неохотой и противной обиженной рожей всё-таки занимает место напротив друга, откинувшись на спинку стула. Чимин чувствует себя неудачным предметом интерьера, выбравшего молча отсиживаться и лишний раз не отсвечивать. — Как давно? — Вчера. — То есть… — Да, ты правильно подумал. С губ Юнги срывается обречённое «пиздец». Потому что вчера Чонгук не курить отходил — он даже из дома не вышел ни разу после того, как припёрся и заявил о потопе в своей квартире. Было ли это пиздежом всё ещё остаётся загадкой. Было ли предложение выпить и споить друга, как повод тайно проникнуть в комнату к Чимину, — тоже неизвестно. — Прежде чем ты начнёшь меня обвинять, сразу скажу, что всё было по обоюдному согласию, — отпивает кофе из аляпистой пузатой кружки. — Вы ебались у меня за спиной, какую ещё реакцию ты от меня, блять, ждёшь?! — орёт Юнги, ударяя ребром ладони по столу. — Мы пока не ебались, угомонись. — Ух ты, ну спасибо, Чонгук. Нет, правда, успокоил, — признаётся с очевидным сарказмом. Чонгук делает новый глоток, как будто разговор не разваливает кому-то психику в реальном времени. — Ты сам спросил, — ухмыляется в ответ. — Я спросил «как давно», а не «когда ты успел стать сраным педофилом»! — Твою мать, вот заладил, а… — с тяжёлым выдохом ставит кружку на блюдце, почесав ногтём большого пальца лоб. Чимин тихо сползает ниже по стулу, пряча половину лица за бокалом и мечтая раствориться на атомы или на худой конец стать чайной ложкой. — Это как-то оскорбляет твою честь или что, м? — Ты показывал член моему брату, — тоном, констатирующим факт. — Не показывал. — Показывал! — Бог мой… — устало закатывает Чонгук глаза, закинув лодыжку на правое колено. — Мы взрослые люди, Юнги, которые старше Чимина всего на три года, но такое ощущение, что из нас троих семнадцать сейчас тебе, — не в обиду Чимина, конечно, сказано, просто был взят возраст младшего Пака для сравнения, если бы он по-настоящему имел какое-то значение. Не в смысле, что Чонгук решил обесценить сам возраст, а в смысле, что Юнги ведёт себя так, будто это уголовно наказуемо. — Он ещё ребёнок, Чонгук, и не понимает, чего хочет от жизни, — находит очередной тупой аргумент, чтобы перекинуть вину на кого-то другого. — Ребёнок? — смеётся Чон. — Этот ребёнок в курсе, как готовить правильно, содержать семью, считать расходы и экономить на продуктах, пока ты не в состоянии помыть за собой тарелку. — Я работаю. — Это не оправдание. Я тоже работаю, но почему-то успеваю найти время для элементарных вещей. Для ответственности, как минимум, — невозмутимо пожимает плечами и снова тянется за чашкой с кофе. — Ты будешь мне лекции про ответственность зачитывать, я не пойму? — психует он, хмуря брови до глубоких складок на коже. — Слушай, по сравнению с тем, какими выродками вырастают дети в гетто, у Чимина есть шанс вырасти нормальным человеком, который не воспитывался ни маминой юбкой, ни ёбаными нотациями, говоря твоими словами. Так что завали ебало и не делай из этого катастрофу, вместо того, чтобы постараться человека понять. — Пошёл ты нахуй, — вскакивает со стула Юнги, похлопав по карманам в поисках сигарет и, не найдя пачки, бросает взгляд на Чонгука. — Где? — Чон не сразу понимает, о чём речь. Делает глоток, ставит кружку, только потом поднимает глаза. — В комнате у себя посмотри, — Юнги молча покидает кухню, агрессивно топая пятками по полу и забавляя Чонгука своим безнадёжным раздражением. Сразу следом хлопает дверь, идёт обратно с наброшенной сверху кофтой, открывается балконная и также громко закрывается. Чимин длинно выдыхает и отчаянно бьётся головой о сложенные на столе руки. Чонгук двигается ближе, чтобы спрятать ладонь в чужих волосах и помассировать пальцами затылок. — Всё очень плохо… — бормочет Пак, слабо контролируя собственную дрожь. — Перебесится, ничего страшного, — спокойно отвечает ему он, лениво перебирая рыжие пряди. — Он тебя возненавидит… — Как-нибудь смирюсь, дай мальчику почувствовать себя взрослым. — Чонгу-у-к, — канючит Чимин, выскальзывая из-под его ладони, и, насупившись, возвращается в прежнее положение, смотря на парня с таким затравленным взглядом, что аж обидно становится до глубины души. — Поцеловать тебя хочу пиздец как… — Придурок, — и Чимин улыбается. Юнги вернётся через пятнадцать минут, почти полностью успокоившимся. Выслушает Чимина с его запинающейся речью и случайными касаниями под столом, которые обязательно будут выглядеть ужасно нелепо и отвратительно жалко. А ещё Чимин посчитает себя разумным. Насколько вообще можно быть разумным в ситуации, когда тебя любит друг собственного брата.