Свидание

Июнь 1953. Кремль, кабинет Маленкова. В тот день Москва задыхалась от ранней жары. Воздух в кабинете Георгия Максимильяновича, обычно прохладный и стерильный, казался густым, как патока. Маленков сидел за столом, нервно постукивая карандашом по хрустальной чернильнице — подарку Лаврентия пятилетней давности, который он так и не решился убрать. Телефонный звонок прозвучал резко, как выстрел. — Георгий Максимильянович, — голос секретаря был сух и официален. — Товарищ Хрущёв просит вас срочно зайти. Маленков скривился. Едва Сталин отошёл от дел, как Никита Сергеевич раскрылся во всей красе. Быстро, по-свойски он стал пригребать к рукам не только отданный ему атомный проект, но и всё, до чего только мог дотянуться. Не привыкший действовать с наскока, осторожный Маленков в один прекрасный день обнаружил, что Хрущева уже слушаются все члены Политбюро, и даже Молотов считает нормальным для себя нести ему отчеты. Пока юридически «вождем» считался он, Георгий Маленков, фактически им был уже раздражающий, бахвалистый, вездесущий Хрущёв… В приемной Хрущёва, куда Маленков вошел, стараясь не выдать волнения, уже сидели Молотов и Ворошилов. Никита Сергеевич, развалившись в кресле, перебирал какие-то бумаги. Увидев Маленкова, он поднял на него взгляд — хитрый, прищуренный, но с ноткой злорадства, от которого у Георгия похолодело внутри. — А, Георгий! Проходи. Случилось, понимаешь, событие. — Хрущёв сделал паузу, смакуя момент. — Сегодня Иосиф Виссарионович вынес приговор по делу Лаврентия Палыча. Сердце Маленкова на мгновение остановилось, потом забилось где-то в горле, тяжело и неровно. Расстрел. Конечно, расстрел. Этого ждали все. Этого требовала логика. Сам Маленков, подписывая тогда, в феврале, документы об аресте, мысленно уже поставил крест на этом человеке. Хрущёв, глядя прямо на него, неспешно произнес: — Пятнадцать лет. С конфискацией. В гробовой тишине, наступившей после этих слов, Маленкову показалось, что он ослышался. Он слышал, как стучит его собственный пульс, как шумит в ушах кровь. Молотов поправил пенсне, Ворошилов крякнул, но никто не проронил ни слова. Хрущёв с интересом наблюдал за ним. — Как… пятнадцать? — выдавил наконец Маленков. Голос его сорвался на сип. — За… государственную измену? За подготовку переворота? — А вот так, — пожал плечами Хрущёв, но в его глазах плясали чертики. — Вождь сказал: «Пятнадцати лет ему хватит, чтобы подумать о своих грехах. А если будет себя хорошо вести, может, и срок скостят». Иосиф Виссарионович, понимаешь, милостив стал. Старость, наверное. Маленков не слышал последних слов. Перед его глазами стояло другое: бледное, искаженное ужасом лицо Берии в февральском кабинете Сталина, когда его выводили под руки. И его собственный, ледяной ответ на мольбу о помощи: «Я выполняю указания партии, Лаврентий Павлович». Он думал, что это конец. Что Лаврентий исчезнет в подвалах, и вместе с ним исчезнет всё: их долгие вечера, коньяк в хрустальных стопках, доверительные разговоры, молчаливое понимание с полуслова. Что можно будет забыть и жить дальше. Чистым. А теперь этот человек остался жив. И он выйдет. Через пятнадцать, через двенадцать лет. Или даже раньше. Выйдет и вспомнит всё. Вспомнит, как Георгий, его Гера, отвернулся от него в самый страшный час, предал, растоптал всё, что между ними было — и отомстит. Весь остаток дня Маленков провел как в тумане. Он механически перебирал бумаги, отвечал на звонки односложными фразами, но мысли его были далеко. Он видел перед собой не протоколы заседаний, а тёмные, расширенные от ужаса глаза Лаврентия и слышал тот самый, сорвавшийся на шёпот голос: «Георгий! Мы же… мы друзья! Помнишь дачу?..» Удельная. Три года назад Тёплый летний вечер. Они сидели на веранде, отгороженные от всего мира густой зеленью сирени. Лаврентий, сбросивший свой обычный маскировочный костюм «серого кардинала», в расстегнутом вороте рубашки, был расслаблен и почти уязвим. На столе — графин с коньяком, вазочка с яблоками, стопки. Маленков читал вслух какой-то забавный фельетон из «Крокодила», и Берия слушал, изредка коротко хмыкая. Потом он взял яблоко, неторопливо очистил его тонкой, длинной кожурой и, не глядя, протянул половинку Георгию. Простой, почти интимный жест, от которого у Маленкова тогда странно ёкнуло сердце. — Ты слишком напряжен, Гера, — сказал тогда Лаврентий, и его голос, обычно резкий, прозвучал неожиданно мягко. — Всё время думаешь о том, кто что скажет, кто на кого посмотрит. А надо просто жить. Иногда. «Просто жить», — мысленно повторил Маленков, возвращаясь в душный кабинет. Лаврентий всегда умел жить. И всегда умел делать так, что рядом с ним хотелось жить острее, ярче, чувствовать каждый момент. А он, Георгий, променял это на безопасность. И теперь эта безопасность была отравлена страхом. Июль 1953. Тот же кабинет. Страх не проходил. Он трансформировался. Из острого, панического ужаса первых дней он превратился в глухую, ноющую тревогу, которая сидела под ложечкой и не давала спать по ночам. Маленков исхудал, осунулся, под глазами залегли тени. Он избегал Хрущёва, который теперь смотрел на него с откровенным превосходством и, кажется, получал удовольствие от его состояния. Однажды, проходя мимо приёмной, он случайно услышал обрывок разговора двух сотрудников МГБ, пришедших с докладом к Абакумову. — …Да ничего, сидит смирно. Читает много. Просил книг по физике, представляешь? — говорил один. — А чего ему ещё делать, — усмехнулся второй. — Пятнадцать лет, не шутка. Хотя говорят, режим ему особый. Камера отдельная, чисто, кормят прилично. Хозяин, видать, действительно хочет, чтоб он жил. Маленков замер, вжавшись в стену. «Отдельная камера. Чисто. Книги.» Значит, Лаврентий не в подвале, не в цепях. Значит, у него есть время. Время думать. Время вспоминать. И тогда в голову Георгия впервые закралась мысль, от которой он сначала отшатнулся, как от огня. «А что, если… что, если навестить его?» Эта мысль была безумной. Опасно безумной. Хрущёв, узнав, сожрёт его с потрохами. Все остальные сочтут его слабаком, чуть ли не сочувствующим врагу. Берия… Берия, наверное, вцепится ему в горло. Но мысль не уходила. Она грызла его изнутри, как червь. Осень 1953. Дача в Удельной. Дождь барабанил по стеклам веранды, за которой когда-то так хорошо было им вдвоем. Маленков сидел в кресле, укутав плечи пледом, хотя в доме было тепло. Перед ним на столике стоял графин с коньяком, одна стопка. Вторая, хрустальная, подаренная когда-то Лаврентием, стояла пустая, сиротливо отражая свет лампы. Всё чаще в его памяти всплывали не просто разговоры, а ощущения. Как Лаврентий иногда, увлекшись беседой, клал свою руку ему на запястье, и от этого прикосновения по коже бежали мурашки. Как он смотрел на него — не как на соперника, не как на полезный инструмент, а как-то иначе, с теплотой и… собственничеством? Как говорил: «Гера, ты единственный, с кем можно не играть». И Георгий чувствовал то же самое. Рядом с Лаврентием он мог позволить себе быть не просто «товарищем Маленковым», а Георгием, Герой. Умным, циничным, но при этом — живым. Что же он наделал? Он предал не союзника. Он предал единственного человека, которому, пусть и на мгновения, доверял по-настоящему. Декабрь 1953. Москва. Снег валил густо, залепляя окна кабинета. Маленков смотрел на белую круговерть и чувствовал, что решение созрело. Оно висело в воздухе уже несколько месяцев, и сегодня он наконец взял его в руки, как тот самый хрустальный бокал — осторожно, боясь раздавить. Всё было просчитано. Хрущёв уехал на две недели в Казахстан. Сталин, окончательно отошедший от дел, жил на Валдае и, по слухам, даже не читал сводки из Москвы. Абакумов, обязанный своим положением отчасти и Маленкову, был должен ему пару услуг. Трубку внутреннего телефона он поднял решительно. — Виктор Семёнович? Это Георгий Максимильянович. У меня к вам… неофициальная просьба. По делу Берии. В трубке повисла тяжёлая пауза. — Слушаю, — голос Абакумова был настороженным, но не враждебным. — Мне нужно… поговорить с ним. Конфиденциально. Без протокола, без записей. По очень важному вопросу, касающемуся государственной безопасности. Вопрос может прояснить некоторые… старые обстоятельства по делу о заговоре. Он врал, и врал плохо. Абакумов, старый волк, не мог этого не почувствовать. Но Маленков играл ва-банк. — Это… санкционировано? — медленно спросил Абакумов. — Это моя инициатива, — твердо сказал Маленков. — Как члена Президиума. Если возникнут вопросы, я беру ответственность на себя. Мне нужен час. Без свидетелей. Снова тишина. Абакумов, видимо, взвешивал риски. Потом, с лёгким вздохом, ответил: — Завтра в десять вечера. Я распоряжусь. Приезжайте к служебному входу, вас проводят. Маленков положил трубку. Руки его дрожали, но внутри, впервые за полгода, было странное, пугающее спокойствие. Лефортово, 23 декабря 1953 года, 22:05. Коридоры тюрьмы пахли сыростью, карболкой и ещё чем-то неуловимо тоскливым. Шаги Маленкова гулко отдавались в тишине. Конвоир, молчаливый и бесстрастный, привел его к тяжёлой металлической двери, отпер её и жестом пригласил войти. Камера оказалась не такой, как он себе представлял. Чисто, сухо, даже тепло. Железная койка, застеленная серым одеялом, стол и стул, привинченные к полу, настольная лампа под зелёным абажуром. И человек за столом. Лаврентий Берия сидел спиной к двери, в той же позе, в которой, наверное, сидел часами. Он был в тюремной серой робе, но выглядел не сломленным — скорее, собранным. Услышав шаги, он не обернулся, только спросил низким, спокойным голосом, в котором, однако, Маленкову послышалась знакомая, чуть насмешливая интонация: — Кого ещё принесла нелёгкая? Неужто сам Абакумов решил навестить? Или, может, Никита-кукурузник решил лично поглумиться? — Лаврентий… — голос Маленкова сорвался, превратившись в сип. Берия замер. Медленно, очень медленно он повернул голову. Его лицо, осунувшееся, с резкими тенями от лампы, исказила сложная гримаса — удивление, горечь, и на секунду — что-то похожее на вспышку прежней, тёплой радости, тут же погашенной холодной усмешкой. — Гера, — произнёс он, и в этом одном слове было всё: и «как ты посмел прийти», и «я так ждал», и «что тебе теперь от меня нужно». — Какими судьбами? Неужели совесть заела? Или пришёл убедиться, что я ещё дышу? Маленков перешагнул порог. Дверь за ним с лязгом закрылась. Он стоял, не зная, куда деть руки, и чувствовал себя так, будто его самого только что приговорили. — Я… я не знал, что тебя оставят в живых. Никто не знал. Я думал… — Ты думал, что меня расстреляют, и можно будет спать спокойно? — перебил Берия. Голос его был тих, но в нём звенела ярость. — Что с моим трупом исчезнут все твои… обязательства передо мной? Все те вечера, все наши разговоры? — Я не затем пришёл, — Маленков сделал шаг вперёд, потом ещё один, оказавшись почти у стола. — Я не оправдываться пришёл. Я… я хотел увидеть тебя. Своими глазами. — Зачем? — Берия не сводил с него взгляда. В свете лампы его глаза казались бездонными, чёрными. — Я не знаю, — честно ответил Маленков. Он опустился на жёсткий край койки, и это движение далось ему с огромным трудом, будто он нёс на плечах непомерный груз. Металл под ним противно скрипнул. — Всё это время… я не мог думать ни о чём другом. Только о тебе. О том, как ты здесь. О том, что я сделал. Берия молчал, изучая его лицо. Маленков видел, как меняется его выражение — от жёсткой, оборонительной усмешки к чему-то более сложному, почти живому. — Ты плохо выглядишь, Гера, — наконец сказал он, и в его голосе на мгновение проскользнула та самая, прежняя мягкость, от которой у Маленкова защипало в глазах. — Хуже меня. — Я не сплю, — признался Маленков. — Всё время думаю. Помнишь, как мы сидели на веранде в Удельной? Как ты яблоко мне чистил? Помнишь? — он говорил сбивчиво, торопливо, боясь, что его остановят. — Я… я тогда впервые подумал, что быть с тобой — это… это как домой вернуться. А потом… — А потом ты меня предал, — закончил за него Берия, но в его голосе уже не было ненависти. Только усталая констатация факта. — Чтобы спасти свою шкуру. Чтобы угодить толпе. — Да, — выдохнул Маленков. — Да. И теперь я… я здесь. Потому что не могу больше это носить в себе. Они сидели друг напротив друга, разделённые тонкой столешницей и пропастью в полгода. Лампочка под зелёным абажуром тихо гудела. Тишина в камере была густой, плотной, но в ней уже не было той ледяной пустоты, с которой Берия встречал своих тюремщиков. — Зачем ты пришёл? — повторил Берия свой вопрос, но теперь он звучал иначе — не как обвинение, а как попытка понять что-то очень важное. Маленков посмотрел ему прямо в глаза, впервые за весь вечер не отводя взгляда. — Я пришёл сказать… что помню. Всё помню. И что мне жаль. Не так, как бывает жаль политическому деятелю, испортившему отношения с нужным человеком. А так… — он запнулся, подбирая слово, — так, как бывает жаль, когда теряешь… самое дорогое. И только потеряв, понимаешь, чем оно было. Берия долго молчал. Потом очень медленно он протянул руку через стол и положил свою ладонь поверх ладони Маленкова. Прикосновение было сухим, твёрдым, тёплым. Маленков вздрогнул, но руку не убрал. — Глупый ты, Гера, — тихо сказал Берия. — Трусоватый. Но зачем ты пришёл — я понял. Он сжал его пальцы на мгновение, а потом отдёрнул руку, словно обжёгшись. На его лице снова появилась маска отчуждения. — Иди. Пока тебя не хватились. И больше не приходи. Не надо. — Но я… — начал Маленков. — Не надо, — повторил Берия, и в его голосе прозвучал тот металл, который Маленков знал и боялся. — У меня пятнадцать лет. А у тебя — жизнь. Иди и живи. Если сможешь. А если нет… — он усмехнулся уголками губ, — приходи лет через десять. И если я к тому времени не сдохну — поговорим. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Маленков сидел ещё мгновение, глядя на его напряжённую спину, на седые, жёсткие волосы на затылке, на руки, сцепленные в замок на столе. Потом встал и пошёл к двери. Лязг замка прозвучал для него приговором и надеждой одновременно. В коридоре, глотая спёртый воздух, он чувствовал на своей ладони жар его прикосновения. И понимал, что десять лет — это чудовищно много. Что теперь он будет жить не страхом, а ожиданием — а ждать десять лет он не в силах. И что этот визит, пусть ничего не изменивший, навсегда перечеркнул ту грань, за которой они были просто «политическими деятелями». Теперь он знал точно: его тянет к этому человеку не просто памятью о былом. Его тянет к нему чем-то таким, чему он пока боялся дать имя. Но он даст этому волю. Если хватит смелости. Год первый. Июль 1954. Берия считал дни. Не с самого начала — первые месяцы после ареста были наполнены глухой, холодной яростью и попытками осмыслить собственное падение. Но после того декабрьского визита, после того, как дверь камеры закрылась за спиной Маленкова, в размеренный ритм тюремного существования вкралось нечто новое. Беспокойство. Ожидание. Он ловил себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Что, читая книги по физике, которые ему исправно приносили, ловит момент, когда страница перестаёт существовать, а мысли уходят совсем в другую сторону — туда, где сидел Гера, сжимая побелевшими пальцами край стола, и говорил: «Я помню. Всё помню». Берия не надеялся, что Маленков придёт снова. Не так скоро, по крайней мере. Это было бы слишком опасно для того, кто так дорожит своей шкурой. Слишком глупо. Слишком по-человечески. Июньским вечером, когда солнце за толстой решёткой уже клонилось к закату, дверь камеры открылась. Конвоир посторонился, пропуская внутрь знакомую фигуру. Маленков вошёл. Он был в штатском, мятом, словно он в нём спал. Лицо осунулось ещё сильнее, под глазами залегли синие тени, губы плотно сжаты. Он выглядел так, будто нёс на плечах невидимый, но непомерно тяжёлый груз. — Здравствуй, Лаврентий, — сказал он тихо, останавливаясь у порога. Голос его звучал хрипло, простуженно. — Гера, — Берия не встал. Он позволил себе медленный, изучающий взгляд, скользнувший по лицу гостя, по его плечам, по рукам, нервно теребящим край пиджака. — Ты опять. Совсем страх потерял? Или в этот раз пришёл с ордером на мой расстрел? Маленков вздрогнул, словно от пощёчины. — Не надо, — попросил он. — Я не за этим. — А зачем? — Берия откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — И года не прошло. Я думал, ты умнее. — Я тоже думал, — Маленков сделал шаг вперёд, потом ещё один, и опустился на ту же койку, что и в прошлый раз. — Думал, что смогу забыть. Что работа, интриги, Хрущёв со своими вечными «рационализаторскими предложениями» вытеснят всё это. Не вытеснили. Он замолчал, глядя куда-то в сторону, на серую стену. — Рассказывай, — неожиданно для самого себя сказал Берия. — Что там у вас? Это был не вопрос политика к политику. Это было любопытство человека, отрезанного от мира, к единственному, кто мог принести весточку из той, прежней жизни. Но ещё — желание продлить этот момент. Удержать Геру здесь, в этой камере, подольше. Маленков говорил. Сбивчиво, путано, перескакивая с одного на другое. О том, как Хрущёв зажимает его по всем комиссиям. О том, как Сталин окончательно ушёл на Валдай. О том, что Рокоссовский тоже там, и никто не понимает, почему вождь так держится за этого поляка. — Они как сросшиеся, — вдруг вырвалось у Маленкова. — Куда Сталин — туда и маршал. Валдай, прогулки. Даже на торжественное заседание Президиума в честь Нового года Иосиф Виссарионович приехал — а Рокоссовский в приёмной сидит, ждёт. Как… как… — Как пёс? — подсказал Берия, и в его голосе мелькнула прежняя, ядовитая усмешка. — Нет, — Маленков покачал головой, и взгляд его стал странно задумчивым. — Не как пёс. Как… человек, которому ничего больше не нужно. Только быть рядом. Смотреть, как он работает, как ходит, как дышит. Я видел их однажды, на Ближней даче. Сталин стоял у окна, Рокоссовский — в двух шагах, сзади. Они не говорили. Просто стояли. И в этом молчании было что-то такое… — он запнулся, подбирая слово, — полное. Без щелей. Будто они друг друга понимают без слов, без жестов. Берия слушал, и вдруг в его сознании что-то дрогнуло. Странная, нелепая мысль, которая никогда раньше не приходила ему в голову, проклюнулась сквозь корку цинизма. «Быть рядом. Смотреть, как он дышит. Понимать без слов». Он вспомнил, как сам когда-то смотрел на Маленкова в Удельной. Как ему было достаточно просто сидеть с ним рядом, читать или молчать. Как он ловил себя на том, что знает, о чём Гера думает, ещё до того, как тот открывал рот. Как прикосновение его руки — случайное, мимолётное — заставляло сердце биться чаще. Нет. Ерунда. Бред. Он отогнал эту мысль, как назойливую муху. Но она вернулась, когда Маленков, закончив рассказ, вдруг спросил: — Ты… как ты здесь? Не озверел ещё в одиночке? — С чего бы? — Берия усмехнулся, пряча внезапное смятение за привычной маской. — Книжки читаю. Думаю. О том, где просчитался. И о том, — он сделал паузу, впившись взглядом в лицо Маленкова, — кто из бывших друзей оказался… интереснее остальных. Маленков опустил глаза. Щёки его, несмотря на болезненную бледность, тронул лёгкий румянец. Берия заметил это. Заметил и снова почувствовал тот самый странный толчок где-то в груди. Они проговорили ещё полчаса — о пустяках, о книгах, о погоде за решёткой. А когда конвоир открыл дверь, и Маленков поднялся, Берия вдруг поймал себя на том, что ему физически больно отпускать его. — Приходи, — сказал он, прежде чем успел подумать. Слова вырвались сами, помимо воли. Маленков обернулся. В его глазах мелькнуло удивление, надежда и что-то ещё, чему Берия не мог подобрать названия. — Приду, — тихо ответил он и вышел. Дверь закрылась. Берия остался один. Он сидел неподвижно, глядя на пустой табурет, и вдруг понял, что его ладони влажные. Он посмотрел на свои руки — руки палача, руки интеллектуала, руки, которые когда-то чистили яблоко для Геры. Они дрожали. Слегка, едва заметно. «Что это?» Он не знал. Или не хотел знать. Декабрь 1954. Лефортово. Первый год в заключении Берия выстроил как крепость. Режим: подъём в шесть, зарядка, умывание холодной водой, завтрак, потом — работа. Работа спасала. Идея писать мемуары пришла не сразу. Месяца три он просто сидел, глядя в стену, перебирая в голове шахматные партии, которые играл когда-то с Меркуловым. Потом, в одну из бессонных ночей, его осенило: он напишет книгу. Не оправдание — нет. «Моя жизнь и работа на благо советского народа». Название он придумал сразу, оно понравилось ему своей монументальной ложью, за которой можно спрятать всё, что угодно. Абакумов, к его удивлению, разрешил. Принесли бумагу, чернила, даже перьевую ручку — не чета тем огрызкам, которыми пользовались в камерах смертников. Берия писал мелким, убористым почерком, заполняя лист за листом. Он писал о детстве в Сухуми, об учёбе в Баку, о первых шагах в ЧК. Он ловко обходил острые углы, переписывал историю так, как она должна была выглядеть. Работа отвлекала. Но не спасала от мыслей о Нём. Визит жены, Нино, был тягостной обязанностью. Она смотрела на него с укором, с жалостью, с чем-то похожим на страх. Сын, Серго, пытался держаться мужественно, но в его глазах Лаврентий читал одно: «Отец, как ты мог так глупо попасться?». Эти свидания выматывали хуже допросов. После них хотелось лечь лицом в подушку и не двигаться. С Герой… с Маленковым было иначе. Тот первый визит, год назад, Берия гнал от себя, как наваждение. Он не хотел думать о том, что Георгий пришёл сам, без принуждения. Что стоял перед ним, бледный, с трясущимися руками, и говорил какие-то бессвязные слова о том, что не спит, что помнит яблоко, что помнит веранду. Лаврентий тогда прогнал его. Решил: хватит. Он сильный. Он переживёт эти пятнадцать лет один. Ему не нужны свидетели его падения, даже если этот свидетель… даже если этот свидетель — Гера. Но когда через полгода Абакумов, принимая очередную порцию исписанных листов, обронил: «Маленков звонил. Интересовался, можно ли навестить», — сердце Лаврентия пропустило удар. Он запретил себе реагировать. Кивнул сухо: «Пусть приходит, если ему надо». И целый месяц после этого ловил себя на том, что считает дни. Год второй. Июнь 1955. В этот раз Маленков продержался почти год. Месяца за полтора до визита пришла записка с датой: «26 июня». День, когда Сталин, очевидно, выживший из ума и размягченный долгим общением с Рокоссовским, помиловал его вместо того, чтобы расстрелять… Знакомый почерк, круглые буквы. Мир остановился, а затем завертелся с новой силой. Берия ждал этого дня все полтора месяца. Не так давно ему разрешили десятиминутные прогулки, и он представлял, как во внутреннем дворике тюрьмы — бетонном колодце, со стен которого сочилась влага, но с удивительным, ярко-зелёным пятачком травы под ногами — им дадут десять минут. Десять минут стоять рядом, дышать одним воздухом, видеть небо не сквозь решётку. Он поймал себя на том, что считает не дни, а часы. Что выбирает, в какой рубашке его выведут во двор — тюремных роб было две, и одну, менее застиранную, он старательно разглаживал ладонями каждое утро последней недели. Что думает не о книге, не о физике, не о планах мести, а о том, как войдёт во двор, увидит его, и… «И что?» Маленков стоял у стены, заложив руки за спину. Он похудел ещё больше. Пиджак висел на нём мешком, лицо осунулось до неузнаваемости. Только глаза — живые, тёплые, такие знакомые — смотрели на Берию с той же смесью вины, нежности и отчаянной надежды. — Хрущёв тебя сожрёт, — вместо приветствия сказал Берия, подходя ближе. Конвоиры отошли к выходу, делая вид, что их не существует. — Ты на себя в зеркало смотрел? — Смотрел, — усмехнулся Маленков, и в этой усмешке была горечь. — Страшно смотреть. Но когда я знаю, что увижу тебя — мне всё равно. Сердце Берии пропустило удар. Прямо сейчас, здесь, в этом бетонном мешке с клочком неба над головой. Он остановился в шаге от Маленкова, чувствуя исходящее от него тепло, запах одеколона, которым Гера пользовался ещё в Удельной. — Ты с ума сошёл, — сказал он тихо, и в его голосе не было привычной резкости. — Совсем. Зачем ты мучаешь себя? И меня? — А ты? — Маленков поднял на него глаза. — Ты ждал меня? Берия молчал. Врать он умел виртуозно, но сейчас слова застревали в горле. Потому что правда была слишком страшной. Слишком… невозможной. — Ждал, — выдавил он наконец сквозь зубы. И, словно оправдываясь, добавил: — Скучно здесь. Развлечений мало. Маленков улыбнулся. Впервые за два года Берия видел его улыбку — робкую, неуверенную, но настоящую. — Я тоже ждал, — сказал Гера. — Каждый день. Считал. Знаешь, я даже стал лучше работать — так Хрущёв меньше обращает на меня внимания. Это признание ударило Берию под дых. Он вдруг ясно, до рези в глазах, представил себе, как Гера сидит в своём кабинете, нервно постукивает карандашом, проверяет цифры в отчётах — и всё ради того, чтобы через год прийти сюда, в этот бетонный колодец, и постоять рядом с ним десять минут. «Зачем?» Вопрос повис в воздухе, невысказанный, но оглушительный. — Иди сюда, — вдруг сказал Берия и, сам удивляясь своей смелости, сделал шаг вперёд. Он протянул руку и коснулся плеча Маленкова. Просто положил ладонь, чувствуя под тканью пиджака тепло чужого тела. Маленков замер. Его дыхание сбилось. — Ты… — прошептал он. — Молчи, — оборвал Берия. — Просто стой. Они стояли так, пока конвоир не кашлянул, напоминая о времени. Берия убрал руку. Маленков выдохнул. — Через год, — сказал он. — Через год, — кивнул Берия. Их развели по разные стороны железной двери. Вернувшись в камеру, Берия долго сидел на койке, глядя в одну точку. Потом лёг и увидел перед собой не потолок, а лицо Геры. Его улыбку. Его глаза. Его плечо под своей ладонью. «Что это?» Он вспомнил прошлогодний разговор о Сталине и Рокоссовском. «Быть рядом. Смотреть, как он дышит. Понимать без слов». «Неужели?..» Он резко сел, обхватив голову руками. Мысль была ледяной, обжигающей, невозможной для человека, который всю жизнь видел в других только инструменты, пешки, союзников или врагов. «А если они?.. Если этот старый, больной тиран и его маршал?.. Если это не дружба, не служебная преданность, а…» Додумать он не успел. Потому что следом, как удар молнии, пришло другое озарение. «А я? Почему я жду его? Почему мне плевать на свидания с женой и сыном, а приход Геры — единственное, что заставляет сердце биться чаще? Почему мне мало просто смотреть на него? Почему я хочу касаться?» Он замер. Холодный пот выступил на лбу. Ответ был страшен своей очевидностью. Он был здесь, в его груди, в его ладонях, всё ещё хранящих тепло плеча Маленкова. Он был в тех днях, что он считал до встречи. В том, как он разглаживал робу. В том, как прокручивал в голове их разговоры снова и снова. Берия зажмурился. А потом, в тишине камеры, впервые за многие годы, он не сдержал горького, почти беззвучного смешка. — Чёрт бы тебя побрал, Гера, — прошептал он в пустоту. — Чёрт бы побрал нас обоих. Год третий. Июнь 1956. Он ждал. Он ещё не знал, чего именно, но уже не боялся. Во внутреннем дворике травы стало больше. Он стоял у стены, заложив руки за спину, и смотрел на чахлый одуванчик, проросший в углу. Форма сидела на нём мешковато — он похудел за эти три года, но не осунулся, сохранил какую-то внутреннюю, звериную собранность. Только седины в оставшихся волосах прибавилось, да на лбу залегла глубокая морщина. Шаги. Он узнал бы их из тысячи. Маленков всегда ходил немного семенящей, осторожной походкой человека, привыкшего ступать по тонкому льду. Но сейчас в ней появилась какая-то новая торопливость. В этом году он выглядел лучше — чуть поправился, щёки порозовели. Наверное, привык к Хрущёву. Или просто нашёл в себе силы жить дальше. Берия заметил это, и в груди кольнуло — непонятно, радостью или ревностью к тому, что Гера может быть счастлив и без него. — Лаврентий, — Маленков подошёл ближе, остановился в том самом спасительном шаге. — Я здесь. — Вижу, — Берия смотрел на него, не отрываясь. Впитывал каждую чёрточку. — Ты хорошо выглядишь. Пошел на мировую с кукурузником? — Работаем, Лаврентий. Как всегда, — Маленков уклонился от ответа, тоже жадно исследуя его глазами. — А ты похудел. — В тюрьме режим, — усмехнулся Берия. — Кормят по расписанию. Сплю по расписанию. Пишу по расписанию. Мечта бюрократа. — Он помолчал, разглядывая Георгия, и пояснил: — Мемуары пишу. — Мемуары? — Маленков удивился, и на его лице впервые появилось что-то похожее на живой интерес. — О чём? — О жизни. О работе. О том, как мы строили великую страну, — Берия говорил это с иронией, но в глазах его мелькнула тень гордости. — «Моя жизнь и работа на благо советского народа». Как тебе название? — Пафосное, — честно сказал Маленков. — Но тебе идёт. — А ты, я смотрю, перестал бояться говорить мне правду, — Берия склонил голову набок, изучая его. — Раньше бы смолчал, поддакнул. — Раньше многое было иначе, — тихо ответил Маленков, и в его голосе прозвучало столько всего, что у Берии кольнуло под ложечкой. Они стояли посреди этого бетонного колодца, и десять минут таяли, как дым. Где-то наверху, за стеной, шумела Москва, гудели машины, текла обычная, чужая жизнь. А здесь, внизу, между ними происходило что-то, чему Лаврентий боялся дать определение. Страшно было думать об этом, не то что говорить; но и отпускать его спустя жалкие десять минут ещё на год — тоже. — У меня прогулки короткие, — скучающим тоном начал Лаврентий, хотя в ушах шумело от бега крови по венам. — Можем пойти в камеру. Расскажешь мне партийные байки. Там, конечно, воздух не тот, но… Маленков вдруг шагнул к нему почти вплотную, рука неловко сжала его пальцы — жест порывистый, совсем не свойственный осторожному Георгию. — Я считал дни, — выпалил он, глядя куда-то в сторону, на чахлую тюремную траву. — Триста шестьдесят пять. Глупо, конечно. Опасно. И ни к чему не приведёт. Но я просыпаюсь и думаю: сколько до встречи? Засыпаю и думаю: увижу ли? — Он перевёл наконец взгляд на Берию. Взгляд был тяжёлым, усталым, но совершенно ясным. — Что ты со мной сделал, Лаврентий? Берия стоял неподвижно, глядя на их сплетённые пальцы, и внутри у него всё рушилось и строилось заново. «Что ты со мной сделал, Лаврентий?» Он хотел ответить: «Я ничего не делал. Это ты пришёл сам. Ты предал меня, а теперь смотришь на меня так, будто я — твоё спасение». Но слова застряли в горле. Потому что в этот самый момент, глядя на осунувшееся, почти прозрачное лицо Георгия, чувствуя жар его пальцев на своей ладони, с кристальной ясностью осознал слово, которое гнал от себя последний год. Свидание. Это было свидание. Он, Лаврентий Берия, ждал свидания с мужчиной. И это ожидание было единственным, что грело его в этой бетонной могиле. Георгий, заметив его замешательство, испугался. Он отдёрнул руку, отступил на шаг, и его лицо исказилось гримасой ужаса от собственной смелости. — Прости. Я… я не должен был. Это всё… нервы. Работа. Я пойду. Он развернулся, чтобы уйти, и это движение, полное отчаяния и стыда, резануло Берию острее ножа. — Стой. Слово вырвалось само, хриплое, командное. Маленков замер, не оборачиваясь. Берия сделал шаг к нему. Потом ещё один. Он подошёл почти вплотную к его спине и тихо, одними губами, почти касаясь его затылка, произнёс: — Через год. Приходи. Я… буду ждать. Маленков вздрогнул, но не обернулся. Только кивнул — коротко, судорожно. И быстро, почти бегом, направился к выходу, где его ждал конвоир. Берия остался один посреди бетонного колодца. Он посмотрел на свою ладонь, всё ещё хранившую тепло чужой руки. Потом перевёл взгляд на чахлый одуванчик в углу дворика. — Свидание, — прошептал он одними губами, пробуя слово на вкус. Оно было горьким, странным, но в нём вдруг почудилось что-то дурманящее, как первый глоток коньяка после долгой засухи. Конвоир кашлянул у двери, напоминая, что время вышло. Берия выпрямился, одёрнул мешковатую куртку и медленно, с достоинством человека, которому есть что терять и что ждать, пошёл обратно в свою камеру. Там, на столе, ждали исписанные листы. «Моя жизнь и работа на благо советского народа». Он сядет и продолжит писать. О Сухуми, о Баку, о ЧК. Обо всём, кроме одного: кроме того, что только что понял про себя. Но сегодня ночью, лёжа на жёсткой койке, глядя в потолок, он впервые позволит себе додумать эту мысль до конца. До самого страшного, самого запретного края. И поймёт, что ровно через триста шестьдесят пять дней он снова выйдет в этот бетонный колодец, чтобы увидеть Его. А пока — работа. Работа спасает. Но уже не от всего.