Медвежья услуга

      Краузер сидел на кухне и пил отвратительный растворимый кофе. Иногда подходил к холодильнику и ударял его кулаком — лишь бы тот прекратил гудеть, монотонно, навязчиво, будто вторил хаотичному ритму его мыслей. На часах было почти семь часов: стрелки вот‑вот должны были сдвинуться на двенадцать, и механизм в виде двух целующихся лебедей выпрыгнул бы, негромко оповещая всех о времени тихим и приятным звоном.       Джек никогда раньше не обращал внимания на эти нелепые фигурки — они казались ему излишней безделушкой, неуместной. Но прямо сейчас взгляд сам зацеплялся за плавные изгибы лебединых шей, за их застывшую в вечности близость. Почему‑то именно сейчас эта иллюзия гармонии выбивала из колеи.       Мужчина вспоминал произошедшее вчера. Между ними разница лет восемь, а ментальная пропасть и вовсе бездонна. Если Леон всё ещё ведёт себя так, словно только вчера выпустился из школы и ему всё дозволено, то Краузер ощущал себя вынужденным строгим родителем, который вечно подбирает за кем‑то разбросанные игрушки и отчитывает за провинности.       Между ними определённо точно не было симпатии, даже о привязанности сложно было сказать. Скорее просто взаимное неравнодушие — как незаконченная фраза, как взгляд, оборвавшийся на полуслове, как вопрос, на который ни у кого не хватало смелости дать ответ.       Джек слишком долго строил своё одиночество — терпеливо, методично, по кирпичику возводил вокруг себя стену. Каждый камень был выверен, каждый шов — укреплён годами осторожности, горького опыта и болезненных выводов. Он выстраивал эту крепость не из прихоти, а из необходимости. Ведь если кто-то сблизится с ним слишком сильно, то познает не любовь, а бубонную чуму.       Чтобы что? Чтобы какой-то мальчишка, дерзкий, неугомонный, с глазами, в которых то ли вызов, то ли отчаянная тоска, — ворвался в его жизнь, словно порыв ветра в наглухо запертую комнату. Перевернул весь этот выстроенный годами порядок вверх дном. Раскидал по полу, как детские кубики. А заодно и изрядно натоптался в мыслях — без спроса, без стука, без малейшего уважения к запретам и табличкам «Не входить».       А хуже всего было то, что где‑то глубоко внутри, за всеми слоями обороны, Джек… не хотел его останавливать. Не хотел возвращать всё назад, к прежней безупречной пустоте. И это пугало больше всего — не хаос, который нёс с собой Леон, а то, как легко его присутствие заполнило трещины в той самой стене, которую Джек так долго возводил. Словно всё это время он строил не защиту, а тюрьму. Мужчмна слишком долго бежал от приведений прошлого и только сейчас понял, что за ним никто не гнется.       Краузер тяжело вздохнул, закрывая глаза и мысленно возвращаясь к прошлому вечеру. Всё ещё не укладывалось в голове произошедшее: он чувствовал себя одновременно виноватым и растерянным, словно невольным совратителем. Хотя не сделал для этого ничего преднамеренного.       А вот Леон… Какие вихри бушуют в этом мальчишке? Что он прячет за маской вечно недовольного и недоверчивого? Может, за всем этим — страх? Или отчаянная жажда быть замеченным, услышанным, даже если для этого придётся идти на поводу у своих принципов? Или же просто навязчивое желание быть нужным?       Краузер провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение. Кофе остыл, оставив на дне чашки горький осадок — такой же терпкий, как и мысли, что кружились в голове, сплетаясь в клубок неразрешимых вопросов. И где‑то на краю сознания билась одна упрямая мысль: «Да что у него творится в голове?»

***

      «Да что у меня творилось в голове?» — мысленно простонал Кеннеди, как только проснулся и начал сумбурно вспоминать произошедшее. Мысли наслаивались одна на другую, делая его всё бледнее и бледнее. А ещё он почувствовал, как лёгкие сводит и становится больно дышать. Открыв сонные глаза, он ничего не увидел. Но дышать было всё ещё больно, а ещё что‑то сильно щекотало нос и от этого хотелось чихнуть.       Он хотел дотронуться до лица, но вместо этого уткнулся пальцами в тёплую шёрстку котёнка, который почему‑то решил уснуть именно на его лице. После того как его потревожили, Пушистик встал, выгнул спинку дугой и слез с хозяина, стремительно убежав куда‑то из комнаты.       Леон приподнялся на локтях, не до конца понимая, где он, что он и зачем он. Вчера он настолько сильно устал, что не помнил, как вовсе лёг спать. Кажется, он уснул прямо там, на кухне, уткнувшись в колени и обнимая себя, лишь бы не замёрзнуть. А потом каким‑то образом оказался на мягком ковре, накрытым одеялом.       Парень встал, слегка пошатнувшись и ощущая, как ноет всё тело после вчерашней работы. Но боль даже приятная, как будто после хорошей тренировки. Несмотря на это, она всё равно мешала жить. Дойдя до кухни на негнущихся ногах, но одновременно с этим делая вид, что он в абсолютно порядке, Леон, всячески старался избегать зрительного контакта с Краузером.       Тот проследил за ним, приподняв бровь. Его взгляд, острый и внимательный, скользнул по фигуре Леона — по его сгорбленной спине, по напряжённым плечам, по неуверенной походке. Судя по этому взгляду, Леон уже точно не походил на абсолютно здорового человека, способного на второй заход по грядкам бесконечной картошки.       — Сегодня можешь отдохнуть, съездим в город. Купим тебе одежду и пополним запасы продуктов, — сказал Краузер, решив допить напиток, но лишь поморщился от отвратительного осадка в стакане в виде кофейного порошка, прилипшего к стенкам.       — А на чём мы поедем? — удивился парень, не видя на участке мужчины и намёка хоть на какой‑то транспорт.       А еще он мысленно поблагодарил мужчину за то, что не стал поднимать тему о поцелуе. Леон бы просто провалился под землю.

***

      Как только Леон Кеннеди переступил порог гаража, пропитанного густым ароматом пыли, перед ним развернулась поистине эпическая экспозиция — не то музей забытых орудий труда, не то мемориал павшим в неравной борьбе садово‑огородным инструментам.       На стенах висели фотографии с подписями, достойными героической саги. Под самым крупным портретом лопаты значилось: «Лопата, погибшая в бою с корнями — вечная память её отваге и короткой ручке». Ниже красовался «Топор, павший в сражении с дубом — ушёл в вечность, оставив после себя лишь щепки и легенды». А рядом — трогательная эпитафия: «Пила, пропавшая без вести в восемнадцатом году. Мы помним. Мы скорбим».       Леон пробежался взглядом по остальным «боевым реликвиям» и понял, что все же не он один здесь с крышей, уехавшей в отпуск без обратного билета.       Отдав дань уважения павшим инструментам, он обратил внимание на главный экспонат — таинственный объект в центре гаража, укутанный гигантским бесформенным покрывалом. Сняв его, чихнув при этом раз пять, и подождал, пока пыль сядет на пол, Леон возился на то, что открылось перед ним.       Парень протёр глаза, но всё равно увиденное им не растворилось и не преобразилось в более‑менее безопасный транспорт, не похожий на трансформера. Напротив него стояла пыльная машина, которой явно давно уже не пользовались. Она выглядела так, будто доктор Франкенштейн решил не ограничиваться созданием живого существа, а собрал автомобиль из запчастей с разных веков. Капот от одной марки, крылья от другой, бампер — вообще из параллельной вселенной. Фары, правда, выглядели подозрительно новыми и жизнерадостными на фоне всего этого апокалипсиса, словно пытались убедить всех: «Да‑да, мы ещё можем ехать! Ну, или хотя бы подмигивать!»       Леон хотел открыть дверь заднего сиденья и рассмотреть внутренности этого древнего, как мамонты, авто. Но, как оказалось, задние двери были сделаны для красоты. Как бы парень ни старался открыть дверь, она не поддавалась. В конечном итоге ручка отвалилась, а заржавевший болт, на котором она и держалась, со звонком укатился из миниатюрного гаража, расположенного сбоку от дома, и сгинул куда‑то в траву. Леон долго его искал. Он успел найти семейство слизней, неторопливо ползущих по влажной земле, монетку в десять центов, покрытую зелёным налётом, старые грабли без черенка, наполовину заросшие мхом, но нужную деталь нашёл лишь спустя долгих пять минут под огромным листом лопуха.       Он не с первого раза приделал ручку, но всё же ему это удалось. Гордо выпятив грудь, он возомнил себя мастером шиномонтажа и, решив больше не испытывать судьбу, сел на переднее сиденье. К тому моменту Краузер уже вышел из дома, негромко звеня ключами.       — Вы уверены, что она поедет? Выглядит так, будто вот‑вот рассыплется на атомы.       — Поедет, да ещё как. Эта машина — седьмое чудо света. В прошлом она спасла меня от обстрелов, всё в той же России, помнишь, я рассказывал? После этого попросил отправить её сюда — уж сильно прикипел, — Краузер указал на два пулевых отверстия на двери пассажирского сиденья. Они были аккуратно заделаны, но следы всё равно бросались в глаза.       «Жигули», пускай и не с первого раза, но завелись и даже поехали — с грохотом, дребезжанием, периодическими подёргиваниями и выхлопным дымом, который заполнил чуть ли не всё пространство за ними, окутывая машину серым облаком. Леон вцепился в поручень, когда на повороте машину слегка занесло — колёса проскрипели по гравию, а кузов накренился.       — В этой штуке тормоза вообще есть? — нервно спросил он, держа поручень с такой силой, что костяшки побелели.       — Есть, но если ты не хочешь, чтобы мы заглохли посреди дороги в лесу, то лучше ими лишний раз не пользоваться. Плюс у меня привычка со времён работы. Там можно было либо объезжать, либо давить, главное — хорошая реакция.       После какого‑то нервного смеха Леона мужчина ловко вписался в следующий поворот и прибавил газу. Из‑под капота донёсся какой‑то подозрительный скрежет, будто внутри что‑то тёрлось об металл.       — Это что сейчас было? — нервно произнёс парень, сглотнув и пытаясь прислушаться к доносившемуся шуму, словно сможет понять, в чём именно неполадка.       — Ничего страшного. Просто машина напоминает, что она всё ещё с нами. Даже если что‑то случится, то у меня всегда в багажнике полный набор инструментов. И аптечка. И запаска, — Краузер бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида.       — Вы всегда готовы к апокалипсису?       Мужчина лишь усмехнулся, но ничего не ответил. По правде говоря, да. За свою долгую жизнь он научился быть готовым ко всему, что готова подсунуть жизнь.       Они недолго ехали в тишине, слушая шелест листвы на деревьях и звук ветра, доносившийся из открытых окон. Краузер решил включить музыку, чтобы ехать было не так скучно. Леон, отвернувшись, смотрел в окно и думал о своём. Одни деревья сменялись другими, слегка редея по мере того, как они приближались к городу, а небо становилось всё ярче.       Из динамиков начал звучать приглушённый джаз, который сразу лёг в душу и согрел её. Джек обожал джаз ещё со времён юности — эти плавные мелодии, эти импровизации, этот ритм, который будто говорил с ним на каком‑то особом языке. Под эту музыку можно думать, мечтать, любить и…       — Можете переключить? Мы как будто не в магазин едем, а на похороны, — прервал его размышления Леон, поморщившись.       Джек спокойно повиновался, зная, что парню уж точно не зайдёт подобный музыкальный жанр. Он недолго переключал каналы радиостанций, но в итоге остановился на одной конкретной.       — Желательно не на то, от чего перепонки лопнут и стёкла будут вибрировать, — простонал Леон, закрывая уши, спасая их от метал-рока. Он в целом не любил громкую музыку, а такую тяжёлую — тем более.       Джек громко цокнул языком. Этот парень начинал действовать на нервы. Строил из себя принцессу на горошине, которой ничего не нравилось. Он ещё недолго поколдовал над магнитолой и, решив слегка поиздеваться, остановился на уже знакомой станции.       Теперь зазвучала детская песенка про весёлого поросёнка, который зазывал слушающих повторять за ним движения танца. После первого куплета у Леона задёргался глаз, и он посмотрел на магнитолу с таким взглядом, будто хотел её вырвать и выкинуть в окно.       В итоге Краузер остановился на новостной станции, и они ехали под монотонный пересказ диктора о недавних событиях:       — Добрый день. В эфире срочный выпуск новостей. Мы вынуждены сообщить о тревожной ситуации, сложившейся в последние недели в нашем регионе. По данным Министерства здравоохранения и правоохранительных органов, зафиксирован резкий рост числа самоубийств — показатель превысил средние значения за аналогичный период прошлого года более чем на семьдесят процентов. Среди погибших большинство ни разу не стояло на учёте у психиатров, не имело раньше явных признаков суицидального поведения. В соцсетях ходят слухи…       Джек выключил радио, решив, что уж лучше они проедут оставшееся расстояние в тишине, без нагнетающих новостей. Он и сам давно уже слышал про подобное — даже видел в прошлый поход в магазин. Девушка закричала чьё‑то имя, посмотрев в окно, за которым виднелось лишь противоположное здание, и вылетела из него, словно её и не было. Осталась жива, но, судя по всему, не ментально.       Мужчина уголком глаза взглянул на Леона и заметил, как тот после короткой сводки новостей изменился в лице — даже как будто побледнел.       Машина Краузера остановилась недалеко у въезда в город — с лёгким скрежетом, будто выдохнула после долгого пути. Леон осторожно открыл дверь, всё ещё с опаской поглядывая на машину.       Торговый центр встретил их яркой рекламой и приглушённой размеренной музыкой. Пускай город был совсем небольшой и людей здесь должно было быть мало, именно в этом месте образовалась толпа. Леон застыл у входа, растерянно оглядываясь по сторонам. Мужчина вышел вперёд, чётко зная, куда именно нужно идти, и Леон пошёл следом, словно прячась за его спиной.       Его встретили внимательные взгляды людей, которые, видимо, привыкли здесь к каждому жителю и редко встречали приезжих. Леон раньше здесь ни разу не был: этот город располагался дальше его родного и казался какой‑то глушью, причём неприветливой. Но спрашивать, почему они поехали в более дальний город, парень не стал — почему‑то ему казалось, что это может оказаться личным.       После того как Кеннеди и Джек прошлись по незамысловатому магазину, где были только самые необходимые продукты, они отправились за одеждой.       Витрины мужского отдела пестрели яркими футболками, рубашками всех фасонов и джинсами всевозможных оттенков. Леон долго ходил вдоль длинных стеллажей, понимая, что ему почти ничего не нравится: всё было пёстрое, с абсурдными принтами. Но почти в конце магазина он нашёл то, что искал.       Тёмно‑коричневая кожаная куртка с тонким мехом цвета пудры внутри смотрела на него, словно ждала только его одного всё это время. Он взял её, покрутил в руках и даже незаметно прислонил к носу, почувствовав приятный запах кожи.       — Зачем тебе куртка? Сейчас же лето, и оно точно не закончится ни сегодня, ни завтра.       — В такой же куртке я в последний раз видел своего отца, — произнёс он шёпотом, почти незаметно, но Краузер всё же услышал.       Больше тот ничего не расспрашивал, наблюдая, как Леон быстро направляется к кассе и покупает куртку, словно боясь, что её может забрать кто‑то ещё. После покупки он даже не захотел класть её в сумку — словно боялся, что та исчезнет. Кроме кожанки они купили ещё пару однотонных футболок и джинсы. Но необходимо было взять ещё и нижнее белье.       Краузер, решив разбавить атмосферу, окинул Леона оценивающим взглядом с ног до головы — нарочито медленно и преувеличенно внимательно.       — Так, — протянул он, постукивая пальцем по подбородку и вспоминая как в первую их встречу ему пришлось буквально раздеть его до гола и лицезреть все, что не должен был, — Какой у тебя размер-то? А то гляжу — плечи широкие, а ниже как‑то… компактно. Может, нам сразу в детский отдел идти, а?       Леон закатил глаза так высоко, что, казалось, увидел что‑то за потолком торгового центра.       — Мой размер, — процедил он сквозь зубы, — вполне взрослый. И пропорциональный.       Он резко развернулся к стеллажу с нижним бельём, схватил сразу три упаковки и с видом профессионального метателя дротиков запустил их в сторону Краузера.       Но Джек отреагировал молниеносно — армейская реакция не подвела. Он отклонился в сторону, и упаковки пронеслись мимо, приземлившись аккурат на голову какому‑то пожилому мужчине, который спокойно выбирал носки.       — Ой, — тихо произнёс Леон, на мгновение застыв.       Старик медленно поднял голову, стряхнул трусы с макушки, посмотрел на них, потом на Леона, потом на Краузера, который изо всех сил пытался сохранить серьёзное лицо.       — Простите, — выдавил Леон, краснея до кончиков ушей. — Это… не вам.       — Эх, молодёжь… — улыбнулся он почти беззубой улыбкой. — Я в ваши годы точно так же флиртовал — то случайно трусы уроню рядом с партнерами, то презервативы «нечаянно» подкину… Романтика!       — Мы не флиртуем, — мрачно пробормотал Леон, пытаясь собрать разлетевшееся по полу бельё. По всему его виду можно было понять, что он либо сейчас ударит беззащитного незнакомца, либо взорвётся.       — Конечно‑конечно, — подмигнул старик. — В моём времени это называлось «завязать знакомство оригинальным способом».       — У нас просто… был спор, — всё ещё попытался объяснить Кеннеди, из последних сил сдерживаясь.       — О размере? — понимающе кивнул старик. — О, это классика! В семидесятых мы так целые вечеринки устраивали, обсуждая размеры друг друга. Правда, потом участковый нас разгонял…       Пожилой мужчина, словно погрузившись в приятные думы, побрёл медленной походкой в противоположную сторону. Леон стоял, растерянно сжимая в руках упаковки белья, и смотрел вслед удаляющемуся старику, пока тот не скрылся за поворотом стеллажа. Щеки пылали — то ли от стыда, то ли от злости; Джеку так и не удалось точно определить.       Как только незнакомец ушёл и оставил их наедине, Краузер рассмеялся, добавив тихо:       — Ну ты даёшь. Да если бы солдаты так мастерски прицеливались, то все войны можно было закончить одной парой трусов каждого солдата.       — Очень смешно. А если бы он на нас жалобу накатал?       — Да он явно из тех, кто в молодости был сам не без греха, — отмахнулся Краузер, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Не переживай, он скорее всего уже все забыл. Пошли, а то ещё что-нибудь разнесёшь.       После оплаты всех покупок Леон вышел первым, незаметно косаясь пальцами кожаной куртки, лежавшей в пакете. Та, хоть и была не по сезону, дарила странное, почти забытое ощущение тепла — будто кусочек чего-то важного, что удалось наконец отыскать.       Напоследок они поели, так как оба зверски проголодались за все время нахождения в торговом центре. Когда они вышли, то уже стемнело и город освещали лишь редкие тусклые фонари.       Не успели они дойти до машины, как За их спинами грохнуло так, что земля, казалось, дрогнула под ногами. Затем ещё раз — громче, раскатистее. Воздух наполнился запахом гари, а над крышами домов вспыхнули яркие оранжевые всполохи.       Краузер рефлекторно упал, повалив на землю и Леона, оказавшись над ним. Парень сильно ударился головой, зашипев от боли.  Взгляд мужчины мгновенно стал жёстким, цепким, будто он высматривал угрозу в каждом углу, в каждой тени.       Джек замер, сердце колотилось где‑то в горле, отдаваясь глухими толчками в виски. Он успел сумбурно подумать о чём‑то страшном: утечка газа, теракт, авария на заводе за городом, бомбардировка… В голове промелькнули рваные кадры — всполохи пламени, крики, пыль, оседающая на губах горьким привкусом паники.       Но через несколько секунд грохот повторился — и вдруг стало ясно: это не взрывы. Это салют.       Над парком в паре кварталов от торгового центра расцвели огненные цветы — алые, золотые, изумрудные. Они рассыпались искрами, таяли и тут же рождались заново, словно дыхание какого‑то неведомого существа, дышащего светом. В небе затрещало, засверкало, и до них донеслись восторженные крики людей — видимо, где‑то поблизости началось какое‑то праздничное мероприятие.       — Джек… это салют, — осторожно произнёс Леон, касаясь плеча Краузера. — Просто салют. Всё в порядке.       Но Краузер не двигался. Дыхание вырывалось рваными, хриплыми толчками, а взгляд… взгляд был чужим — остекленевшим, направленным сквозь реальность, сквозь время, туда, где грохот взрывов и запах гари были не призраками прошлого, а беспощадной, обжигающей действительностью.       — Джек! — Леон схватил его за плечо, слегка встряхнул. — Слышишь меня? Это не обстрел. Не засада. Мы в городе. В безопасности. Посмотри вокруг! Это салют. Праздник. Видишь? Люди радуются…       Он говорил быстро, настойчиво, почти умоляюще — так, будто от этих слов зависела не просто ясность чужого сознания, а его собственная.       Глаза Краузера наконец посмотрели прямо на Кеннеди И в них была такая бездонная, выжженная изнутри боль, что у Леона перехватило дыхание. Не усталость — нет. Что‑то гораздо более страшное: бесконечная, изматывающая борьба с призраками, которые не отпускали даже здесь, в мирном вечернем городе, под вспышки праздничного салюта.       Медленно, словно преодолевая невидимую, но невероятно тяжёлую преграду, Краузер поднялся и дал это сделать и парню. Отряхнул брюки — машинально, механически, будто тело действовало отдельно от разума. Развернулся и молча побрёл к машине.       Леон остался на месте ещё на миг — сердце колотилось о рёбра, ладони вспотели от странного, колючего страха. Потом поспешил следом, невольно подстраиваясь под неровный, сбивчивый шаг Краузера..       Человек, израненный так глубоко, что шрамы не заживали годами. Человек, который, несмотря на всю свою силу, так же, как и сам Леон, устал бояться. Устал бежать. Устал оглядываться.       Тишину между ними заполняли далёкие хлопки салюта — яркие, праздничные, безжалостно контрастирующие с тем, что происходило внутри.       Кеннеди украдкой бросал взгляды на Краузера — на эту непривычно сгорбленную спину, на плотно сжатые губы, на то, как тот то и дело резко оборачивался через плечо, будто ожидая подвоха. И впервые по-настоящему осознал: за внешней суровостью и непробиваемостью скрывается обычный человек. Человек, с множеством незаживающих ран, которые ноют и гноятся.       Человек, который точно так же как и сам Леон устал бояться.