Медвежья услуга

      Краузер встал без будильника — чуть позже шести утра. Глаза открывать не хотелось: лицом он ощущал раздражающие лучи солнца, которые пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы. В комнате царил тёплый золотистый полумрак, наполненный танцующими в воздухе пылинками.       Сначала ему показалось, что он обнимал холодную подушку — ту самую, с жёстким накрахмаленным чехлом, которая всегда казалась ему неудобной. Но когда он почувствовал, как она едва заметно шевельнулась под его рукой, то быстро распахнул глаза и не поверил тому, что видит.       Рядом с ним, свернувшись клубком, лежал Леон. Он накрылся одеялом до самого носа и всё равно слегка подрагивал от холода, хотя в комнате было достаточно тепло. Одеяло сбилось у него в ногах, а тонкая льняная простыня смялась в неровные складки. В постели с парнем было жарко — словно тот отдавал всё накопленное тепло, как маленькая живая грелка.       Краузер очень надеялся, что ему ничего не снилось. Сразу после пробуждения все его сны улетучивались, оставляя после себя только неприятное послевкусие. Раньше сослуживцы не раз жаловались, что он ворочается и говорит во сне, а может и вовсе кого‑нибудь покалечить. Один раз он даже запульнул в лежавшего на нижнем ярусе кровати парня тяжёлой книгой — тот закричал и перебудил всю казарму. Ему, между прочим, тогда очень повезло: чуть левее книги лежал нож, с которым мужчина никогда не расставался и по сей день.       Леон просыпаться явно не хотел, как бы настойчиво Джек его ни будил. Краузер снял с него одеяло, ожидая, что тот всё же откроет глаза, но услышал лишь что‑то невнятное и нецензурное сквозь сон. Парень лишь повернулся на другой бок, ловко перетянув край одеяла на себя, и снова укрылся с головой, словно улитка, прячущаяся в раковину. Если бы он не лежал на кровати, его можно было бы и правда окатить холодной водой — но Джек сдержался, лишь тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу, смахивая остатки сна.       После десяти минут безуспешных попыток заставить Кеннеди хотя бы на секунду открыть глаза, Краузер не выдержал. Он просто спихнул его с кровати ногой, услышав громкий звук удара.       — Вы что, хотели меня убить?! — застонал Леон, потирая ушибленную поясницу и приподнимаясь на локтях.       Вопрос был не столько про то, что его отправили в кратковременный полёт, сколько про то, что его действительно чуть не убили ночью — и он только каким‑то чудом всё ещё жив.       Выглядел он крайне сонно: часто моргал, борясь с непреодолимым желанием снова закрыть глаза и уснуть — теперь уже на полу, прямо на мягком ворсистом ковре. Волосы у него были растрёпаны и торчали в разные стороны, напоминая гнездо птицы. На щеке отчётливо виднелись красные полоски — следы складок простыни, отпечатавшиеся на нежной коже, словно причудливый узор.       — Вставай, если хочешь оставаться здесь — да ещё и спать на кровати, — произнёс Джек, дождавшись, когда парень, покачиваясь и щурясь от яркого света, наконец встанет, не переставая потирать глаза и зевать во весь рот. — И вообще, что это у тебя на шее? У тебя же нет аллергии на этого блохастого, а то придётся его выкинуть из дома.       — Во всём вините комаров! Не трогайте Пушистика — он ещё слишком маленький, — отозвался Леон, машинально почесав «укусы» на шее. Он и сам не знал, откуда взялась такая кличка, если у котёнка была короткая, почти гладкая шерсть, блестящая, как полированный агат.       Леон решил не говорить правды насчёт реальной причины следов на шее. Ведь это он сам, как ночной призрак, забрался на кровать Краузера, а значит винить в этом нужно только его. Звучит абсурдно, конечно, но перед этим мужчиной у него появлялся какой‑то неконтролируемый страх — липкий, будто паутина, он засел где‑то глубоко внутри, сковывая движения.       И дело было не только в том, что произошло ночью. Весь облик Джека внушал ужас: широкие плечи, словно высеченные из гранита, тяжёлый взгляд, от которого по спине бежали мурашки. Особенно запомнились глаза — холодные, пронзительные, они вчера так пристально смотрели на Леона, когда Краузер оказался слишком близко. От этого взгляда хотелось съёжиться, сжаться в комок и немедленно подчиниться.       Одно Кеннеди понял точно — на кровати он спать точно не будет, пол был не таким уж и жёстким, а вот удушающая хватка — ещё как.       На кухне его ждала ароматная яичница с беконом и овощами — золотистые ломтики, хрустящие по краям, сочный красный перец, плавленный сыр, тянущийся нитями. О такой трапезе он и мечтать не мог, представляя себе максимум пакетик лапши быстрого приготовления. Леон сел за стол, ощущая, как желудок жалобно скручивается в узел, и уже взял вилку с ножом, предвкушая первый божественный кусок…       …как вдруг тарелка с завтраком буквально испарилась из‑под носа.       — Это мой завтрак, свой готовь сам. Я тебе не мама, забыл? — раздался над головой ледяной голос Краузера.       Леон нахмурился, но возражать не стал. Спорить с Джеком — всё равно что пытаться уговорить бурю перестать дуть. Готовил он нечасто: в его рационе традиционно царили полуфабрикаты и «бич‑пакеты», щедро приправленные отсутствием кулинарных талантов. Но что же, он яичницу не приготовит? Пф, да это же проще простого!       В старом, гудящем как мотор машины, холодильнике нашлись все нужные ингредиенты. Леон зажёг конфорку, торжественно поднял яйцо над сковородкой и аккуратно разбил скорлупу. Первое получилось идеальным — даже желток остался целым, гордо возвышаясь, как миниатюрный солнечный диск. А вот второе разбилось с драматичным шлепком, и половина содержимого оказалась на плите, растёкшись склизкой лужицей, а остальная половина все же попала в скороводу, но вместе с небольшими кусочками скорлупы.       Он быстро вытер всё салфетками, надеясь, что остался незамеченным, и продолжил «колдовать». Соль парень искал так долго, что края яичницы начали предательски чернеть, источая едкий запах гари.       С овощами проблем почти не возникло — он просто нарезал их произвольной формой: кубики, треугольнички, непонятные овалы… Резать что‑то ножом было непривычно: в его жизни этот инструмент чаще использовался для метания в деревья или в бегающую будущую еду, а не для кулинарных изысков.        В холодильнике он ещё нашёл пару кусочков ветчины и положил их в блюдечко Пушистику. Котёнок с аппетитом всё съел — и, кажется, даже не жевал, а просто заглатывал, как удав.       — Ради бога, только ничего не взорви и не подожги, — бросил Краузер, уловив запах гари и бросив на Леона взгляд, полный сдержанного ужаса.       Судя по всему, этого парня придётся сначала многому научить — например, тому, что сковородка не является полигоном для экспериментов.

***

      Леон и не догадывался, насколько у него могут болеть руки — вплоть до сегодняшнего дня. Они напоминали две безмолвные скрипки, натянутые до предела: каждый мазок кистью отзывался пронзительным звуком, резонирующим болью в каждом суставе, вплоть до самых кончиков пальцев. Казалось, ещё чуть‑чуть — и сухожилия заскрипят, как несмазанные петли.       С самого утра он занимался покраской дома — вооружённый крошечной кисточкой, которую Краузер вручил ему с видом благодетеля, да ещё и с банкой тёмно‑зелёной краски, пахнущей так сильно, что птицы на крыше переглянулись, торжественно кивнули друг другу и, построившись клином, улетели прочь — очевидно, в поисках более благоухающих кварталов.       Руки ныли от напряжения и предательски дрожали, особенно когда он красил самую высокую часть стены — ту, до которой даже с шаткой лестницы почти невозможно было дотянуться. Приходилось вытягиваться, как жираф, пытающийся достать листья с макушки баобаба, и балансировать, рискуя свалиться прямо в клумбу с неизвестными ему цветами, возле которых постоянно жужжали грозные пчелы.       Время от времени он потирал шею — её и правда успели основательно покусать комары, так что он даже не соврал. Просто утаил некоторые подробности.       — Работаем, солнце ещё высоко! — бодро провозгласил Краузер, который тем временем устроился у пруда в раскладном кресле, закинув ногу на ногу и попивая прохладный лимонад. Он наблюдал за Леоном с видом строгого экзаменатора, изредка указывая на ошибки и «подбадривая» его такими вот жизнерадостными высказываниями.       Котёнок бродил неподалёку, изображая из себя великого охотника: он присаживался в траву, пригибал ушки и делал резкие выпады в сторону пробегавших мимо мышей. Те, впрочем, были слишком быстры и опытны, чтобы попасться в лапы неопытному юнцу. После пятой неудачной атаки Пушистик заметно приуныл, а потом и вовсе решил сменить тактику — прыгнул прямо на Джека, устроившись у того на коленях с видом законного владельца территории.       Краузер без лишних церемоний взял его за шкирку и вернул на траву — но котёнок, проявив чудеса настойчивости, предпринял вторую попытку, а дальше третью и четвертую. Под конец он начал кусаться и пытался рычать, из-за чего мужчина решил все же разрешить ему занять желаемое место.       Джек невольно сравнил котёнка с Леоном и даже улыбнулся краем губ. Два настырных и невоспитанных мальца, которые ни за что не сдаются, даже если весь мир против них. Оба умели добиваться своего с упорством тарана, оба не признавали слова «нет», оба имели привычку возникать в самых неожиданных местах — и оба, что уж греха таить, иногда страшно раздражали.       Пушистик торжествующе устроился на коленях у Краузера, свернулся калачиком и замурчал так громко, будто запустил внутри себя маленький дизельный моторчик. Котёнок явно считал себя победителем, а свою победу — неоспоримой.       И все же оба этих создания иногда были милыми. Когда спали.       Когда с одной стеной было покончено, мужчина сжалился над парнем и предложил ему другое задание, это пока оставив на потом. Сначала парень обрадовался такому раскладу дел, но быстро пожалел, что вовсе согласился.       Когда они зашли за дом — туда, где Леон ещё ни разу не был, — у него буквально челюсть отвисла и едва не укатилась в ближайшую клумбу, спеша сбежать подальше от этого места. Перед ним раскинулось огромное поле с аккуратными, идеально ровными грядками картошки — ряды тянулись до самого горизонта, словно армия зелёных солдат, выстроенных в безупречный строй.       — Нужно выкопать её. Всю. Постарайся не разрубать её лопатой, — произнёс Джек, вставая у него за спиной с видом палача, вручающего приговорённому инструмент для самоказни. В руках он держал тяжёлую лопату, ведро и пару грубых рабочих перчаток.       — Сдурели?! Да я прямо тут и умру! Легче уже себе могилу вырыть на этом самом месте, чем… — выпалил Леон, но тут же пожалел о своей несдержанности.       Потому что в следующий миг его с силой схватили за волосы на затылке и резко притянули к себе, заставив посмотреть прямо в холодные глаза Краузера.       — Это был приказ, — отчеканил Джек так, что даже кузнечики в траве притихли. — Прикажу копать могилу — будешь копать. Прикажу лечь — ляжешь. И если ты не хочешь, чтобы такое произошло, то выполняй, что я сказал.       Он отпустил Леона так же внезапно, как схватил, и развернулся, направившись обратно к креслу у пруда — даже не дожидаясь ответа. Впрочем, ответ ему явно бы не понравился: он состоял бы из такого количества нецензурных слов, что хватило бы на целый словарь ненормативной лексики.       «Ну, по крайней мере, если я тут умру, — подумал он с горькой иронией, — то буду похоронен в изобилии. Картофельная диета, картофельный пейзаж… Картофельная жизнь, картофельная смерть…»       И, глубоко вздохнув, вонзил лопату в землю — начав битву с картошкой, которая, судя по всему, обещала быть долгой, изматывающей и крайне… крахмалистой.       Краузер, заметив, как неуклюже Леон орудует лопатой — то вонзает её слишком глубоко, то, наоборот, едва царапает землю, — не выдержал и подошёл ближе.       — Так ты до зимы копаться будешь, — бросил он и, не дожидаясь ответа, встав позади парня так близко, что Кеннеди резко напрягся от того, что его личные границы в очередной раз нарушили.       Он почувствовал как по спине прошли мурашки, но на этот раз он не боялся и уж точно ему не было холодно под обжигающим солнцем. Парень решил для себя, что точно перегрелся. Да, именно так.       Краузер без церемоний взял руки Леона в свои — большие, мозолистые ладони полностью накрыли его пальцы, сжимающие черенок лопаты.       — Смотри, как надо, — произнёс он низким, ровным голосом, обжигая горячим дыханием покрасневшую от солнца кожу.       Тот невольно сглотнул. Прикосновения Краузера были твёрдыми, уверенными — в каждом движении чувствовалась отточенная годами привычка к физическому труду. Джек медленно, размеренно показал, под каким углом нужно вонзать лопату в землю — не слишком резко, но и не робко, чтобы не тратить силы впустую.       После короткого объяснения теории настала практика. Первый ряд копать было не так тяжело. На втором силы начали заканчиваться. На третьем у него задёргался глаз, он не чувствовал рук и спины. А ещё на ладонях образовались мозоли, которые ныли от каждого прикосновения.       Не то чтобы Леон не любил физический труд, но и не привык к подобному. У него была прекрасная физическая подготовка в школе. Но одно дело — отжимания и качание пресса в спортивном зале, а совсем другое — весь день на жаре работать, не покладая рук.       Солнце жарило ужасно сильно. При такой температуре невозможно не только работать, но и просто существовать. Воздух превращался в раскалённый туман, и казался густым и вязким. Казалось, даже капли пота моментально испарялись. Когда парень дошёл до четвертого и последнего ряда, то почувствовал, как в глазах неприятно зарябило, а всё вокруг расплылось в белёсые пятна.       Он воткнул лопату в землю, присев на колени и стараясь прийти в себя, но это не помогло. Когда он постарался встать, то сделать этого уже не смог. Ноги настолько устали, что совершенно не слушались. Они ощущались как свинцовые глыбы, которые невозможно поднять. Он опустил голову на колени, чувствуя, как она кружится, а в висках неприятно пульсирует. Кеннеди чувствовал себя загнанным в угол рабочим муравьём, весь день которого был заполнен бесконечным круговоротом тяжёлых задач.       — Достаточно. На сегодня работа закончена, можешь идти отдыхать, — Леон дёрнулся не столько от неожиданного голоса, сколько от того, что ему ко лбу приложили стакан с холодным лимонадом.       Краузер за всё это время приготовил обед, запах которого можно было почувствовать, даже не заходя в дом. На этот раз были приготовлены две порции аппетитно выглядящей жареной картошки, которую сам Леон и «добыл». Парень улыбнулся, увидев эту картину, и только сейчас понял, насколько проголодался. Он почувствовал себя дома, когда оне приходил со школы и тут же бежал к маме на кухню, откуда разносился невероятно аппетитный запах. Мама его обнимала, трепала за волосы. И все было хорошо.       Как только с обедом было покончено, Джек сложил руки в замок перед лицом и начал разговор:       — А теперь рассказывай, что вчера произошло.       Леон опустил голову и уставился в опустевшую тарелку, храня гробовую тишину. Приятные воспоминания о прошлом улетучились, оставив заместо себя только холодную как сталь реальность. Он знал: рано или поздно эта тема всплывёт — ведь нельзя просто так заявиться в чужой дом без объяснений. Парень долго собирался с силами, чтобы выдавить из себя хоть слово, но внутри ощущал какой‑то барьер. Если он его перейдёт, назад пути не будет. Снаружи Леон выглядел совершенно спокойным, но внутри у него бушевала настоящая буря. Несколько долгих минут он собирал нужные слова в невидимый ящик. Джек всё это время молчал, не торопя его.       — Не знаю, с чего начать. Не хочу, чтобы вы подумали, будто я сошёл с ума.       Краузер усмехнулся, и это заставило парня поднять голову.       — Думаю, ты уже успел понять, что в прошлом я был военным. Так вот, не думай, что сможешь меня чем‑то удивить. За годы службы я повидал столько странных людей, что и не сосчитать. Однажды встретил даже человека с синдромом Котара — он уверял, будто начал разлагаться, и глотал живых личинок, чтобы «облегчить им работу».       Джек не стал добавлять, что один из таких «странных» сейчас сидит прямо перед парнем. Некоторые вещи лучше не озвучивать. Да и сам он не считал своё состояние серьёзным психическим нарушением. Мужчина по‑прежнему верил: через пару недель всё пройдёт, и он сможет спокойно спать по ночам, не видя людей, давно лежащих в гробу. Вот только эта «пара недель» затянулись на несколько месяцев.       Леон встал из‑за стола и подошёл к открытому окну. По привычке потянулся за сигаретами в карман и лишь потом вспомнил, что пачки больше нет. В итоге он просто облокотился руками о подоконник, чувствуя, как солнце обжигает обгоревшую кожу на руках. Прошло несколько минут, прежде чем он снова решился заговорить.       — Бывают моменты, когда я вижу то, чего не замечают другие. Чаще всего это смутные образы — их легко отличить от реальности. Но вчера я был уверен, что меня хотят убить. Это не опасно для окружающих, можете не беспокоиться, — добавил Кеннеди. Он не думал, что напугал Джека, скорее пытался убедить в этом самого себя. — Единственное, что помогает мне хотя бы на время придти в себя и окончательно не сойти с ума вы вчера выбросили, а оставшуюся часть я где-то потерял.       — Подозреваю, твой вчерашний «гостинец» и есть то, что ты потерял. Сожалею, но мне пришлось всё выбросить. Не потерплю подобной отравы в своём доме. Возможно, прямо сейчас ею угощаются лесные звери — так что не ходи в лес понапрасну. А то от обычного медведя я, может, и спасу тебя, а вот от упоротого — навряд ли. И нечего отравлять свой организм подобной дрянью.       Он решил не сыпать пустыми советами о том, что парню не мешало бы обратиться за психологической помощью. Был уверен: тот уже пробовал — как пробовал и сам Краузер. Не всегда можно добиться хоть какого‑то результата, если не веришь, что тебе могут помочь, и сам тащишь себя на дно — к собственным демонам.       Что‑то разбилось. Вроде это был стакан с водой, который Леон до этого держал в руке. Когда он узнал, что единственное его «спасение» испарилось, словно его никогда и не было, то сперва подумал, что ослышался. Он слышал слова Краузера как сквозь толщу льда. В голове будто взорвался боеприпас. Показалось, будто пол исчез под ногами, и он отчаянно борется с бесконечной пропастью. Стояла ледяная тишина — лишь где‑то вдалеке приглушённо пульсировало эхо окружающего мира.       — Я труп, — произнёс парень максимально отстранённо, медленно опускаясь на холодный пол.       Он закрыл глаза, уже ожидая, что почувствует дальше: как что‑то неприятное касается его, пытается задушить. Воздуха не хватало, хотя он сидел прямо под открытым окном — и волосы шевелил слабый ветерок. Пальцы на шее сомкнулись сильнее, и Кеннеди даже послышался оглушительный хруст.       Вдруг среди холодных пальцев он ощутил чью‑то тёплую руку — она коснулась его шеи, совсем не желая причинить боль. Грубые пальцы слегка погладили кожу, касаясь очень аккуратно, словно боясь напугать ещё больше. Контраст температур — ледяных галлюцинаций и горячих пальцев — выбивал из колеи, но не пугал. Напротив — успокаивал.       Словно пробираясь через густой туман, он всё же смог вернуться к реальности — точнее, ему помогли. Леон открыл глаза и посмотрел на Краузера, который присел рядом.       — Уж не знаю, во что ты ввязался, но точно знаю: я могу помочь. Трупом ты не станешь — если больше не будешь выходить один на один на ринг с лесными обитателями. А сейчас постарайся успокоиться — тут только мы вдвоём. Скажи своим демонам — или кого ты там сейчас видишь — покинуть мой дом. Иначе им тоже придётся работать.       После он потрепал парня по волосам, окончательно их запутав.       Леону были противны чужие прикосновения: он избегал их и изгибался, словно кошка, когда её хотели погладить. Он терпеть не мог дружеские похлопывания по спине, рукопожатия или банальные «дай пять» от знакомых. Лишь к постоянным объятиям Луиса он спустя долгое время смог привыкнуть, стараясь абстрагироваться от них.       Но прикосновения Краузера не были неприятны. Приятными их тоже нельзя было назвать, но от них не хотелось отстраниться, сбежать и больше никогда не ощущать их на своём теле. Джек не выглядел как человек, способный навредить ради собственного удовольствия.       Мужчина встал, отряхнул штаны от невидимой пыли и хотел отойти — убрать осколки, разбросанные по полу. Парень встал следом и остановил его, взяв за руку. Его больному сознанию, которое всё ещё не отошло от очередного приступа, почему‑то показалось: если Краузер сейчас уйдёт, то уже не вернётся. Как и все, к кому он привязывался рано или поздно уходили, оставляя его на съедение собственными кошмарами.       Он не до конца осознавал, что делает и к чему могут привести его дальнейшие действия, но остановить себя не мог. Леон подошёл к нему ближе, почти вплотную, и закрыл глаза — на этот раз не чувствуя поблизости надоедливых образов. Он действительно постарался «прогнать их», понимая, что это лишь временная передышка: скоро они снова заполонят его сознание с двойной силой. Но не сейчас.       Он робко обнял мужчину, приподнялся на мыски и мимолетно дотронулся своими руками до его губ, почувствовав жесткую щетину, которая колола обгоревшее лицо. Уже знакомый еловый запах окутал всё его тело, медленно распутывая комок нервов, который всё это время держал его в сковывающей хватке. Неожиданная и совершенно незнакомая тяга к к прикосновением была похожа на невидимую нить, сплетенную из любопытства, смелости и неожиданного желания почувствовать хоть что-то, что не поглотит его с головой и не унесет в пучину бесконечных кошмаров.       — Прошу, не уходите, — произнёс он отстранившись, напоминая себе маленького ребёнка, которому страшно находиться одному дома из‑за монстров под кроватью. Побороть себя он не мог.       Монстры были — но не под кроватью, а в самом Леоне. И он очень боялся, что когда‑нибудь и сам станет одним из них.       — Послушай, — произнес Краузер через долгие минуты, словно сам не знал что именно сказать, — тебе не стоит так сильно привязываться ко мне. Я тебе никто, и, поверь, лучше им и останусь.       Парень ничего не ответил. Он изо всех сил старался не подавать вида, что на самом деле ему очень стыдно за то, что произошло. Не только за поцелуй. За все, что он сделал за последние пару дней. Он чувствовал как уши начали гореть, а жар переходить на щеки. Леон в очередной раз потёр шею — та словно напоминала, что к словам мужчины всё же стоит прислушаться.       Следующие полчаса они молча сидели на кухне. Парень пытался прийти в себя и распутать мысли, которые наплывали друг на друга, словно борясь за первенство. Он боялся смотреть в лицо мужчине, ведь придется встретиться с ним взглядом. За место этого он рассматривал шрамы на руках, и гадал, что же тот мог пережить за свою долгую жизнь. Каждая отметина безмолвно рассказывала о проведённых битвах и пережитых потерях.       Дядя никогда не рассказывал о работе — говорил, что не может разглашать данные, и вообще: «Маленькому сосунку ещё рано знать о делах взрослых, член не дорос такое спрашивать».       — Расскажи как тебе помочь, — сказал Джек, разрушив гробовую тишину. Он не хотел наблюдать как парень разрушает себя, да и почувствовал небольшую ответственность за его состояние.       — Я справлюсь сам, — ответил Леон. На самом деле он не был так уверен, но перекладывать ответственность на других никогда не любил. Уж лучше он окажется по уши в дерьме, чем измажет им кого‑то другого.       — Каждый раз так справляешься? А если в этот раз не получится и тебе действительно придётся копать себе могилу? — Мужчина обвёл взглядом свежие и давно зажившие ранения, «украшавшие» тело парня.       Кеннеди не хотелось это обсуждать. Трудная работа, очередной приступ и секундная близость наслоились друг на друга, окончательно забрав все силы.       — Значит, буду копать могилу. Это ведь приказ, сами говорили, — произнёс Леон с лёгкой улыбкой, вымученной и обречённой.