Your touch

Чуя Накахара – главарь подростковой недо-банды, одиннадцатиклассник и тот еще задира. Его боялись все, даже некоторые учителя, поэтому ставили зачеты автоматом, не желая разбираться с ним, да и вообще оставаться один на один. Сказать что-то поперек ему мог только Дазай – наглый десятиклассник, которому было по боку абсолютно все; что учеба, что Чуя и его жалкие попытки задеть за живое, что вечно орущие учителя – все ненужная бредятина. На заднем дворе школы отчетливо слышался смех подростков и радостные крики «Драка! Драка!». Очередная сцепка Дазая и Чуи привела к драке. Оба были остры на язык, и оба не терпилы. Рано или поздно все равно бы привело к этому. Размашистый удар приходится Осаму прямо под ребра, вытиснув весь воздух из легких. Сгибаясь пополам, он хрипит, но стоит, и ухмыляется, смотри прямо в душу Накахаре, и бьет в ответ. Со всей дури, наотмашь, игнорируя боль в груди, которая разливается по всему телу, дает ему сильную пощечину, что аж на щеке остается кроваво-красный след. Чуя оступается, теряя равновесие от неожиданности. Одна подсечка и тот уже на земле, а Дазай сидит на нем сверху и колотит по лицу что есть сил: нос разбит, губы кровоточат, кровь размазана по всему лицу и рукам Осаму, а во рту разливается неприятный привкус металла. Дазая неожиданно хватают под руки и оттаскивают от Чуи, помогают ему подняться. Осаму презрительно скалится, оглядывает Чую так, слово это его добыча, которую он так долго не мог поймать. Накахара смотрел в ответ. Злобно, холодно и с позором. Его, авторитета, только что унизил какой-то тупой десятиклассник, который не может даже с собой нормально покончить, каждый месяц по всей школе только и говорят о неудачной попытке суицида от Осаму. А сейчас этот самый Осаму избил его. Чуя сплюнул кровь на землю, закашлялся и ушел, больше не смотря в сторону Дазая. Он поклялся себе, что когда-нибудь сам его убьет, если Осаму не может сделать этого самостоятельно, то он ему с радостью поможет. Накахара не был прогульщиком, но как только он заявился на урок с разбитым лицом и на половину кровавой рубашкой – его тут же отправили в медпункт к медсестре, что бы та отпустила парня домой. Не успев даже зайти туда, тут же услышал знакомый голос: Осаму уже сидел там, мило беседовал с молодой медсестричкой. Внутри Чуи все запылало: как он смеет катить свои яйца к ней? Накахара молниеносно влетает в медпункт и кидается на Дазая с кулаками, на что тот лишь смеется, отталкивая рыжего одной рукой, он тут же падает своей задницей на стоящий рядом стул. Чуя в недоумении. Так его еще никогда не унижали. Медсестра, охая, подбежала к Чуе, начала осматривать его разбитое лицо, удивляясь, как вообще возможно так его расквасить. Дазай лишь довольно ухмыляется, наблюдая за тем, как до безумия разъяренный Накахара не может ничего сделать, ведь над ним корпела медсестра, заботливо обрабатывая садины и клеила на некоторые раны пластыри с динозавриками, изначально предназначеные для начальной школы. Дазай ушел как только получил от медсестры справку, что может идти домой по состоянию здоровья, которую выпросил у нее, хотя относительно Чуи тот вообще не пострадал: лишь костяшки пальцев были разбиты в крови, и все еще тяжело дышалось изжога нехилого удара в грудь. Накахара наслаждался тем, как тонкие, ухоженные пальцы заботливо касаются его лица, обрабатывая раны. Медсестра была хорошей девушкой, все в школе ее любили, Чуя относился к ней как к младшей сестре, хоть она и была его старше почти в два раза. Так же получив справку, он хотел пойти домой, но вспомнил про договоренность с Осаму. Поменяв маршрут Накахара поплелся к кладовой, где его уже поджидал забинтованный парень. — Долго же ты, — произнес Осаму, открывая дверь перед рыжим, приглашая его войти. — Кто-то просто на славу постарался сделать из моего лица кашу, — едко прыснул Чуя и, закатив глаза, все же вошел в помещение. Щелчок. В этот же момент его резко прижали к стене, схватив руки за спиной. Чужое колено касалось паха, где постепенно нарастало сладкое напряжение. Осаму снова унижал его, не заметно для самого Чуи, но так желанно, запретно и слишком приятно. Дазай целовал его грубо, не давая возможности дышать, а он не сопротивлялся, лишь жаждал большего, протяжно мыча. Руки нагло бродили по телу, не спеша расстегивая пуговицы на рубашке, а после переходя к небольшим бусинам, сжимали их и оттягивали, Осаму наблюдал за реакцией. Лицо Накахары было сравнимо с ярко красным помидором, но он не просил остановиться, наоборот, тянулся еще ближе. Отцепившись от вспухших и разбитых губ рыжего, Дазай хищно ухмыльнулся, слизывая с себя не принадлежащую ему кровь. Внизу все сладостно тянуло и ныло, явно показывая желание закончить сея действо чем-то большим, чем простые поцелуи. Припав к манящей и бледной шее, брюнет разжал чужие руки, которые тут же оказались на его макушке, сжимая волосы. Алые отметены были оставлены Дазаем притворно нежно, сразу же после них появлялись грубые, но настоящие, укусы, глубокие и сладко-болезненные. Чуя был готов превратиться в лужицу, растечься от невыносимо приятной боли и прямо на руках у человека, которого он ненавидел всей своей душой. Ненавидел, но каждый раз все равно приходил сюда, что бы получить свою порцию удовольствия, что бы почувствовать его теплые касания, которые не жалят еще больнее, а трепетно ублажают. Все колкости, которыми они ежедневно обмениваются, – лишь маска, за которой оба прячут свое непреодолимое желание слиться друг с другом в одно целое. Неожиданно и резко Осаму опускается на колени, растегивая ремень на брюках, слегка касается чужой возбужденной плоти, освобождая от ненужного куска ткани. Влажным языком он провел по всей длине, как бы подразнивая. Длинные пальцы изящно легли у основания, выбивая из Чуи сдавленные хрипы. Не медля ни секунды, Дазай взял член в рот, машинально начав двигаться, лаская его языком. Накахара лишь хватался за его волосы, насаживая влажный рот Осаму, выгибался и мычал, силясь не застонать от удовольствия. Это не первый опыт Дазая – он постоянно поджимал рыжего где-то в подворотне и вставал перед ним на колени, ему нравилось унижаться перед ним так же, как нравилось унижать его самого. Исподлобья он наблюдал за раскрасневшейся мордашкой старшеклассника, который то и дело пытался заткнуть себе рот. Резко поднимаясь с колен, он заменил рот на руку и дрочил ему так, словно хотел превратить его в пыль, грубо, резко. Затем последовал поцелуй, влажный и глубокий, он кусал и без того болезненные губы Чуи, слизывая кровь и наслаждаясь тяжелыми измученными вздохами. Накахара чувствовал, что вот-вот кончит, двигался на встречу чужой руке, выгибаясь. Неожиданно, Осаму убрал руку, не дав тому получить столь желанную разрядку, и переместил ее на горло, придушивая, не разрывая поцелуя. Перед глазами Чуи все плыло, воздуха не хватало, внизу болезненно ныло, безумный жар и похоть овладевали им. Тот грубо оторвал чужую руку от своей шеи, переместив ее обратно к члену, терся об нее и жалобно стонал. Осаму ухмыльнулся, но продолжил свое прошлое дело, все же позволив Накахаре закончить. Тот, в свою очередь, уже не сдерживая себя, стонал и мычал во всю, сжимал руку брюнета, кончив на нее же. Дазай все облизал, настолько пошло ухмыляясь, насколько это было возможно. Теперь настала очередь рыжего. Он опустил дрожащую руку на пах Осаму, сдавливая орган через ткань, и поменялся местами. Теперь вел он. Все те же укусы и багровые засосы озаряли чужую шею: он совершенно его не жалел, кусая изо всех сил, ориентируясь на сдавленные довольные хрипы старался сделать еще больнее. Они не могли определиться, кто из них садист, а кто мазохист. Оба были такие. Оба хотели подчинить оппонента, унизить, уничтожить, оскорбить, оттрахать до потери пульса, чтобы навсегда запомнилась эта сладостная боль, эти касания. Осаму не заставил Чую долго ждать; кончил почти сразу же. Да что уж говорить, он практически кончил, пока жадно отсасывал ему, доводя рыжего до звездочек перед глазами. Поцелуй, один за другим, осыпал губы брюнета, сминая их и облизывая. Завтра они сделают вид, будто ничего этого не произошло, будут пытаться задеть друг друга за больное, стебать на пустом месте, огрызаться и драться. А потом будут касаться друг друга в этой же блядской кладовке, доводя до пика.