Тот, кто остался

Эндрю просыпается первым. Солнце только начинает пробиваться сквозь плотные шторы, рисуя на потолке бледные полосы света. В квартире тихо, только мерное дыхание рядом и редкие звуки с улицы — где-то далеко сигналит машина, кричат птицы. Он лежит на спине и смотрит в потолок, боясь пошевелиться. Потому что справа от него, уткнувшись носом ему в плечо, спит Нил. Милый, рыжий, теплый. Он свернулся калачиком, занимая минимум места на диване, будто боится, что его прогонят. Рыжие волосы разметались по подушке, падают на лицо, и Эндрю видит, как в такт дыханию чуть подрагивают рыжие ресницы. Веснушки на бледной коже кажутся россыпью золотых искр. Эндрю смотрит на него и пытается понять, когда в последний раз просыпался вот так — не в пустой квартире, не в одиночестве, не с колотящимся от кошмара сердцем. Просто... рядом с кем-то. Память подсказывает — никогда. Нил во сне вздыхает, чуть хмурится и крепче прижимается к его плечу. Эндрю замирает. В груди разрастается странное тепло — такое непривычное, что хочется закрыться, спрятаться, убежать. Но тело не слушается. Оно хочет лежать здесь, чувствовать чужое тепло, слушать чужое дыхание. — Ты опять не спишь, — раздается сонный голос. Нил открывает глаза — голубые, мутные со сна, но такие... живые. Он трет лицо ладонью и смотрит на Эндрю. — Доброе утро. — Угу, — Эндрю отводит взгляд. — Сколько времени? — Не знаю. Рано. Нил тянется за телефоном на тумбочке, щурится от яркого экрана. — Полседьмого. — Он вздыхает. — Тренировка через два часа. Можно поспать еще. — Не хочу. — Тогда вставай. Умываться и завтрак готовить. Нил садится на диване, потягивается. Маленький, лохматый, в мятой футболке — Эндрю смотрит на него и не может отвести взгляд. Что-то щемит в груди. Хорошее. Плохое. Он не знает. — Идем, — Нил встает и протягивает ему руку. Эндрю смотрит на эту руку. Тонкие пальцы, веснушки на запястье. Рука, которая перевязывала его раны. Которая гладила по голове, когда он засыпал. Которая просто... была рядом. Он берет эту руку. Позволяет себе.

***

В ванной они умываются молча. Эндрю смотрит в зеркало на свое отражение и замечает, что темные круги под глазами стали чуть меньше. Или кажется. Нил тянется на полку за полотенцем, и Эндрю, не думая, достает его и отдает. Нил замирает, смотрит на него удивленно. — Спасибо. Эндрю пожимает плечами, пряча взгляд. Мелочь. Просто мелочь. Но почему-то от выражения лица Нила — такого теплого, такого... благодарного — внутри разливается приятное тепло. На кухне Нил идет к холодильнику, открывает дверцу, заглядывая внутрь. — Посмотрим, что у нас есть... Яиц мало, но на омлет хватит. Сыр есть, хлеб... Эндрю садится за стол, наблюдает. Нил возится у плиты, напевая под нос какую-то мелодию. Маленький, рыжий, такой... живой. В этой квартире, которая всегда была пустой и холодной, вдруг появилась жизнь. — Эндрю, а ты что любишь на завтрак? — спрашивает Нил, не оборачиваясь. — Мне все равно. — Не бывает "все равно". — Нил оборачивается, смотрит на него серьезно. — Ты что, никогда не думал, что тебе нравится? Эндрю молчит. Думал ли он? В приемных семьях ели то, что давали. В колонии — то, что полагалось. В команде — то, что полезно для фигуры, как говорит Кевин. Он никогда не выбирал. — Ладно, — Нил вздыхает. — Будем экспериментировать. Сегодня омлет с сыром. Потом посмотрим. Он отворачивается к плите, тянется за сковородой на верхнюю полку. И в этот момент Эндрю видит, как он замирает. Нил хватается за столешницу. Пальцы белеют. Он делает судорожный вдох. — Нил? Тишина. А потом Нил покачивается, и Эндрю вскакивает раньше, чем успевает подумать. — Нил! Он подхватывает его под руки — такой маленький, почти невесомый — и усаживает на стул. Лицо Нила бледное, слишком бледное, на лбу выступает испарина. — Что с тобой? — голос Эндрю звучит резко, но под резкостью — страх. Настоящий, холодный страх. — Ничего... — хрипит Нил. — Сейчас пройдет... — Непохоже. — Эндрю садится на корточки перед ним, заглядывает в лицо. Глаза Нила мутные, зрачки расширены. — Что болит? — Голова... кружится... в глазах темнеет... — Давление? — Не знаю... никогда не было... Эндрю смотрит на него и чувствует, как внутри поднимается паника. Та самая, липкая, которую он привык глушить таблетками и порезами. Нил болен. Нил упал. Нил... Он заставляет себя дышать. Спокойно. Он справится. — Ложись, — командует он. — На диван. Сейчас. — Тренировка... у тебя тренировка... — К черту тренировку. Эндрю подхватывает Нила под руку, ведет в гостиную. Нил почти не сопротивляется — сил нет. Он послушно опускается на диван, и Эндрю укладывает его, подкладывает подушку, накрывает пледом. Тем самым серым, которым всегда укрывал его Нил. — Лежи, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я сейчас. На кухне он мечется, не зная, что делать. Открывает шкафчики — там аптечка, которую Нил принес в первый день. У Эндрю есть таблетки — старые, еще с тех времен, когда ему прописывали «успокоительное» и приходилось пить кучу всего, чтобы сгладить побочки. Он находит нужную упаковку, наливает воды и возвращается в гостиную. — Выпей. Это от давления. Нил послушно глотает таблетку, запивает водой. Смотрит на Эндрю мутными глазами. — Откуда у тебя? — Я много чего принимал раньше. Знаю симптомы. Эндрю садится на пол рядом с диваном. Не в кресло — на пол. Он смотрит на Нила и чувствует, как внутри все переворачивается. — Давно у тебя такое? — Первый раз, — Нил закрывает глаза. — Наверное, переутомился. Последние дни много бегал. — Из-за меня. — Не только. — Из-за меня, — упрямо повторяет Эндрю. — Ты встаешь рано, возишь меня, сидишь на тренировках, потом опять возишь, вечером здесь... Когда ты спишь? — Когда ты спишь. Нил усмехается, не открывая глаз. Эндрю смотрит на него и чувствует, как в груди разрастается что-то большое и болезненное. — Мученик, — тихо говорит он. — Я же говорил. Не надо обо мне заботиться. Лучше бы о себе подумал хоть раз. — А я не умею иначе. Тишина. Эндрю смотрит на бледное лицо, на рыжие ресницы, на веснушки, которые почему-то кажутся сейчас бледнее обычного. И медленно, осторожно протягивает руку. Кладёт ладонь на лоб Нила. Проверяет температуру. Как Нил делал для него. Прикосновение легкое, почти робкое. Нил вздыхает, чуть заметно улыбается. — Жара нет, — бормочет Эндрю. — Спи. Я рядом. — Тренировка... — Я сказал, к черту тренировку. Кевин переживет. Нил хочет возразить, но сил нет. Дыхание выравнивается, тело расслабляется, и он проваливается в сон. Эндрю не уходит. Он остается сидеть на полу, прислонившись спиной к дивану, и слушает дыхание Нила. Ровное, спокойное. Живое. Он сидит так час. Два. Три.

***

Просыпается Нил от тихой музыки. Что-то спокойное. Он лежит на диване, укрытый пледом, под головой подушка. Шторы задернуты — в комнате сумрак. Он поворачивает голову и замирает. Эндрю сидит в кресле напротив и смотрит на него. В руках книга — та, что лежала на журнальном столике, — но он не читает. Просто смотрит. — Сколько я спал? — голос Нила хриплый. — Пять часов, — Эндрю откладывает книгу. — Как ты? — Лучше. — Нил садится, осторожно поворачивая голову. Головокружение прошло, осталась только слабость. — Ты все это время сидел? — Я читал. — Не читал ты. Ты смотрел. Эндрю отводит взгляд. — Ты странно дышал во сне. Я проверял, жив ли. Нил усмехается. — И как, жив? — Пока да. Нил встает, чувствуя, как подкашиваются ноги. Эндрю тут же оказывается рядом, подхватывает под локоть. — Куда? — На кухню. Есть хочу. — Сиди, я принесу. — Эндрю, я в состоянии дойти сам... — Сиди. Голос жесткий, не терпящий возражений. Нил садится обратно и смотрит, как Эндрю уходит на кухню. Трет лицо ладонями. В голове проясняется, но слабость все еще чувствуется. Через несколько минут Эндрю возвращается с подносом. На подносе — тарелка супа, бутерброды и чай. — Ешь, — ставит поднос на журнальный столик. — Суп из банки. Я не умею готовить. — Ты разогрел суп, — Нил смотрит на поднос, потом на Эндрю. — Для меня. — И? — Ты ненавидишь готовить. Ты даже себе ничего не делаешь. Эндрю пожимает плечами и садится обратно в кресло. — Ты делал это для меня. Теперь я. Нил смотрит на него долгим взглядом. В груди разрастается что-то теплое, почти болезненное. Эндрю Миньярд, который никого не подпускает, который отталкивает всех, — разогрел для него суп. Сидел рядом пять часов, пока он спал. Проверял, дышит ли. — Спасибо, — тихо говорит Нил. — Ешь давай. Эндрю отворачивается, берет книгу, делая вид, что читает. Но Нил видит — он не читает. Он наблюдает краем глаза, проверяет, ест ли Нил. И Нил ест. Потому что это единственное, что он может сейчас сделать для Эндрю в ответ.

***

Вечером они сидят на диване, смотрят какой-то старый фильм. Нил укрыт пледом, Эндрю сидит рядом — близко, но не вплотную. — У тебя шрам, — вдруг говорит Эндрю, не отрывая взгляда от экрана. — Что? — У брови. Я раньше не замечал. Нил машинально касается шрама. Тонкая белая полоска над бровью — старая, но до сих пор заметная. — Давний. — Откуда? Тишина. Нил колеблется. Он никому не рассказывал. Никогда. Но сейчас, в этой тишине, рядом с человеком, который провел с ним весь день... — Отец, — говорит он коротко. — Когда я был маленьким. Эндрю поворачивается к нему. В карих глазах — понимание. Такое глубокое, будто он сам через это прошел. — Он бил тебя? — Да. — Часто? — Когда был зол. А он всегда был с плохим настроением. Эндрю молчит. А потом его рука ложится поверх руки Нила. Легко, почти невесомо. — Мой дядя тоже, — тихо говорит он. — В приемной семье. Бил, если я что-то делал не так. А я всегда делал не так. Нил смотрит на их руки. Тонкие пальцы Эндрю поверх его собственных. Такие разные. Такие похожие. — Мы с тобой команда, — говорит Нил. — Команда, — эхом отзывается Эндрю. Они досматривают фильм в тишине. И руки их так и лежат вместе.

***

На следующий день они приезжают на корт вместе. Нил чувствует себя почти нормально — слабость прошла, голова ясная. Эндрю всю дорогу поглядывает на него, проверяет, и от этого взгляда внутри разливается тепло. Но как только они заходят в здание, Нил чувствует — что-то не так. Взгляды. Слишком много взглядов. Игроки провожают их глазами, шепчутся, отворачиваются, когда Нил смотрит в ответ. В воздухе висит что-то тяжелое, липкое. — Не обращай внимания, — тихо говорит Эндрю. — Всегда так. — Нет. — Нил качает головой. — Сегодня по-другому. В раздевалке тишина, когда они заходят. Тэд стоит у своего шкафчика, сложив руки на груди. На лице — ухмылка. — О, явились, — тянет он. — Звезда и его хвост. Эндрю проходит мимо, даже не взглянув. Начинает переодеваться. Нил садится на скамейку, готовый вмешаться в любой момент. — Слышал, ты вчера на тренировку не пришел, — Тэд не унимается. — Заболел? Или опять нервы шалят? Молчание. — А может, руки болят? Сильно устаешь ведь на тренировках, бедняжка, — Тэд подходит ближе, и Нил видит, как Эндрю напрягается. — Давай посмотрим, что там у тебя с руками. Он хватает Эндрю за запястье — за то самое, перебинтованное. Эндрю дергается, но Тэд держит крепко. Задирает рукав. Бинт сбился. Под ним виден край пореза — свежий, розовый, с запекшейся кровью по краям. — Ого, — Тэд присвистывает. — А это что у нас? Неужели наш великий вратарь режет себя? Какая неожиданность! — Отпусти, — голос Эндрю тихий, ровный и до безумия злой. Но Нил видит, как дрожит его рука. — А что ты мне сделаешь? Ударишь? — Парень ухмыльнулся. — Забыл, что Кевин запретил тебе драться? Слишком много позволял себе. — Тэд, — Мэтт встает со скамейки. — Хватит. — А что такого? — Тэд не отпускает. — Пусть все видят, какой у нас монстр в команде. Мало того, что псих, так еще и вены себе режет. Красавец! А если он на игре сорвется? Если кровью все зальет? — Тэд! — Мэтт подходит ближе. — Отпусти его, я сказал. — Да пошли вы, — Тэд толкает Эндрю, отпуская руку. Эндрю отшатывается, ударяется спиной о шкафчики. — Защитнички хреновы. Думаете, он вам спасибо скажет? Да ему плевать на всех! На себя самого плевать! — Ты закончил? — Нил встает, подходит к Тэду. В глазах лед. — Или хочешь продолжить? Тэд смотрит на него сверху вниз, кривит губы. — А ты что сделаешь, мелкий? Укусишь? — Попробуй — узнаешь. — Тэд, иди отсюда, — Мэтт встает между ними. — Прямо сейчас. Тэд сплевывает, разворачивается и уходит. За ним выходят еще несколько игроков. В раздевалке остаются Мэтт, Эндрю и Нил. — Ты как? — Мэтт смотрит на Эндрю с беспокойством. — Не обращай на него внимания. Он козел. Эндрю молчит. Поправляет рукав, пряча запястье. Лицо каменное, пустое. — Эндрю, — Нил подходит ближе, касается его руки. — Посмотри на меня. Эндрю поднимает глаза. В них пустота. Та самая, от которой у Нила все сжимается внутри. Тренировка проходит в тяжелой тишине. Нил сидит на трибунах, сжимая кулаки, и смотрит, как Эндрю отбивает мячи. Как двигается — четко, резко, зло. Как после каждой серии бросает взгляд на скамейку, где сидит Тэд. В перерыве к Нилу подходит Мэтт. — Ты его менеджер? — Да. — Присматривай за ним, — Мэтт вздыхает. — Тэд просто так не отстанет. Он давно зубы точит на Эндрю. А теперь, когда увидел... — он кивает на запястье. — Это же нельзя никому рассказывать. Если просочится в прессу... — Не просочится, — жестко говорит Нил. — Я прослежу. Мэтт смотрит на него, кивает и уходит. Нил сжимает кулаки. Он проследит.

***

Вечером они сидят на диване. Нил включил телевизор, чтобы просто было фоново — новостной канал про спорт и знаменитостей. Эндрю рядом, укрытый пледом, смотрит в одну точку. Он молчит с самой тренировки, и Нил не давит. — ...а теперь о скандальных новостях, — говорит ведущая с экрана. — В команде «Денверские львы» назревает драма. По информации нашего источника, вратарь Эндрю Миньярд имеет серьезные проблемы с психическим здоровьем. Нил замирает. — По словам инсайдера, близкого к команде, Миньярд регулярно наносит себе повреждения, скрывая их под формой. Наш источник утверждает, что видел свежие порезы на руках спортсмена. Встает вопрос: может ли человек с такими проблемами выступать на профессиональном уровне? Особенно если учитывать его прошлое. И не подвергает ли он опасности свою команду? На экране появляется фото Эндрю — с обложки журнала, идеальный, красивый. Контраст с реальностью режет глаза. — Представители клуба пока не комментируют ситуацию. Но если информация подтвердится, Миньярду грозит не только отстранение от игр, но и расторжение контрактов со спонсорами. Следите за развитием событий. Нил выключает телевизор. Поворачивается к Эндрю. Тот сидит, не шевелясь. Лицо белое, как мел. Глаза пустые. — Эндрю. Тишина. — Эндрю, посмотри на меня. Медленно, очень медленно Эндрю поворачивает голову. Смотрит на Нила пустыми глазами. — Тэд, — говорит он тихо. — Это Тэд. — Я знаю. — Он видел. Он рассказал. Теперь все знают. — Эндрю... — Все знают, какой я монстр. — Голос Эндрю дрожит. — Все знают, что я режу себя. Что я ненормальный. Теперь они будут показывать пальцами. Писать в газетах. Кричать вслед. — Эндрю, дыши. — Нил берет его за руки. — Смотри на меня. Дыши со мной. Эндрю пытается, но дыхание сбивается. — Почему всех так волнует это? Я просто... я просто не знаю, как иначе, — шепчет он. — Я знаю. — Нил сжимает его руки. — Я знаю, Эндрю. И мы справимся. Вместе. В этот момент телефон Нила взрывается звонком. Кевин. Нил смотрит на экран, потом на Эндрю. — Ответь, — тихо говорит Эндрю. — Иди. — Я не могу тебя оставить. — Нил. Иди. Разберись с этим дерьмом. Я в порядке. Нил смотрит на него долго. Потом кивает. — Я вернусь. Как только смогу. Эндрю кивает. Отводит взгляд. Нил уходит. А Эндрю остается один. Вроде сам прогнал Джостена, а на душе тяжело и пусто.

***

Дверь закрывается. Щелчок замка. Оглушительная тишина. Эндрю сидит на диване, смотрит на свои руки. На бинты. На бантик, который Нил завязал утром. Аккуратный, ровный. В голове шумит. Мысли мешаются, накатывают волнами. «Все знают. Все знают. Все знают». Он встает. Идет в ванную. Смотрит в зеркало на свое отражение. Бледное, осунувшееся лицо. Темные круги под глазами. Пустой взгляд. Он монстр, которому вырвали когти и клыки, выставив на всеобщее обозрение. На него смотрят тысячи глаз, без возможности укрыться и спрятаться. Он открывает аптечку. Там, за бинтами и пластырями, лежит лезвие. Спрятанное. На всякий случай. Для таких моментов. Он берет его в руки. Холодный металл привычно ложится в ладонь. Это стало чем-то привычным и больше не приносило чувство страха и ужаса. «Всего один раз. Чтобы стало легче. Просто чтобы стало легче». Он садится на плитку, прислонившись спиной к стене. Задирает рукав. Смотрит на старые шрамы — белые полоски, затянувшиеся, зажившие. И на свежие — розовые, еще болезненные. Лезвие касается кожи. «Они правы. Ты жалкий. Ты слабый. Ты никому не нужен. Даже Нил ушел. Ушел, потому что устал. Потому что понял, какой ты на самом деле». Рука дрожит. Он давит сильнее. Красное. Теплое. Боль. Он смотрит, как кровь течет по руке, капает на пол. И в груди становится... легче? Или пустее? Он уже не различает. Потом приходит мысль: «Бинты. Надо перевязать. Нил увидит. Нельзя, чтобы Нил увидел. Он расстроится, если узнает, и тогда точно уйдет». Он зажимает рану рукой, с трудом встает. Находит бинты, вату, перекись. Пальцы не слушаются, но он справляется. Заматывает запястье, завязывает — криво, неловко, но завязывает. В квартире тихо. Пусто. Холодно. Одиноко. Надо в аптеку. Бинты закончились. И обезболивающее. Он надевает куртку, выходит из квартиры. Спускается в лифте, выходит на улицу. И попадает в ад. — Эндрю! Эндрю, сюда! — Мистер Миньярд, прокомментируйте ситуацию!? — Это правда, что вы режете себя? — Как вы прокомментируете заявление источника? — Эндрю, посмотрите сюда! Вспышки камер. Микрофоны, тычущие в лицо. Крики, вопросы, руки, хватающие за одежду. Люди — столько людей — обступили его со всех сторон. Эндрю отшатывается, прижимается спиной к двери подъезда. Сердце колотится где-то в горле. Дышать тяжело. Слишком много. Слишком громко. Слишком близко. — Отойдите! — кричит он, но голос тонет в шуме. Кто-то хватает его за руку — за ту самую, с бинтами. Дергает. Эндрю вырывается, вжимается в дверь. — Скажите хоть слово! — Это правда про порезы? — Вы проходили лечение? Он не может. Не может дышать. Не может думать. Надо уйти. Надо спрятаться. Он дергает ручку двери — заперто. Код. Нужен код. Пальцы не слушаются, он нажимает не те цифры. Снова. Снова. Снова. — Ответьте на вопросы! — Эндрю, мы хотим помочь! Они не хотят помочь. Они хотят сожрать. Проглотить живьем и насытиться его болью и мучениями. Наконец дверь открывается. Он вваливается внутрь, захлопывает ее перед их лицами. Слышит, как кулаки стучат по стеклу, как кричат, требуя выйти и дать объяснение. Он поднимается в лифт. Прислоняется к стене. Дрожит. Дома он снимает куртку, садится на пол в прихожей и закрывает глаза. Дышать. Надо дышать. Нил говорил дышать. Но Нила нет.

***

Телефон звонит. Эндрю смотрит на экран — Нил. — Да? — голос хриплый, чужой. — Эндрю! — в голосе Нила тревога. — Я видел новости. Ты как? Ты дома? С тобой все хорошо? — Да. — Эндрю старается, чтобы голос звучал ровно. — Я дома. Все нормально. — Ты уверен? Ты странно говоришь. — Устал просто. Это дерьмо с новостями выматывает. Ты скоро? — Я пытаюсь. Кевин меня загрузил по полной. Нужно давать опровержения, связываться с юристами, со спонсорами. — Нил вздыхает. — Я вернусь, как только смогу. Обещаю. — Хорошо. — Эндрю. — Голос Нила становится серьезным. — Ты меня слышишь? Ты не один. Я вернусь. — Я знаю. — Пообещай мне, что дождешься. Эндрю смотрит на свои руки. На свежий бинт, под которым течет кровь. — Обещаю. Он кладет трубку. Смотрит в стену. В груди пустота. Холодная, огромная, как космос. Они знают. Все знают. Теперь каждый будет смотреть на него как на монстра. Каждый будет показывать пальцем. Каждый будет ждать, когда он сорвется. И Нил... Нил ушел. Он вернется, но надолго ли? Пока не поймет, что Эндрю того не стоит? Не стоит всех этих страданий и мучений. Не стоит этого времени. Он ведь ничего не может дать взамен. Все уходят, и он рано или поздно уйдет. В дверь звонят. Эндрю вздрагивает. Не открывает. Звонят снова. Потом еще. Потом стихают. Он сидит в прихожей, прижав колени к груди, и смотрит в одну точку. Миньярд старается не думать, не погружаться в эту пучину тревожащих мыслей, но получается, откровенно говоря, плохо.

***

Утром приходит сообщение от тренера: «Освобожден от тренировок до урегулирования ситуации». Эндрю читает и откладывает телефон. Освобожден. То есть заперт. В клетке. Он ходит по квартире кругами. Туда-сюда. Туда-сюда. Мысли мечутся, как загнанные звери. Потом звонит Нил. — Ты как? — Нормально. Освободили от тренировок. — Я знаю. Кевин сказал. Это к лучшему. Пусть перебесятся. — Ага. — Эндрю. — Нил молчит. — Я скоро приеду. Еще немного. — Не торопись. Разбирайся. — Я соскучился. Эндрю замирает. В груди щемит. — Я тоже. Он кладет трубку и смотрит на телефон. Соскучился. Нил соскучился. По нему. По чему можно соскучиться в этой холодной квартире? Миньярд не знал. В дверь снова звонят. Эндрю не открывает. Журналисты все еще там? Или кто-то другой? Потом приходит сообщение от Мэтта: «Тэда вычислили. Это он сдал тебя прессе. Я Нилу написал. Держись». Эндрю читает и не чувствует ничего. Тэд. Конечно Тэд. Кто же еще. Возможно, он благодарен немного Мэтту, но никому об этом не скажет, даже самому себе. Он садится на диван, укрывается пледом и смотрит в стену.

***

На следующий день, в обед, Миньярд сидел на балконе и курил. Нил так и не пришел. Он надеялся, что с Джостеном все хорошо и тот просто занимается этими проблемами. Звон телефона. Номер незнакомый. Код номера Германия, странно. Он потушил сигарету. Эндрю смотрит на экран долго. Потом принимает вызов. — Эндрю? — голос взволнованный, торопливый. — Эндрю, это Ники. Ты как? Ники. Кузен. Тот самый, который выбрал Клозе, выбрал счастливую жизнь. Который не звонил годами. — Нормально, — голос Эндрю ровный. — Я новости видел. — Ники говорит быстро, сбивчиво. — Это ужасно. Ты как там? Тебе помочь чем-то? Может, приехать? — Не надо. — Эндрю, я серьезно. Если что-то нужно... — Ничего не нужно. — Ты только держись, ладно? Я на твоей стороне. Если что — звони. Эндрю молчит. Потом нажимает отбой. Смотрит на телефон. Ники. Который не звонил. Который выбрал не его. И теперь звонит, потому что в новостях скандал. Потому что теперь он — интересный, жалкий, скандальный. На него всегда обращали внимание только тогда, когда что-то случалось. Удивляться не было смысла. Но тем не менее, этот звонок сломал что-то в груди. Что-то, что он выстраивал эти пару лет, после того, как его бросили. «Бросили. Громко сказано. Во всем был он виноват, и не нужно было удивляться этому итогу». В груди пустота становится больше. Она разрастается, заполняет все пространство внутри, вытесняя воздух, тепло, жизнь. Эндрю чувствует, как она пульсирует в висках, сдавливает горло, мешает дышать.

***

Вечером Эндрю сидел на кровати в тишине дома и думал о том, чтобы поскорее это закончилось. Нужно просто пересидеть какое-то время дома, пока все не успокоятся и новость не уляжется. Да, некоторые еще будут доставать его, но не в таком количестве, как сейчас. Эндрю надеялся на то, что Нил скоро придет. Почему-то именно с этим человеком рядом становится спокойнее. Надо просто дождаться. Они со всем справятся, так ведь? Как говорил Нил, вместе. Раздается еще один телефонный звонок. Наверное, Нил. Номер незнакомый, опять. Код номера он не узнал. Он поставил на громкую связь. — Эндрю. Голос Аарона. Эндрю узнаёт его сразу. Брат-близнец. Такое же лицо, такие же глаза. Но внутри — чужой. Холодный, далекий, как звезда, до которой невозможно дотянуться. — Аарон. — Я слышал новости. — Голос Аарона холодный, как лед. — Докатился. Режешь себя. Позоришься на всю страну. Да еще и меня позоришь. Все решают узнать свежие сплетни через меня, думают, мне есть до этого дела. Прекращай. Эндрю молчит. Пальцы сжимают телефон так, что костяшки белеют. В груди что-то обрывается. Падает в ту самую пустоту и тонет в ней. После паузы Аарон продолжил. И каждое его слово врезалось в Эндрю, как лезвие — глубоко, болезненно, необратимо. — Знаешь, я всегда знал, что этим кончится. Ты никогда не был силен, овца в волчьей шкуре. Небось грустишь из-за того, что тебя все кинули. Но мы же оба понимаем, что заслуженно. Все возвращается бумерангом, я тебе об этом говорил. Ты не найдешь близкого человека, потому что никому не сдался. Никто не будет терпеть такого человека, нет, монстра, как ты. Живи с этим, а лучше сдохни, мразь. Ненавижу тебя. Короткие гудки. Эндрю стоит посреди комнаты с дрожащими руками. Телефон выскальзывает из пальцев, падает на пол — глухой звук, будто что-то важное разбилось внутри. Перед глазами плывет пелена, не позволяющая здраво мыслить. Воздух кончился. В комнате стало нечем дышать. Не мог же Аарон быть прав? Нет ведь? Но голос брата продолжает звучать в голове, эхом отражаясь от стен черепа. «Никому не сдался... монстр... сдохни...» Эндрю пытается вдохнуть, но легкие не слушаются. Он хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Сердце колотится где-то в горле, пульс стучит в висках так громко, что заглушает все остальные звуки. Он был на грани. Тонкая нить, которая держала его последние дни, последние часы — она лопнула. Разорвалась под тяжестью слов брата, под грузом новостей, под весом собственной боли. Он выкинул телефон куда-то подальше. Во время разговора он успел встать, поэтому быстрым шагом направился в ванную. Нужно было успокоиться. Он со всем справится, даже с этим. Да, он не ожидал ножа в спину от близнеца. Но он выдержит, должен по крайней мере. Он стоял возле раковины, ополаскивая лицо холодной водой. Ледяные капли стекали по щекам, смешиваясь с чем-то влажным — он не сразу понял, что плачет. Слезы текли сами, без спроса, без разрешения, предательски выдают его слабость. Не помогает. Холод не прогоняет мысли. Вода не смывает боль. Взгляд зацепился за лезвие на полке. Оно лежало там, куда он его положил в прошлый раз. Блестящее, манящее, обещающее облегчение. Нет. Он должен быть сильнее этого. Он подведет Нила, если возьмет его. Нил. Мысль о рыжем парне пронзает сердце острой иглой. Нил должен был скоро прийти. Но придет ли он вообще? Вдруг Аарон прав, и с этими новостями и проблемами от него отвернется единственный человек, который... Который что? Который пожалел его? Который почувствовал себя обязанным? А если он не приходит, потому что устал от его проблем? Сколько раз Джостен помогал ему, а Миньярд не может дать ему ничего взамен. Только боль. Только проблемы. Только кровь и слезы и бесконечные «прости, я не специально». Эндрю смотрит на свое отражение в зеркале. Распухшие глаза, мокрые волосы, серое лицо. Монстр. Таким монстров и рисуют в книгах — жалких, сломленных, одиноких. Наверное, было бы лучше, если бы он наконец освободил Нила от этого бремени. Освободил всех. Освободил себя. Он хотел все закончить еще тогда, когда подстроил аварию, но выжил. Судьба дала ему второй шанс, но зачем? Чтобы снова страдать? Чтобы снова чувствовать эту бесконечную, выматывающую боль? Сейчас самое время закрыть гештальт. Эндрю сам не заметил, как с этими навязчивыми мыслями взял лезвие, которое как «удачно» он не убрал пару дней назад. Металл привычно лег в ладонь — холодный, тяжелый, успокаивающий. Он опустился на пол в угол комнаты. Плитка под спиной была ледяной, но он не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал, кроме этой пустоты внутри. Снял бинты. Старые порезы уже затянулись, новые — еще розовые. Но сегодня нужно что-то особенное. Что-то, что точно сработает. Лезвие вошло в кожу легко, почти нежно. Красная линия прочертила путь вдоль вены — глубокая, длинная, правильная. Эндрю смотрел, как кровь вытекает из раны, горячая, живая, алая. Она заливала руку, капала на белоснежную плитку, растекалась красивыми узорами. Еще один порез. Рядом. Глубже. Боль пришла, но она была правильной. Контролируемой. Единственной болью, которую он мог выбирать сам. В отличие от той, что причиняли другие. Кровь текла быстрее. Эндрю смотрел на нее и чувствовал, как вместе с ней уходит и пустота. Уходит страх. Уходит одиночество. Уходит всё. Он сделал третий порез. Четвертый. Пятый. Рука ослабла, лезвие выпало, звякнув о плитку. Эндрю прислонился головой к стене и закрыл глаза. В ушах шумело, перед глазами плыли темные пятна. Сквозь этот шум он услышал какой-то стук. Далекий, приглушенный. Кто-то звал его по имени. «Нил», — подумал он. Или не подумал. Уже не важно. Сознание ускользало, таяло, как утренний туман. Эндрю скользнул по стене, сползая на пол. Голова коснулась холодной плитки. Красное пятно под ним разрасталось, становилось больше, теплее. Последняя мысль перед тем, как провалиться в темноту, была странно спокойной: «Прости, Нил. Я обещал дождаться. Но я устал. Я так устал...»