Тот, кто остался

Нил открывает дверь своим ключом, полумрак прихожей встречает его теплом и запахом ванили — это ароматическая свеча, которую принес Нил. С наслаждением скинув тяжелые кроссовки, он вешает куртку на крючок и бесшумно, стараясь не выдать себя слишком рано, идет к спальне Эндрю. В руке у него пакет с карамельным латте для блондина и горячим круассаном из той пекарни, что открылась у стадиона. Он уже предвкушает, как увидит сонное, недовольное лицо Эндрю, которое тот всегда прячет за маской безразличия, но на самом деле в такие моменты становится почти уязвимым. Но за пару шагов до двери Нил замирает. Из-за неплотно прикрытой двери доносится голос. Чужой. И этот голос — как удар под дых. — Я слышал новости. — Голос не просто холодный, он ледяной, режущий, словно осколок стекла. — Докатился. Режешь себя. Позоришься на всю страну. Да еще и меня позоришь. Все решают узнать свежие сплетни через меня, думают, мне есть до этого дела. Прекращай. Тишина. Нил слышит, как гулко бьется его собственное сердце, заглушая даже тиканье настенных часов. Эндрю молчит. Нила пронзает ледяной ужас: он узнает этот тон. Это тон абсолютной, ледяной пустоты, в которую Эндрю уходит, когда боль становится невыносимой. Он сжимает пакет так, что бумага начинает противно хрустеть. После паузы незнакомец продолжает. Каждое последующее слово — это не просто стрела, это каленое железо, которое вонзается в грудь Нила, заставляя его корчиться от чужой боли, которую он не может предотвратить. — Знаешь, я всегда знал, что этим кончится. Ты никогда не был силен, овца в волчьей шкуре. Небось грустишь из-за того, что тебя все кинули. Но мы же оба понимаем, что заслуженно. Все возвращается бумерангом, я тебе об этом говорил. Ты не найдешь близкого человека, потому что никому не сдался. Никто не будет терпеть такого человека, нет, монстра, как ты. Живи с этим, а лучше сдохни, мразь. Ненавижу тебя. Короткие, мерзкие гудки отбоя разрывают тишину, как автоматная очередь. Нил слышит глухой удар — телефон, отправленный в полет, врезается в стену. А затем звук шагов и щелчок закрывающейся задвижки. В ванной. В груди Нила все обрывается. Первый порыв — ворваться, выбить дверь, обнять, защитить от этого эхо ненависти, которое все еще витает в комнате. Но он заставляет себя замереть на месте. Он слышит, как в ванной включается вода — мощный напор, заглушающий все остальное. Нил знает этот звук. Эндрю запирается там, когда хочет спрятаться от всего мира, когда внутри слишком громко. Ему нужно дать время. Пару минут. Всего пару минут, чтобы шум воды смыл хотя бы часть этой грязи. Убрав пакет на кухню, Нил бесшумно заходит в гостевую ванную. Он смотрит на свое отражение в зеркале: глаза расширены от ужаса, веснушки на коже кажутся россыпью пепла. Он машинально открывает кран, подставляет ладони под ледяную воду, трет лицо, пытаясь сбросить оцепенение. Холод обжигает, но не отрезвляет. Внутри все кричит: «С ним что-то не так!». Не выдержав и минуты, Нил вылетает из ванной и оказывается перед дверью спальни. Сердце колотится где-то в горле. — Эндрю, ты как? Можно войти? — его голос звучит хрипло, надломлено, он пытается говорить ровно, но страх срывает интонации. Тишина. Холодок пробегает по спине Нила, превращаясь в липкий, удушающий ужас. Он дергает ручку — заперто. — Эндрю, открой, или я буду выламывать дверь! — голос срывается на крик, в котором уже не осталось ничего, кроме паники. — Я переживаю, слышишь? Эндрю! Ни звука в ответ. Нил больше не ждет. Он бьет плечом в дверь. Раз, другой, третий. Древесина жалобно трещит, но не поддается. В глазах темнеет от напряжения, он бьет снова и снова, не чувствуя боли в ушибленном плече, движимый одним лишь животным ужасом. Наконец, замок с хрустом сдается, и дверь с грохотом распахивается, ударившись о стену. То, что он видит, вышибает из легких весь воздух, заставляя мир вокруг потерять краски и звуки. Ванная залита алым. Эндрю лежит на холодном кафельном полу, неестественно вытянувшись, в луже крови, которая все еще растекается, пугающе яркая на белом фоне. Его лицо — белее бумаги, с синеватым отливом, глаза закрыты, мокрые волосы прилипли к вискам. Рядом валяется маленькое лезвие, которое выпало из ослабевшей руки. Нила подкашиваются ноги. Он падает на колени прямо в теплую, липкую кровь, не чувствуя, как она пропитывает джинсы. Руки трясутся, когда он тянется к шее Эндрю, пытаясь нащупать пульс. Пальцы скользят по мокрой, ледяной коже. На мгновение ему кажется, что все кончено, что мир рухнул, но вот он — слабый, нитевидный, но ритмичный толчок. Пульс есть. Дальше Нил действует как заведенный механизм. Схватив первое попавшееся полотенце, он, не глядя, перетягивает руку Эндрю выше локтя, затягивая узел зубами. Затем, стараясь не смотреть на страшные порезы, которые зияют на предплечье, он прижимает к ним другое полотенце, чистое, и давит, давит изо всех сил, чувствуя, как ткань намокает, пропитывается горячей кровью. Свободной рукой он судорожно шарит по карману, выхватывает телефон и, глядя на бледное, безжизненное лицо перед собой, тычет в кнопку вызова. — Алло, 911, срочно! — собственный голос кажется ему чужим, срывающимся на визг. — Мужчина, сильная кровопотеря, множественные резаные раны предплечья, без сознания! Пульс слабый, дыхание поверхностное! — он диктует адрес, заставляя себя говорить четко, хотя губы не слушаются и слова приходится выталкивать силой. Он не помнит, как продиктовал адрес. Все его существо сосредоточено на одном: не отпускать, давить, держать. Кровь все еще сочится сквозь пальцы, теплая и пугающе обильная. Эндрю такой холодный. Слишком холодный. — Не смей, — шепчет Нил, вглядываясь в бледное лицо. Слезы застилают глаза, но он даже не моргает, боясь упустить хоть секунду. — Ты обещал дождаться, Эндрю. Ты обещал, слышишь? — голос срывается на всхлип. — Не смей меня бросать! — рыжий начинает покрывать его лицо мягкими, еле ощутимыми поцелуями: в холодный лоб, в закрытые веки, в бледные, синеватые губы. Он целует его солеными от слез губами, пытаясь передать ему свое тепло, свою жизнь.

***

Вой сирены, топот ног, резкие, профессиональные движения врачей — все это проносится мимо Нила, как в тумане. Он только сильнее сжимает руку Эндрю, которую ему пришлось отпустить, чтобы дать медикам доступ к ранам. Он не слышит, что они говорят, видит только, как ловко и быстро они работают, как ставят капельницу, как накладывают жгуты и давящие повязки. В машине скорой Нил сидит на узкой скамье, вцепившись в холодную, безжизненную руку блондина — ту, что без ран. Он смотрит на капельницу, на прозрачную жидкость, которая капля за каплей вливается в вену, на капли крови на полу, на бледное, восковое лицо. В голове — ни одной мысли, только сплошная, вязкая, пульсирующая боль. — У него сильная кровопотеря, геморрагический шок, — доносится до него голос врача сквозь вату. — Но вы вовремя. Еще пара минут — и могли не успеть. Вы молодец, что так быстро перетянули руку и надавили на раны. Нил кивает. В горле ком, который не проглотить. Он не может говорить. Не может благодарить. Он просто смотрит на Эндрю. В приемном покое Эндрю увозят куда-то вглубь, в реанимацию. Нила не пускают. Он стоит в центре коридора, весь в засохшей бурой крови, и смотрит на тяжелые металлические двери, за которыми исчез Эндрю. В душе — выжженная пустыня, по которой бродят мысли-стервятники. Если бы он тогда не ушел на кухню. Если бы он не решил дать ему эти «пару минут». Если бы он не предпочел эту дурацкую работу, этого Кевина, эти гребанные контракты — Эндрю. Он же знал. Он чувствовал. Видел тени под глазами, слышал эту тишину в его голосе. И все равно оставил дома одного. Чувство вины было не просто камнем — это была черная дыра, которая разрывала его изнутри, пожирала легкие, не давая дышать. Но внутри, где-то на самом дне, тлела искра злости. На Аарона. На Тэда. На всех, кто довел Эндрю до этого. И эту злость нужно было выпустить. Нил достает телефон. Руки дрожат, но он находит номер Кевина. — Эндрю в больнице, — голос глухой, чужой, механический. — Реанимация. Множественные порезы, кровопотеря, шок. — Что? — в голосе Кевина неподдельный ужас. — Нил, как? Почему? Что случилось? — Потому что ваш гребаный Тэд слил в прессу его проблемы. Потому что ты и все остальные на него давили. Потому что вы требуете от него больше, чем он может дать, и не замечаете, что он разваливается на части, — Нил говорит ровно, но в каждом слове звенит ледяная ярость, готовая выплеснуться наружу. — И потому что я его оставил одного. Я ушел, а он остался с этим дерьмом в голове. С вашим дерьмом. — Нил, я не знал, прости... — Заткнись. — Нил обрывает его так резко, что Кевин замолкает на полуслове. — Просто заткнись. Я тебе сообщил, потому что так надо. Дальше делайте что хотите, играйте свои гребаные матчи, но не смейте больше доставать его. Особенно, когда он выкарабкается. Он вам ничего не должен. Понял? Не дожидаясь ответа, он сбрасывает вызов.

***

Часы в больничном коридоре тянутся бесконечно. Нил сидит на жестком пластиковом стуле. Руки в засохшей крови, она темными корками забилась под ногти, въелась в складки кожи. Одежда — любимая толстовка Эндрю, которую Нил надел утром, — превратилась в буро-красное месиво. Медсестры, молоденькие и постарше, подходят к нему, предлагают переодеться в больничную пижаму, помыться в ординаторской. Он отказывается. Сначала вежливо, потом сквозь зубы, потом просто перестает замечать их. Он не может уйти. Боится, что если отойдет — даже на минуту, даже в туалет, — то вернется, а двери реанимации уже будут открыты, и оттуда выйдет врач с лицом, которое говорит: «Мы сделали все, что могли, приносим наши соболезнования». Мысли, тяжелые, как камни, роятся в голове, жалят, разрывают изнутри. «Я знал. Я ведь знал, что он в плохом состоянии. Видел, как он смотрит в одну точку. Слышал, как он молчит не потому, что злится, а потому что устал. Знал, что не справляется. И все равно ушел. Обменял его на разговор с Кевином». «Я должен был остаться. Должен был прижать его к себе и не отпускать. Как я не почувствовал? Как не понял?» «Если он не выживет...» Он зажмуривается, давит ладонями на глаза, пытаясь выдавить это видение из головы. Нельзя думать об этом. Нельзя. Он должен верить. Просто сидеть и верить. И ждать.

***

Через три часа, которые показались вечностью, двери реанимации открываются. Выходит врач — высокий, уставший мужчина с седыми висками. Нил вскакивает, ноги не слушаются, мир плывет перед глазами. Он вцепляется взглядом в лицо врача, пытаясь прочитать приговор. — Пациент стабилен, — голос врача звучит устало, но в нем слышится удовлетворение. — Потерял много крови, больше двух литров, но мы провели переливание крови. Сейчас спит. Прогноз благоприятный, если не будет осложнений. Повезло вам, молодой человек. И ему повезло, что вы оказались рядом. Нил кивает, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота облегчения. — Можно?.. — хрипит он. — Да, можете зайти. Но ненадолго. Он под наркозом, не услышит вас. Реанимация встречает его стерильным холодом, тишиной, нарушаемой только мерным писком приборов и шипением аппарата. Белые стены, белый потолок, белые лампы. И посередине — кровать, на которой лежит Эндрю. Он кажется невероятно маленьким на этой большой больничной койке. Бледный, почти прозрачный, с синевой под глазами. На лице — кислородная маска, от которой тянутся трубки. Обе руки забинтованы до самых локтей — толстый слой белой марли, который сейчас кажется символом его хрупкости. Нил подходит, садится на стул, стоящий рядом. Он боится дышать. Боится прикоснуться. Но потом берет руку Эндрю — осторожно, кончиками пальцев, стараясь не задеть бинты. — Привет, — шепчет он. Голос срывается, в горле стоит ком. — Это я. Нил. Помнишь, я обещал вернуться? Я вернулся. Только ты... ты тоже возвращайся, ладно? Эндрю не отвечает. Только писк приборов, поднимающийся и опадающий в такт его слабому дыханию. Нил смотрит на бинты, на то место, где обычно был маленький, аккуратный бантик. Джостен всегда завязывал их так, словно это был ритуал, попытка внести хоть каплю порядка в этот хаос. Сейчас бантика нет. Только чистая, медицинская белизна. — Ничего, — шепчет Нил, поглаживая его пальцы. — Я завяжу новый. Тысячу новых. Каждый день, если захочешь. Только открой глаза, слышишь? Тишина. — Тот человек по телефону, — продолжает Нил, и слезы, которые он сдерживал, начинают течь по щекам, падая на больничную простыню. — Он сказал, что ты монстр. Но это неправда. Ты слышишь? Неправда. Ты просто человек, которому слишком долго никто не говорил, что он важен. Которому слишком долго делали больно. Но я скажу. Каждый день. Я буду говорить, пока ты не поверишь. Если ты дашь мне шанс. Он замолкает. Слезы катятся, он даже не вытирает их. — Я люблю тебя, Эндрю, — шепчет он в тишину реанимации. — Я тебя очень прошу, живи.

***

Эндрю приходит в себя через сутки. Первое, что он чувствует — боль. Тупая, ноющая, разливающаяся по всей руке, от плеча до кончиков пальцев. Второе — чужое тепло. Кто-то держит его за пальцы, сжимает их, словно боится отпустить. Он с трудом разлепляет веки. Веки тяжелые, словно свинцовые. Белый потолок, белые стены, нестерпимо яркий свет. Писк приборов, мерный, гипнотический. Запах лекарств и стерильной чистоты. Больница. Рядом, на неудобном пластиковом стуле, скорчившись, сидит Нил. Голова его лежит на кровати, возле руки Эндрю, рыжие вихры разметались по простыне. Глаза закрыты, лицо осунувшееся, под глазами — темные круги. На нем какая-то чужая, слишком большая одежда — видно, больничная пижама. Даже во сне его брови нахмурены, словно он продолжает бороться. Эндрю смотрит на него. Воспоминания возвращаются обрывками, тяжелыми, как камни: ледяной голос Аарона, лезвие, теплая кровь на руках, пустота... А потом — грохот, голос Нила, который зовет его по имени. Нил ломал дверь. Он жив. Нил успел. — Нил, — хрипит он. Голос садится, превращаясь в сиплый шепот, но он заставляет себя продолжать. — Зачем? Нил вздрагивает всем телом, резво поднимает голову. Смотрит на Эндрю широко распахнутыми, покрасневшими глазами. Секунду он просто смотрит, не веря. А потом по его щекам текут слезы — он плачет, не скрывая, не стесняясь, не пытаясь сдержать. Плечи трясутся. — Ты... ты придурок... — всхлипывает он, сжимая его руку так сильно, что Эндрю чувствует боль даже сквозь пелену лекарств. — Ты обещал дождаться! Ты обещал! — Прости, — шепчет Эндрю. В горле пересохло, каждое слово дается с трудом. — Заткнись! — Нил почти кричит, но это крик отчаяния и облегчения. — Просто... заткнись и живи, слышишь? Живи! Не смей больше так делать! Никогда! Эндрю смотрит на него. На слезы, на трясущиеся губы, на покрасневшие глаза, на веснушки, которые проступают еще ярче на бледной от недосыпа коже. И в груди, там, где еще недавно была ледяная пустота и черная дыра, появляется что-то другое. Что-то теплое. Живое. Оно пульсирует в такт сердцу, разгоняя холод по телу. — Хорошо, — тихо говорит он, и впервые за долгое время в его голосе появляется что-то, похожее на обещание. — Постараюсь.

***

Неделя в больнице тянется для Эндрю бесконечно. Белые стены палаты, ежедневные обходы, разговоры с психологом — женщиной с мягким голосом и усталыми глазами, которая задает правильные вопросы и не лезет в душу, когда он не хочет отвечать. Визиты медсестер, которые меняют повязки, стараясь не смотреть ему в глаза. Но главное — Нил. Нил приходит каждый день. С самого утра и до позднего вечера, когда посетителей выгоняют. Он приносит еду — не больничную, а нормальную: супы в термосах, фрукты, йогурты. Приносит книги, потому что знает, что Эндрю не может долго смотреть в телефон. Эндрю смотрит на него. На то, как Нил хлопочет, как поправляет одеяло, как наливает воду в стакан. На то, как он говорит — иногда слишком много, иногда замолкает, просто сидя рядом и держа за руку. И в груди, там, где раньше была только боль, разрастается это новое, пугающее тепло. В день выписки Эндрю сидит на краю кровати и смотрит в окно. За стеклом — серое, весеннее небо, по которому плывут редкие облака. Крыши домов, антенны, редкие птицы. Обычный мир, который продолжал жить, пока он тут лежал. Мир, в котором, кажется, ничего не изменилось. Кроме него самого. — Готов? — голос Нила вырывает из мыслей. Эндрю оборачивается. Нил стоит в дверях палаты с пакетом вещей в одной руке и курткой Эндрю в другой. Под глазами — тени, которые не проходят уже неделю. Нил почти не спал эти ночи, хотя Эндрю просил его ехать домой, высыпаться. «Я тут нужнее», — отвечал Нил, и Эндрю, глядя в его упрямые голубые глаза, не спорил. — Готов, — говорит Эндрю, и сам удивляется тому, сколько смысла сейчас в этом коротком слове. Он встает. Впервые за неделю — в своей одежде, не в больничной пижаме. Джинсы, которые раньше сидели идеально, теперь висят на бедрах. Футболка кажется чужой, слишком свободной. Он похудел. Сильно. Еще больше, чем был. Нил подходит, протягивает куртку. Эндрю берет ее, но не надевает — просто держит в руках, сжимая мягкую ткань пальцами. — Страшно? — тихо спрашивает Нил. Эндрю кивает. Не прячется. Не надевает маску безразличия. Просто кивает, глядя в глаза напротив. — Немного. — Я рядом, — говорит Нил. — Весь путь. Куда бы ты ни пошел. Эндрю смотрит на него. На эти голубые глаза, в которых сейчас нет и тени той стали, что появляется, когда Нил говорит о работе или врагах. Только тепло. Только забота. Только обещание. На веснушки, рассыпанные по носу и скулам. На рыжие вихры, которые торчат в разные стороны, потому что он все время запускает в них руки, когда волнуется. На этого человека, который всего месяц назад был просто соседом по команде, а теперь стал... Кем? Другом? Спасителем? Якорем, который удерживает его в этом мире? — Знаю, — отвечает он. — Идем. Они выходят из палаты вместе.

***

На улице встречает прохлада. Весна уже вступила в свои права — снег почти растаял, обнажив мокрый асфальт и прошлогоднюю траву. Воздух пахнет талой водой, прелыми листьями и выхлопными газами — обычный городской запах, который после стерильной больницы кажется пьянящим. Эндрю поднимает воротник куртки, глубоко вдыхает. Странное чувство — всего неделя взаперти, а мир кажется чужим, новым, немного пугающим. — Машина на той стороне, — Нил кивает в сторону парковки. — Дойдешь? Или подождать, я подгоню? — Я не инвалид, — огрызается Эндрю автоматически, на рефлексе. И тут же замирает. Смотрит на Нила, ожидая реакции. Раньше он бы огрызнулся — и пошел дальше, даже не думая. Сейчас — думает. Сейчас он видит, как по лицу Нила пробегает тень. Всего на секунду. Но он видит. — Прости, — выдыхает он, чувствуя, как внутри все сжимается от стыда. — Я не хотел... — Знаю, — перебивает Нил, и тень исчезает, сменяясь той самой мягкой улыбкой. Он легко касается плеча Эндрю. — Идем. Я рядом. Они идут к машине. Медленно, потому что ноги у Эндрю действительно дрожат, слабость после недели в палате никуда не делась, перед глазами все плывет. Нил идет рядом, на полшага позади. Не прикасается, не поддерживает под руку, как беспомощного старика — просто идет, готовый подхватить, если Эндрю начнет падать. Эндрю замечает это. И в груди снова щемит. В машине тепло. Нил заводит двигатель, включает печку на полную, протягивает Эндрю бутылку воды. — Пей. Вода нормальная, не больничная. Из магазина. Эндрю берет бутылку. Пьет. Вода действительно другая — без привкуса хлорки и металла, просто вода. Почему-то это кажется невероятно важным. — Куда мы? — спрашивает он, хотя уже знает ответ. — Ко мне, — Нил смотрит на него внимательно, изучающе. — Если ты не против. У твоей квартиры до сих пор журналисты караулят, а у меня... ну, у меня просто. Маленькая, но чисто. Эндрю кивает. — Хорошо. — Звонил Кевин, — осторожно говорит Нил, выруливая с парковки. — Просил, чтобы ты вышел на игру. Она сегодня, через три часа. Последний матч сезона, решающий. Он поставил условие: если ты выйдешь на корт, он позволит тебе разорвать контракт. Без штрафов. Ты можешь больше не играть, если захочешь. — Нил бросает быстрый взгляд на Эндрю. — Я буду на твоей стороне, какое бы решение ты ни принял. Что скажешь? Эндрю молчит, глядя в окно на проплывающие мимо улицы. Знакомые и незнакомые. Город, в котором он живет уже несколько лет, вдруг кажется другим. Или это он сам стал другим? — Я выйду, — тихо говорит он. Нил удивленно смотрит на него. — Ты только из больницы. Уверен? Можем послать всех. Контракт не главное. — Да. — Хорошо, — Нил кивает, принимая его решение без вопросов. — Тогда успеем заехать, перекусить, собраться. Я позвоню Мэтту, предупрежу. Эндрю кивает и снова отворачивается к окну. За стеклом проносятся дома, деревья, машины. Обычная жизнь. В которой он снова будет жить. — Эндрю, — голос Нила тихий, проникающий сквозь шум мотора. — Ты как? Честно. Эндрю молчит долго. Потом отвечает, не оборачиваясь: — Не знаю. Еще не понял. — Нормально, — Нил перестраивается в другой ряд. — Будем разбираться по ходу. — Ты всегда такой спокойный? — Нет, — Нил усмехается. — Я просто умею не показывать, когда мне страшно. — А тебе страшно? — За тебя? Каждый день. Эндрю замирает. Смотрит на отражение Нила в стекле — размытое, но такое родное. — Почему? — Потому что я не хочу тебя потерять, — просто отвечает Нил, глядя на дорогу. — Потому что ты важный. Для меня. В машине повисает тишина. Тяжелая, но не давящая. Такая, в которой можно просто быть, не придумывая слов. Эндрю снова отворачивается к окну. Но в груди, там, где последние две недели была пустота и боль, разгорается тепло. Маленькое, робкое, но настоящее.

***

Шум трибун обрушивается на Эндрю, едва он выходит из подтрибунного помещения. Гул тысяч голосов, ритмичные удары в барабаны, свист, крики — все это смешивается в один мощный поток энергии, который бьет по ушам и заставляет сердце биться быстрее. Их команда выстроилась в линию у выхода на поле. Эндрю стоит в самом конце, застегивая манжету на правой руке — той, что еще ноет и пульсирует болью под бинтами. Он специально попросил Нила забинтовать его так, чтобы бинты не мешали движению, но скрывали свежие шрамы. Команда смотрит на него с удивлением. Мэтт — с беспокойством и облегчением, Кевин — с виноватым выражением лица, которое он пытается скрыть за маской сосредоточенности. Эндрю знает, что Нил засудил Тэда, пока он лежал в больнице. Потребовал компенсацию и увольнение за разглашение личной информации. И Тэда уволили. Это не вернет потраченных нервов, не залечит шрамы, но хотя бы справедливость восторжествовала. — Эндрю... — Мэтт подходит к нему,— Ты как? Мы все... мы так рады, что ты здесь. Эндрю смотрит на него. — Я в порядке, — коротко отвечает он. Мэтт кивает, понимая, что большего сейчас не добьешься. Начало матча дается тяжело. Запястье ноет при каждом движении, боль простреливает от локтя до плеча, когда Эндрю слишком сильно замахивается для паса. Но он терпит. Сжимает зубы и играет, потому что не может подвести команду. Потому что они слишком долго шли к этому кубку. Потому что Нил смотрит на него с трибуны, и в этих глазах — вера. Он играет не ради Кевина, не ради контракта, не ради себя. Он играет ради Нила. Ради того, чтобы видеть его улыбку после матча. Итог — 15:7 в пользу «Денверских львов». Победа. Стадион взрывается аплодисментами. Команда обнимается, кричит от радости, кто-то падает на колени прямо на корте. Эндрю стоит в стороне, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя только боль и дикую усталость. Мэтт отгоняет репортеров, которые пытаются прорваться к Эндрю. Кто-то что-то кричит про его руки, про больницу, про скандал, но Мэтт просто заслоняет его своей широкой спиной. В один момент Миньярд замечает знакомый силуэт на трибунах. И решает напоследок подойти. Всё равно в экси играть он больше не собирается. — Привет, Роби— Эндрю подходит поближе. — Энд'ю! Позд’авляю!— Девочка явно рада, что он заметил ее и подошел. — Спасибо. Ты как? — Все хо’ошо! Раздался голос, зовущий Миньярда. — Ну ладно, мне пора. До встречи. — Пока!— Роби мягко улыбнулась и помахала ему рукой. В коридоре его встречает Нил. — Эндрю! — глаза Нила сияют. Он подлетает к нему и, не сдерживаясь, обнимает. Крепко, прижимая к себе. — Ты такой молодец! Ты просто невероятный! Я горжусь тобой! Эндрю замирает в этом объятии. Чувствует тепло тела Нила, его руки на своей спине, его дыхание на своей шее. И медленно, очень медленно, поднимает руки и обнимает в ответ. — Спасибо, — шепчет он. — Что был там. Нил отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Я всегда буду там, — говорит он серьезно. — Где бы ты ни был. Всегда.

***

Квартира Нила оказывается совсем не такой, как представлял Эндрю. Почему-то он думал, что у такого человека — собранного, ответственного, всегда знающего, что делать, — будет стерильный порядок и минимализм. Как у него самого. Но квартира оказывается... живой. Небольшая, в спальном районе, на пятом этаже старой панельной пятиэтажки без лифта. Узкая лестница с облупившейся краской на перилах, запах кошек и капусты из соседних квартир. Дверь обита старой, поцарапанной дерматиновой обивкой. Внутри — тесная прихожая, заваленная обувью: кроссовки Нила, его же кеды, чьи-то зимние ботинки, которые давно пора выкинуть. На вешалке — пару курток и толстовок. — Проходи, — Нил чуть смущенно улыбается, скидывая кроссовки в общую кучу. — У меня не прибрано, если честно. Эндрю проходит дальше. Маленькая кухня, где пахнет специями — паприкой, кориандром, чесноком — и свежим хлебом. На плите — кастрюля, на столе — чашка и несколько книг, сложенных стопкой. Гостиная, совмещенная со спальней. Старенький диван, продавленное кресло, книжные стеллажи от пола до потолка. Книги везде: на полках, на подоконнике, стопками на полу. На стенах — постеры с рок-группами, какие-то фотографии, открытки, приклеенные на скотч. И цветы. Много цветов. На подоконниках, на полках, даже на холодильнике в углу — какие-то вьющиеся растения, которые оплетают кухонный шкафчик. — Ты выращиваешь цветы? — спрашивает Эндрю, останавливаясь в дверях гостиной. — Ага, — Нил смущенно потирает затылок, отводя взгляд. — Успокаивает. Знаешь, поливаешь их, разговариваешь иногда... И вообще, красиво же. Живое все-таки. Эндрю смотрит на него. На рыжего парня, который спасает людей, разбирается с контрактами, угрожает врагам так, что те трясутся от страха, — и при этом разговаривает с цветами. И в груди снова щемит. — Красиво, — соглашается он. Нил улыбается — той самой теплой улыбкой, от которой у Эндрю внутри все переворачивается. В ней нет ни капли той стали, что появляется на переговорах, только искренняя радость. — Располагайся. Диван раскладывается, белье чистое есть. Но если хочешь, можем вместе... Он замолкает, не договорив. Краснеет. — Что? — Эндрю смотрит на него. — Ничего, — Нил отводит взгляд, но уши у него горят алым. — Давай я покажу, где что. Он показывает. Ванная — маленькая, но чистая, с разноцветными полотенцами и целой батареей шампуней на полочке. Кухня — открывает холодильник, забитый продуктами: овощи, фрукты, йогурты, соки, какая-то зелень. — Я закупился, пока ты в больнице лежал, — объясняет Нил. — Не знал, что ты любишь, поэтому взял всего понемногу. Потом скажешь, что будешь, я докуплю. Полка с полотенцами — пушистыми, пахнущими кондиционером. Ящик с носками — разноцветными, разными. — Если замерзнешь, бери любые, — говорит Нил. — У меня носки — как грибы в лесу, всегда есть. Эндрю слушает, кивает, запоминает. Но на самом деле он просто смотрит на Нила. На то, как он двигается — быстро, энергично, чуть суетливо. Как говорит — тараторит, когда волнуется, и замолкает, когда нужно подумать. Как жестикулирует — размахивает руками, чуть не сшибая с полок всякую мелочь. Живой. Настоящий. Здесь. — ...а здесь у меня аптечка, — Нил открывает шкафчик в ванной, забитый лекарствами, бинтами, пластырями. — Твои лекарства я положил сверху, антибиотики и обезбол, чтобы не искать. И бинты новые, стерильные, и мази для заживления... — Нил. — Что? — он замирает, оборачиваясь. — Хватит. Нил замирает. Смотрит на Эндрю с беспокойством. — Я слишком много говорю? Прости, я просто хочу, чтобы тебе было удобно, чтобы ты знал, где что, чтобы не пришлось искать, если вдруг что-то понадобится ночью, а я буду спать, и... — Нил. — Эндрю подходит ближе. Останавливается в шаге. Так близко, что чувствует запах его шампуня — мятный, свежий. — Спасибо. Нил моргает. Несколько раз. Медленно. — За что? — За все, — Эндрю с трудом подбирает слова, чувствуя, как они вязнут в горле. — За то, что вытащил. За то, что был в больнице каждый день. За то, что привез сюда. За то, что... — он замолкает, сглатывает ком. — За то, что не ушел. После всего. После того, что видел. Нил смотрит на него долго. Очень долго. В его глазах — целая буря эмоций, которые он пытается сдержать. — Эндрю, — говорит он наконец тихо. — Ты правда думаешь, что я мог уйти? — Все уходят, — пожимает плечами Эндрю. Голос звучит ровно, но внутри все дрожит. — Я не все. — Нил делает шаг вперед, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров. — Я здесь. И я никуда не денусь. Понял? Эндрю кивает. Не потому что понял — потому что отчаянно хочет верить.

***

Они сидят на кухне. За маленьким столом, накрытым старой клеенкой в цветочек. Нил сварил суп — настоящий, не из банки, с курицей, морковкой и картошкой. Пахнет домашним, уютным, тем, чего у Эндрю никогда не было. Эндрю ест медленно. Чувствует, как тепло разливается по телу — от горячего бульона, от заботы, от того, что он просто сидит здесь, напротив живого, теплого человека. Он не ел нормальной еды неделю. Больничная пища была пресной, пластиковой, безвкусной. — Вкусно, — говорит он, и это чистая правда. — Врешь, — Нил усмехается, но в глазах — сомнение. — Я готовить не умею. Вечно то пересолю, то не доварю. — Правда. Вкусно, — Эндрю смотрит на него серьезно. — Не вру. Нил смотрит на него с подозрением, но на губах появляется робкая улыбка. Он не спорит. Некоторое время они едят молча. Слышно только звон ложек и тиканье настенных часов. Потом Нил откладывает ложку, собирается с мыслями. — Эндрю, — начинает он осторожно. — Мы можем поговорить? О том, что случилось? Эндрю замирает. Ложка застывает в воздухе на полпути ко рту. — О чем именно? — Обо всем, — Нил смотрит на него серьезно, не отводя взгляда. — О той ночи. О том, что ты чувствовал. О том, что... привело тебя туда. Эндрю молчит. Руки начинают дрожать — едва заметно, но предательски. Суп в тарелке подергивается рябью. — Я не знаю, могу ли... — начинает он, но голос срывается. — Не можешь — не говори, — Нил качает головой. — Я не требую, не давлю. Просто... если захочешь, я выслушаю. И не осужу. Никогда. Тишина. Эндрю смотрит в тарелку, на остывающий суп, на кусочек морковки, плавающий в бульоне. В голове роятся мысли — тяжелые, липкие, знакомые до боли. Они как мухи, от которых невозможно отмахнуться. — Аарон, — говорит он наконец. Голос тихий, чужой, словно принадлежит кому-то другому. — Мой брат. Близнец. Он позвонил. Сказал, что я... монстр. Что никому не нужен. Что позорю его. Что лучше бы я сдох. Нил сжимает кулаки под столом. Костяшки пальцев белеют. Но он молчит. Не перебивает. Только слушает. — Я думал, что привык, — продолжает Эндрю, и каждое слово дается ему с трудом, как будто он вытаскивает из себя занозы. — К таким словам. Мне их всю жизнь говорили. В детдоме, в приемных семьях, в колонии. «Монстр», «псих», «ненормальный», «ублюдок». Я думал, что мне плевать. Что я выработал иммунитет. Но в тот вечер... — он замолкает, собирается с мыслями. Пальцы дрожат, он сжимает их в кулаки, чтобы унять дрожь. — В тот вечер я вдруг подумал: а вдруг они правы? Вдруг Аарон прав? Вдруг я и правда никому не нужен? Даже тебе. — Эндрю... — Дай договорить. — Эндрю поднимает глаза. В них — боль, незаживающая, кровоточащая. — Ты ушел. Ты сказал, что вернешься, и я верил. Правда верил. Но когда ты ушел, я остался один, и эти мысли... они набросились. Я подумал: а зачем ему возвращаться? Что я могу ему дать? Только проблемы. Только боль. Только кровь на руках. А он молодой, красивый, умный, у него вся жизнь впереди. Ему нужен кто-то нормальный. А не... это. Он показывает на себя. На шрамы на руках, проступающие сквозь бинты. На бледную, почти прозрачную кожу. На всего себя, такого, какой он есть. — Я не хотел умирать, — шепчет он, и в голосе появляется что-то похожее на удивление. — Не совсем. Я просто хотел, чтобы боль прекратилась. Чтобы перестало быть так... пусто внутри. Чтобы эти мысли заткнулись. Я думал, если я умру, станет легче. Всем. Нил встает. Медленно, осторожно, словно боится спугнуть дикого зверя. Подходит к Эндрю. Опускается перед ним на корточки, берет его лицо в ладони. Ладони теплые, шершавые, пахнут мылом. — Смотри на меня, — говорит он тихо, но твердо. — Эндрю, посмотри на меня. Эндрю поднимает глаза. Карие, мутные от непролитых слез, встречаются с голубыми, в которых плещется целый океан нежности. — Ты не монстр, — говорит Нил, и каждое слово падает в душу Эндрю, как камень в воду, расходясь кругами. — Ты человек. Которому больно. Который устал. Который не знает, как справляться. Но это не делает тебя монстром. Это делает тебя... живым. Раненым. Но живым. — А если я не хочу быть живым? — шепчет Эндрю. Голос срывается. — Тогда я буду хотеть за нас двоих, — Нил гладит его по щеке большим пальцем, стирая невидимую слезу. — Пока ты не захочешь сам. Я буду держать тебя за руку, кормить супом, менять бинты, завязывать дурацкие бантики и говорить, что ты важный. Столько, сколько понадобится. Эндрю смотрит на него. В глазах — слезы, которые он сдерживал годами. Всю жизнь. Они жгут, требуют выхода, но он не умеет плакать. — Почему ты это делаешь? — шепчет он, еле слышно. — Почему ты со мной? Нил улыбается. Грустно, нежно, с такой любовью во взгляде, что у Эндрю перехватывает дыхание. — Потому что ты первый человек, который дал мне ключи от своего дома. Не от квартиры, а от себя. Потому что ты дал мне безопасность и возможность возвращаться, зная, что меня ждут. Потому что когда ты улыбаешься — даже краем губ, даже едва заметно, — у меня внутри становится так тепло, что я готов горы свернуть. Потому что я не могу представить свое утро без твоего ворчания и без твоих дурацких бантиков на бинтах. — Он замолкает на секунду, набирая воздух. — Потому что я люблю тебя, Эндрю. Сильно. По-настоящему. Эндрю застывает. Смотрит на него не дыша. Слова падают в пустоту и взрываются там сотнями звезд. — Любишь? — переспрашивает он. Голос срывается, ломается, как у подростка. — Люблю, — кивает Нил. — Уже давно. С той самой ночи, когда ты уснул у меня на плече после первого матча. Ты тогда притворялся, что просто закрыл глаза, а сам вырубился через минуту. И я смотрел на тебя и думал: «Вот он. Мой человек». Эндрю молчит. Потом медленно, очень медленно поднимает руку и касается лица Нила. Проводит пальцами по веснушкам — считает их, наверное. По острой скуле. По губам, которые только что сказали самые важные слова в его жизни. — Я тоже, — шепчет он. — Кажется. Я не знаю, как это называется. Я никогда не любил никого. Но когда ты рядом — мне легче дышать. Когда тебя нет — я задыхаюсь. Это любовь? — Это она, — отвечает Нил. В его глазах блестят слезы. — Самая настоящая. И Эндрю впервые за долгое время улыбается. По-настоящему. Не той кривой усмешкой, которой он отгораживается от мира, а слабой, неуверенной, но самой настоящей улыбкой, от которой на душе становится светло. — Придурок, — говорит он. — Сам такой, — отвечает Нил. Они сидят на кухне, держа друг друга за руки, и молчат. Но это молчание говорит больше любых слов. В нем — обещание. В нем — надежда. В нем — начало чего-то нового.

***

Поздно вечером они собираются спать. Нил показывает Эндрю диван, раскладывает его, достает свежее белье, пахнущее кондиционером, взбивает подушки. Но Эндрю стоит в дверях гостиной и смотрит на него. — Можно с тобой? — спрашивает он. Тихо, почти неслышно, как ребенок, который боится, что ему откажут. Нил оборачивается. Смотрит на него. Кивает. — Идем. Кровать у Нила небольшая. Обычная односпальная, на которой с трудом помещается один человек. Но когда Эндрю ложится рядом, оказывается, что для двоих места достаточно. Если прижаться друг к другу. Если не бояться близости. Они лежат в темноте. За окном шумит ветер, где-то далеко лает собака, слышен редкий шум машин. В комнате тихо, только их дыхание. Эндрю лежит спиной к Нилу, чувствуя его тепло. Нил обнимает его со спины, уткнувшись носом в светлые волосы. Одна его рука — под головой Эндрю, вторая — на его талии, легко, но надежно. — Слишком близко? — шепчет Нил. В его голосе — готовность отстраниться, если нужно. — Нормально, — отвечает Эндрю, и это слово сейчас значит намного больше. Тишина. Тепло. Безопасность. Страх отступил, давая расслабиться и наконец отдохнуть. — Нил, — говорит Эндрю через минуту. — М? — Спасибо, что не отпустил. Нил крепче обнимает его. Прижимается всем телом, словно пытается передать через это объятие все, что не может выразить словами. — Спасибо, что не ушел, — отвечает он. Эндрю поворачивается. В темноте почти не видно лиц, только блики от уличных фонарей, пробивающиеся сквозь тонкие шторы. Но он чувствует тепло Нила, его дыхание на своих губах. — Можно? — спрашивает он. — Что? Вместо ответа Эндрю осторожно, пробуя, касается губами губ Нила. Поцелуй длится секунду — легкий, почти невесомый, вопросительный. Сердце колотится где-то в горле. Нил, поняв, что он имеет в виду, сам целует его. Этот поцелуй длится дольше. Мягкий, теплый, обещающий. В нем — вся нежность, которую Нил копил все это время. В нем — ответ на все вопросы, которые Эндрю боялся задать. Когда они отрываются друг от друга, Эндрю чувствует, как по щеке течет слеза. Он не помнит, когда плакал в последний раз. Не помнит, когда последний раз чувствовал так много. Так остро. Так по-настоящему. — Я не заслуживаю тебя, — шепчет он в темноту. — Не тебе решать, — отвечает Нил. Он целует мокрую щеку Эндрю, уголок его губ, закрытый глаз. — Спи. Я здесь. И Эндрю засыпает. Впервые за долгое время — спокойно. Без кошмаров. Без страха. Без той черной пустоты, которая жила в нем годами. Просто — в тепле, в объятиях, в безопасности. Нил не спит. Он смотрит на белую макушку, на расслабленное во сне лицо, на бинты, на которых сегодня вечером он собственноручно завязал маленький, аккуратный бантик. Джостен обнимает крепче, будто защищая от всего мира. — Я никуда не уйду, — шепчет он в темноту, в которой спит его счастье. — Никогда. И закрывает глаза.

***

За окном шумит весенний ветер. Где-то далеко лает собака, проезжает редкая машина. Обычная ночь в обычном городе. А в маленькой квартирке на пятом этаже старой панельной пятиэтажки спят двое. Рыжий парень, который умеет любить так, что это исцеляет. И блондин со шрамами на руках и в душе, который только учится принимать эту любовь. Они спят, обнявшись. Дышат в такт. Их сердца бьются в унисон. Они не знают, что будет завтра. Не знают, сколько еще срывов и слез впереди, сколько ночей без сна и дней, полных боли. Не знают, справятся ли со всеми проблемами, но точно уверены в том, что не оставят друг друга. Они будут вместе, всегда, в горе и в радости, по-настоящему. И этого достаточно.