"Объект 1917-R"

— Entschuldigung, Deutschland... Немец оторвался от отчета, раздраженно хмурясь. Его отдых в собственном доме снова прервали. — Что такое? В ЕС проблемы? Или.. Он элегантным жестом описал в воздухе круг, не желая произносить лишних слов. — На территории был... Найден субъект с символом 4.12. Слова прозвучали как выстрел. Германия резко вскочил с кресла, отчего оно с грохотом откатилось назад. «Символ 4.12». Кодовое обозначение, которое он ввел для внутреннего пользования, чтобы никогда больше не произносить то слово. Чтобы не видеть этот образ в кошмарах. «Не может быть. Я всё уничтожил. Всё, что создал отец. Я выжег это каленым железом из своей истории, из своей земли». Знакомая, тошнотворная волна подкатила к горлу. Холодный пот выступил на спине. — Где? Быстро! — Его голос сорвался на командный, резкий, из другого времени. Он уже бежал, не замечая ничего вокруг. Ему действительно не хватало таких проблем.

***

Комната для допросов была стерильно-холодной. И в центре этой белизны, прикованное к стулу, сидело... Нечто. Германия непроизвольно протер глаза, не веря им. — Was zum Teufel... — вырвалось у него шепотом. Но на этом сходство заканчивалось. Лицо было изрезано паутиной шрамов, будто его многократно собирали по кускам. На правом плече повязка со свастикой, на левом восходящее солнце Японской Империи. Его форма была чудовищным гибридом нацистского мундира и японского кителя, а на голове красовалась фуражка с полузакрытым козырьком и отвисшей шторкой, точь-в-точь как у японских солдат. Германию бросило в жар. Голос... он говорил на чистом, архаичном немецком, на том самом диалекте, на котором изъяснялся его отец. А это обращение... «Младший фюрер». Так, с подобострастием, смешанным со холодным причнитием...?, его называли в те времена, которых он так жаждал забыть. Вестия. От этого стало мерзко и жутко до дрожи. Существо уловило его напряжение. Оно медленно, почти на четвереньках, приблизилось и слегка, по-собачьи, обнюхало его пальто. Видимо, поняло, что перед ним не один из его «хозяев». Оно не пыталось говорить на русском, как это с вызовом делала его Россия, игнорируя все правила. Оно, казалось, разучилось. — Откуда ты? — спросил он, стараясь говорить твердо. Существо заговорило монотонно, как заученный доклад. —Я являюсь наполовину собственностью Великогерманского Рейха, наполовину. Великой Японской Империи. Объект совместного пользования. Годен для работ, обслуживания и иных нужд, определенных командованием. У Германии сжалось сердце. Оно было из другого измерения. Из кошмара, который не кончился. НедоРоссия замерла. В его пустых глазах на секунду мелькнуло нечто, похожее на проблеск работы сложного механизма. — Что такое «русский»? — с искренним, животным непониманием спросило оно. — Это новый проект Империи? Германия почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он сглотнул ком в горле. — Как тебя... называют? Существо выпрямилось на коленях, его голос снова стал безжизненным и отчетливым. — Никак, мой фюрер. Я — Объект 1917-R. — выдало существо без намека на акцент. После выхода из адского помещение его бросила в холод, немец почувствовал как кружится голова его стошнило в ближайшую урну под беспокойные возгласы его людей.

***

— он тебе тоже позвал? — и... тебя?.. Было странно. Они давно не собирались так вместе. Очень давно. Значит, что-то случилось. — Может, он... позвал нас попить эээ... чаю? — Ага, пиццей с ананасами ещё в закуску, — выдал с напряжением Япония, поправив очки. Германия вошёл в зал, вид у него был измученный. Обычно их всегда опрятный друг и тут такой видок. — Объект 4.12. В зале повисла тишина. Италия побледнел. Япония сразу выдал: — Так уничтожь. В чём проблема? — Он живой, — перебил его Германия. — И ощущение, что он из другого измерения... Он... В общем, вы должны увидеть это. Япония пытался переварить информацию. Живой? Сейчас? Они молчали, когда Германия направил их к тому, что они думали, было просто историческим ужасом. Япония замер, увидев символику своего покойного отца на существе. Он понял, почему его позвали. Италия обратил внимание на другой фактор. — Почему он похож на Российскую Федерацию...? — Это и есть он. Точнее, РСФСР. Точнее, РСФСР, который проиграл Вторую мировую, — сухо объяснил немец, стараясь держаться ровно. НедоРоссия, увидев того, кого, казалось, принял за второго хозяина, дёрнулся и заговорил на японском. Япония давно не слышал такого обращения к себе. Очень давно. Смесь подобострастия и механической отчётности, от которой у него самого похолодела спина. — Это... это... — только и мог выдать из себя японец, чувствуя, как колет сердце. — Кто-то, кроме нас, знает? — Нет. — Надо обратиться всё же к России. Это ведь... его тоже касается, — тихо выдал Италия, чувствуя, как существо обратило внимание наконец на него. Взгляд пустых глаз, сканирующий, изучающий, лишённый мысли, заставил итальянца поёжиться. — Россию? Ты издеваешься? — голос Германия дрогнул. — Ни одна страна СНГ не выдержит, если увидит ЭТО. Начнется скандал. Особенно от России. — Украина, — твёрдо выдал Япония, который медленно, с преодолением себя, подошёл к существу и принялся его молча исследовать. — Беларусь мы не можем позвать тот же эффект, что у России. А Украина... он может посодействовать. Может, оно как-то реагирует на славянские языки? И украинец для нас сейчас ближе всех. К тому же... — Япония покосился на Германию, — у него с Россией сейчас такие отношения, что он, возможно, взглянет на это... профессионально. Без лишних эмоций. Италия нервно усмехнулся: — Без эмоций? Ты предлагаешь показать ему брата в концлагерной робе с чужой свастикой на плече? Он же либо в истерику впадёт, либо убьёт нас всех на месте. — Выбор у нас небольшой, — отрезал Япония, поправляя очки. — Или мы пытаемся понять, что это и откуда, с риском для психики одного из нас, или оставляем это здесь и надеемся, что оно не размножается и не подаёт сигналы своим хозяевам. Лично я предпочитаю первый вариант. НедоРоссия тем временем замер, уставившись на Италию. Он склонил голову набок, и в этом жесте было что-то нечеловеческое, птичье. — Римская империя? — проскрежетал он, путая эпохи и названия с той же чудовищной уверенностью, с какой говорил на древнем диалекте. — Союзник. Объект 1917-R приветствует союзника Оси. Италия дёрнулся как от пощёчины. — Боже... Он ещё и не знает, что Италия капитулировала. Что Муссолини свергли. Что мы были на другой стороне! — Он не знает, что Третьего Рейха больше нет, — глухо добавил Германия. — Он думает, что всё ещё идёт война. И что мы... победители... Япония отошёл от существа и повернулся к коллегам. Лицо его было бледным, но в глазах горела решимость. — Я звоню Украине. Пусть приезжает. И... готовьтесь к самому худшему. Если это существо результат эксперимента по скрещиванию идеологий, который удался в другом мире, нам нужно знать, с чем мы имеем дело. Возможно, это только первый. Возможно, за ним придут другие. Он достал телефон, игнорируя отчаянный жест Германии. — Здравствуй, Украина. Это Япония. Срочное дело. Прилететь можешь? Да, очень срочно. И... захвати с собой кого-нибудь, кто знает старые обряды. Или старые проклятия. На всякий случай.

***

Украина уже летел на самолёте, который вызвал для него Германия. Ему вообще было не до проблем с Европой. У него, мать его, война и сосед-психопат, который только и ждёт повода. Обычно звонил либо Германия, либо Франция по делу, без лишних сантиментов. А тут Япония. С которым он в жизни особо не говорил. По звуку из трубки он понял, что рядом с ним ещё Германия стоит и что-то ворчит. Гул генераторов, привычный шум украинец даже не удивился, принял за помехи. Он пробовал перезвонить абонент недоступен. Зелёный шрам на щеке загудел, хотя техники РФ рядом не было. Щека адски горела. Психиатр говорил: шрам будет реагировать на любой стресс. Вегетатика, мать её. Значит, будет пиздец. Мысли лихорадочно перебирали варианты. Ракета РФ перелетела Украину и попала в ближайшие страны ЕС? Да ну, нет. Системы ПВО не дремлют. Они там Гитлера, что ли, воскресили? Украина тогда ещё не знал, что почти угадал.

***

В аэропорту его встретили люди в чёрном. Никто ничего особо не говорил, максимум сухо поприветствовали. Безликие, быстрые, как тени. Посадили в машину с тонированными стёклами. — Danke, — сказал безэмоционально украинец, когда ему открыли дверь. Он нормально переодеться не успел. Часть военной формы так и осталась на нём: кевлар под курткой, берцы, на поясе кобура уже рефлекс, даже в чужой стране не снимать. Его честно тошнило от этого вида, от постоянного напряжения, от запаха стали и пота. Но снимать —значило стать уязвимым. А расслабляться он разучился года три назад. В машине завибрировал телефон. Россия. «Жив?» Коротко, сухо, как удар. Россия спрашивал жив ли Украина последние два года. Но всегда было ощущение, что пишет автоответчик. Без интонации, без смысла. Просто отметка: "контрольный выстрел" в виде сообщения. «Да», — так же сухо ответил блондин. Писать что-то ещё было бесполезно. Ни поток ругательств, ни вопросы, ни шутки в духе "думаешь, не попал ракетой?" не пробивали эту стену. Россия всё равно воспринимал только это сухое «да, живой», так что Украина решил не тратить силы. Он поправил светлые волосы в зеркале, заметил тени под глазами, осунувшиеся скулы. Красавец. Как техника задерживать и не доставлять в срок пожалуйста, он эксперт. А как вытащить его по "срочному делу" сразу личный самолёт. Ирония.

***

В здании, куда его привезли, пахло стерильностью и чужим страхом. Первым делом блондин понял: тут сразу трое. И это самая знаменитая тройка в истории. Нехуёво. Выглядели они хреново. Нервно. Германия как будто не спал неделю, Япония бледный, с застывшим лицом, Италия постоянно теребил ворот рубашки. Они провели его к допросной. К железной двери с электронным замком. — Может, объясните? — голос украинца звучал устало, но твёрдо. — Я тут в шарады играть не могу. У меня максимум два часа. У меня, блядь, территории горят, фронт, люди гибнут. Говорите быстро. — Это касается твоего брата, — перебил немец. Украина моргнул. Всё-таки ракета? ПВО пропустило? А зачем тогда в допросную вели? Там по идее должен сидеть живой человек, которого можно допросить... Дверь открылась. Он замер, когда увидел существо. — Что это за хрень?! — голос сорвался на крик, смесь украинского и русского мата. — Вы че, совсем ахуели? — он ругался, не понимая, что за косплеер сидит перед ним в рваной форме, с символом, от которого у самого нормального человека кровь стынет. Белые волосы, разбросанные по плечам, спутанные, грязные. Украину передёрнуло этот цвет уже триггерил его на уровне инстинктов. Но лицо... Лицо было до боли знакомым. Искажённое шрамами, измождённое, но знакомое. Тот самый разрез глаз, тот самый изгиб бровей. Только пустота внутри. Существо по-другому Украина не знал, как это цензурно назвать (а нахуй цензуру? ХРЕНЬ ЕБУЧАЯ) повернулось к нему. Медленно, как хищник, оценивающий добычу. Взгляд скользнул по фигуре, по форме, по лицу. Оно дёрнуло носом, принюхиваясь, как собака, уловившая чужака. И на немецком, чистом, архаичном, выдало: — Totes Land. Untermensch. Keine Existenzberechtigung. (Мёртвая земля. Недочеловек. Не имеет права на существование.) Блядь. Украина взорвался. — СЛЫШЬ, ТЫ, НАЦИСТСКАЯ ПОЕБЕНЬ! ТЫ КОГО МЁРТВЫМ НАЗВАЛ?! — заорал он, рванув вперёд, забыв обо всём. — ТЫ, МРАЗЬ, У МЕНЯ ЛЮДИ ГИБНУТ ЗА КАЖДЫЙ МЕТР ЗЕМЛИ, А Я ДЛЯ ТЕБЯ МЁРТВАЯ ЗЕМЛЯ?! От крика существо напряглось ещё сильнее. Оно выгнуло бровь тот самый жест, насмешливый, высокомерный, которым Россия всегда встречала его претензии. Украине показалось, что земля уходит из-под ног. Не успел он закончить мысль, как существо рвануло вперёд. Цепи натянулись со стальным скрежетом, едва не вырвав крепления из стены. Оно скалилось, тянуло руки к украинцу, что-то шипело на смеси немецкого и японского. — NEIN! DU KANNST NICHT SITZEN! (НЕТ, НЕЛЬЗЯ!) — заорал Германия, бросаясь между ними, вставая живым щитом. Япония рванул цепи, навалился всем телом, удерживая бьющееся в истерике существо. — ЧТО ЭТО ЗА ХРЕНЬ?! — украинец отшатнулся, упёрся спиной в стену, рука инстинктивно легла на кобуру. — Это Россия, — выдохнул Япония, не оборачиваясь, вцепившись в ошейник. — КАКАЯ, НАХУЙ, РОССИЯ?! БЛЯДЬ, ТЫ ИЗДЕВАЕШЬСЯ?! — голос сорвался. — Оно нацистская форма носит! Оно на меня, как на врага народа, смотрит! — ГОВОРИ НА НЕМЕЦКОМ! ОНО АГРЕССИВНО РЕАГИРУЕТ НА ДРУГИЕ ЯЗЫКИ! — рявкнул Германия, кое-как успокаивая существо, гладя его по голове, как дикого зверя. — Ruhig, mein Objekt. Ruhig. Das ist nur ein Verhör. Kein Feind. (Тихо, мой объект. Тихо. Это просто допрос. Не враг.) Существо затихло, но глаз не сводило с украинца. Взгляд был голодный, злой, нечеловеческий. Украина чуть не упал. Ноги подкосились. Италия молча подставил стул, и блондин рухнул на него, пытаясь отдышаться. — Откуда оно... — тихо, переходя на немецкий, выдал украинец. В горле пересохло, руки дрожали. У него всё ещё было ощущение, что это очередной кошмар. Что он спит в окопе под обстрелом и сейчас проснётся. Да это просто кошмар. Или он накаркал, когда орал, что Россия — нацист. Но чтобы Россия надела... Чтобы он... Италия, видя его состояние, быстро, вполголоса объяснил: другое измерение. Мир, где СССР проиграл Вторую мировую. Где Японская империя открыла второй фронт, и они сожрали Союз живьём. Где Россия стала... этим. — Я ебнулся, да? — украинец закрыл лицо руками, вдавливая ладони в глазницы. — И щас где-то в психушке, и меня держат санитары? — голос звучал глухо, отчаянно. Ему было физически плохо. Тошнило. Дикое, инстинктивное отвращение поднималось изнутри. Его брат, та часть его самого, с которой он ругался, дрался, мирился, которую ненавидел и... нет, не любил, но... ведёт себя как собака. Сидит в ошейнике. Смотрит, как на мясо. — Если да, то мы все вместе с тобой, — устало прокомментировал Германия, который наконец отошёл от существа. Япония всё ещё держал цепи, на всякий случай. — Нахуя вы форму не сняли и не сожгли?! — украинец поднял голову, в глазах смесь ужаса и злости. — Ошейник не даёт снять любой обозначительный знак. И бьёт током, если пытаешься, — Япония кивнул на тонкий металлический обруч на шее существа. — Мы пробовали. Оно чуть не захлебнулось собственной рвотой от разряда. — Вы не могли позвать кого-то... сапёра, техника, чёрт возьми? — украинец не унимался, ища выход, потому что сидеть и смотреть на это было невыносимо. — Риск слишком велик. Мы не знаем механизма. Оно может умереть. А нам нужно понять, откуда оно и как вернуть, — отрезал Япония. — Как Россия мог проиграть? — украинец снова посмотрел на существо, которое теперь сидело неподвижно, уставившись в стену. — Он же... он не мог сам сдаться или оказаться предателем. Он, блядь, всегда первым лезет в драку, даже когда не надо. Он упёртый, как баран. Он бы... — голос сорвался. — Учитывая, что он в двух формах, — тихо сказал Италия. — Японская империя в его мире помогала немцам сполна. И открыла второй фронт. Дальний Восток, Сибирь... Союз оказался зажат с двух сторон. — Думаешь, они взяли его живьём? — украинец похолодел. — Хочешь спросить у существа, которое нихуя не помнит? — горько усмехнулся Германия. — Он не помнит ни своей семьи, ни дома. На слове «брат» теряется, начинает шипеть. Не знает, кто такие русские. Не знает Москвы. Уверяет, что его столица Берлин и Токио. Мы для него или хозяева, или враги. Украина молчал. Смотрел на это существо с белыми волосами, в форме, которую его настоящий брат ненавидел бы всем своим существом. Смотрел и чувствовал, как внутри закипает что-то страшное. Не жалость. Не гнев. Какая-то чёрная, ледяная ярость на тот мир, который посмел так сломать его брата. Существо, словно почувствовав его взгляд, медленно повернуло голову. На секунду в пустых глазах мелькнуло что-то... нечеловеческое. Или наоборот слишком человеческое. Потерянное. Усталое. Существо послушно отвернулось. А украинец закрыл глаза и выдохнул. Если это и был сон, то самый страшный в его жизни. Если явь то как с этим жить дальше, он не представлял.

***

Украина сидел на корточках над картой, разложенной на полу, и пытался осмыслить нарисованный кошмар. Существо чертило методично, с тем же механическим усердием, с каким, наверное, выполняло любую работу. Бывшие границы СССР, выжженная Беларусь он даже не закрасил её, просто перечеркнул чёрным крестом и написал: «Experimentierfeld. Kein Leben» (Экспериментальное поле. Никакой жизни). Чёрные пятна экспериментов заходили и на украинские земли северные области, Полесье, часть центра. Отмечал их тем же крестом, с тем же холодным равнодушием. Живого там ничего не осталось. Казахстан существо разлиновало на аккуратные сектора, подписанные «Militärbasis 1» до «Militärbasis 12». Для немцев или японцев не уточняло. На вопросы «Кому это принадлежало раньше?» существо отвечало одинаково: «Dem Reich oder dem Kaiserreich.» (Рейху или Империи.) Германия задумался. Значит, они все умерли постепенно. И Россия единственный, кто остался... в живых? Хотя жизнью это не назовёшь. Существо использовали для экспериментов в основном, как ресурс. Иногда для развлечения. И самое главное как трофей. Особенно показушно на парадах. — Какие ещё парады? — переспросил Украина, когда ему перевели. — Он говорит, что 10 мая у них День Победы. «Tag der Vorherrschaft» День господства, что-то в этом роде, —пояснил Япония, поправляя очки. — Блядь. То есть наш 9 Мая... у них там... — Украина сглотнул. — И его как куклу наряжают? В эту форму? — Верно. Вывозят на параде, как живое напоминание о побеждённом враге. Украина снова почувствовал тошноту. Подкатило к горлу, пришлось глубоко вдохнуть. Он представил себе эту картину: брат в дурацкой сраной форме, со свастикой и восходящим солнцем, стоит как манекен на трибуне, а мимо маршируют чужие солдаты. Или сидит в клетке. Или прикован цепью к танку. Фантазия дорисовывала детали, от которых хотелось выть. — Давайте лучше не спрашивать его о таких деталях, — выдавил он. Через три часа, когда карта мира НедоРоссии была закончена, Украина сел прямо на пол, осматривая весь этот пиздец. Европа – серая, поделенная на зоны оккупации. Азия – японские сектора, с какими-то иероглифами. Африка – вообще не тронута, просто обведена и подписана «Rohstoffreserve» (сырьевой резерв). Америка — «Feindliches Territorium. Nicht erobert» (Вражеская территория. Не завоёвано). Значит, война ещё шла? Или они просто не успели? Тишину нарушил звук урчание, громкое, жалобное. Живот существа. Тот даже не пошевелился, сидел всё так же неподвижно, уставившись в стену. Украина повернул голову к тройке. — Вы его кормили? — на автомате выдал он. Голос звучал ровно, но внутри уже закипало. Германия и Япония переглянулись. Италия пожал плечами. — Кажется... нет, — признал немец. — Мы были заняты допросом и... — ВЫ СЕРЬЁЗНО, БЛЯДЬ? — Украина вскочил, забыв об усталости. — Оно тут сидит хрен знает сколько, голодное, в цепях, а вы даже не подумали? Вы что, звери? — Оно не жаловалось, — тихо сказал Япония. — Оно вообще ничего не просило. — А должно? Оно, блядь, думает, что оно вещь! Что ему нельзя просить! — Украина уже орал, размахивая руками. — Где тут у вас кухня? Что жрать дадите? Италия быстро вышел, через минуту вернулся с подносом: хлеб, сыр, колбаса, яблоко, стакан воды. Немного, но хоть что-то. Поставили перед существом. То посмотрело на еду, потом на Германию. Ждало. — Ешь, — обречённо выдохнул немец. — Ему всё приказывать надо. Существо взяло хлеб. Медленно, аккуратно. Откусило, прожевало, проглотило. Без эмоций, без жадности просто выполняло приказ. Даже когда было видно, что оно очень голодно руки чуть дрожали, взгляд задерживался на еде дольше, чем надо но не спешило, не хватало. Ждало следующего приказа. — Господи... — Украина отвернулся, не в силах смотреть. Сцепил зубы так, что скулы свело. Он отошёл в угол, достал сигарету, закурил, хотя в помещении это было запрещено. Никто не сделал замечания. Япония и Италия молча наблюдали за процессом поглощения пищи. Германия стоял, прислонившись к стене, и тёр переносицу. Когда существо доело (по приказу «можно встать»), оно так и осталось сидеть на коленях, глядя перед собой. Украина докурил, подошёл, присел на корточки напротив, разглядывая это лицо. Белые патлы, детские черты, заострённые голодом, шрамы на скулах. Низкорослый, худой, как подросток, которого не кормили годами. А ведь Россия его брат был высоким, крепким, с наглой рожей. Здесь же выхолощенный, сломанный экземпляр. — Может, как-то назовём его? — тихо предложил Украина, переходя на немецкий, чтобы существо не понимало. — А то «тварь», «оно» как-то не особо... Он на вид ребёнок. Низкий такой, с детским лицом. — Не развивался, — отозвался Япония. — Питание, условия, эксперименты — никак. Но имя... хорошо. Для психики будет полезно обозначить его чем-то человеческим. — Но лучше не человеческим, — добавил Италия. — Никто так государство не называет. Это вызовет лишнюю путаницу в его голове. Оно должно понимать, что это обращение к нему, а не к какой-то нормальной России. — Давайте по номеру? — предложил Германия устало. — 1917-R. Сокращённо — R. — Слишком холодно. Он же не робот, — возразил Украина. — Хотя... — он задумался. — Может, что-то нейтральное? Цвет? Камень? Растение? — В японском есть слово «цуки» — луна, — сказал Япония. — Но это слишком поэтично. — Айн, — вдруг произнёс Италия. — По-немецки — один. Или единственный. Он же один такой. И коротко, и не человеческое имя, и государство так не называют. Германия кивнул: — Звучит. Объект Айн. Для нас Айн. Для него тоже команда, если привыкнет. — Айн, — повторил Украина, глядя на существо. То не шелохнулось, даже глаз не подняло. — Эй, Айн. Существо медленно подняло голову. Взгляд пустой, но направленный точно на говорившего. Услышало? Или просто реагирует на звук? — Не отзывается, — вздохнул Италия. — Но хоть посмотрело. — Приучить можно, — Япония поправил очки. — Будем использовать это имя в приказах. Со временем начнёт ассоциировать. Украина поднялся, отошёл к столу, где лежала карта. Ещё раз посмотрел на выжженные территории. На сектора Казахстана. На мёртвую Беларусь. — Слушайте, — сказал он, не оборачиваясь. — А если этот мир не просто альтернативная ветка? Если он существует параллельно и может влиять на наш? Или если это предупреждение? — он повернулся к тройке. — Мы должны понять, как оно сюда попало. И главное... можно ли его вернуть. Потому что если такие твари начнут выползать оттуда пачками... Германия побледнел ещё сильнее. Япония сжал кулаки. Италия перекрестился. — Ты прав, — глухо сказал немец. — Нужно выяснить механизм перехода. И... — он посмотрел на существо, которое так и сидело на коленях, ожидая новых приказов. — И решить, что делать с ним. Усыпить? Оставить? Изучать? — Пока оставим, — твёрдо сказал Украина. — Но я хочу, чтобы здесь были мои люди. Пара психологов, пара врачей. И спец по допросам, который работал с военнопленными. Если оно начнёт говорить о том мире мы должны знать всё. Япония кивнул: — Я свяжусь с разведкой. Анонимно, через третьи руки. И подключу своих аналитиков. — А я... — Италия замялся. — Я, наверное, схожу за вином. Мне надо выпить. — Всем надо, — Германия махнул рукой. — Иди. Только быстро. Италия вышел. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только тихим дыханием существа. Украина подошёл к Айну, присел рядом, заглянул в глаза. — Слышь, ты, — сказал он по-русски тихо. — Держись. Мы что-нибудь придумаем. Существо не поняло слов, но, кажется, уловило интонацию. Оно чуть склонило голову, как собака, которая пытается понять, что от неё хотят. И замерло. — Блядство, — выдохнул Украина и отошёл к окну. За стеклом был серый европейский вечер, спокойный, мирный, такой далёкий от его реальности. А где-то там, за горизонтом, возможно, существовал мир, где его брата наряжали в нацистскую форму и водили на парадах. Где Беларусь была мёртвой землёй, а Украина частично выжженным пятном. И этот мир только что постучался к ним в дверь.

***

Украина сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и докуривал уже хрен знает какую по счёту сигарету. Пепел стряхивал прямо на бетон здесь всё равно было не до уборки. В углу комнаты, свернувшись калачиком, спал Айн. Спал чутко, по-звериному: стоило кому-то из присутствующих сделать шаг в его сторону, веки приоткрывались, фиксировали источник движения и снова закрывались. Видимо, привык к постоянному вмешательству, к тому, что покой это лишь короткая пауза между приказами. В комнате кроме Украины оставались Германия и Япония. Италия ушёл за вином и как-то задержался может, просто не хотел возвращаться в эту атмосферу. Япония сидел за столом, листая какие-то бумаги распечатки допросов, заметки. Германия стоял у окна, глядя в темноту за стеклом. — ООН... — нарушил тишину Украина, выпуская дым. — Рано или поздно должны доложить. Ты же понимаешь. Германия не обернулся. — Я думал об этом. — И как ООН отреагирует? Соберут экстренное заседание, пригласят экспертов по параллельным мирам? — Украина усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Представляю заголовки: «В Европе обнаружен живой артефакт Второй мировой из альтернативной реальности. Россия требует объяснений». — Россия не требует. Россия пока не знает, — тихо сказал Япония, не поднимая глаз от бумаг. — Узнает. Обязательно узнает. Такое не утаишь. — Украина затушил окурок об пол, бросил в пустую пачку. — Вопрос времени. Германия наконец повернулся. Лицо его в полумраке казалось высеченным из камня усталым, жёстким, с тенью давнего страха. — Лучше, чем если информация случайно всплывёт. Если мы сами доложим, у нас будет контроль над повесткой. Скажем, что обнаружили аномалию, изучаем, нужна международная помощь. — Помощь? — Украина хмыкнул. — Кто нам поможет? Китай сразу спросит, не угроза ли это их суверенитету. Америка предложит отправить своих учёных и военных. Франция начнёт ныть про права человека. Британия будет молчать и строить козни. — А Россия, — добавил Япония, — потребует выдать ей «её собственность». И будет права по букве закона. Формально это Россия. Её альтернативная версия, но Россия. Украина дёрнулся, как от удара. — Ты серьёзно? Отдать его Москве? Чтобы они его в институт закрыли или, наоборот, использовали как оружие? Ну нахер. — Я не говорю «отдать». Я говорю Россия предъявит права. И многие в ООН её поддержат, потому что не захотят ссориться. — Япония отложил бумаги и посмотрел на спящего Айна. — Этот субъект ходячий дипломатический кризис. Германия подошёл ближе, остановился в двух метрах от Украина. — Мы можем потянуть время. Сказать, что идёт идентификация, что объект нестабилен, что нужны дополнительные исследования. Месяц, два... А там посмотрим. — А если за это время из того мира ещё кто-нибудь вылезет? — Украина понизил голос, хотя Айн спал. — Если это не единичный случай? Если там портал или ещё какая хрень? Тишина стала тяжёлой, как бетонная плита. — Тогда нам точно пиздец, — тихо сказал Япония. — Вторжение из альтернативной реальности, где нацисты выиграли войну, — это не беженцы из Сирии. Айн пошевелился во сне, что-то пробормотал на смеси немецкого и японского. Рука его дёрнулась, будто отгоняла муху, и снова замерла. Украина посмотрел на него, и что-то дрогнуло в лице. — Слышь, Германия. А если бы твоего брата так... — он не договорил, махнул рукой. — Ладно. Что с ним делать прямо сейчас? Не в смысле политики, а по-человечески? Германия нахмурился: — В смысле? — Ну, он же не может вечно в цепях сидеть. Ему надо нормально поесть, помыться, одежду сменить. Может, попробовать снять ошейник? Рискнём? — Я против, — немедленно отозвался Япония. — Если ошейник сдетонирует или ударит током, мы его потеряем. Надо сначала изучить механизм. Вызвать специалиста по взрывчатке, возможно, из Японии у наших инженеров есть опыт с подобными устройствами. — А если он неделю будет ждать? — Украина кивнул на Айна. — Он и так дистрофик. Ему бы откормить, отмыть, может, он хоть в себя придёт. — Риск побега, — сухо сказал Германия. — Если ошейник снимется, он может... Он сильный. Мы видели, как он рвался, когда ты закричал. — А если не снимется? Если он так и будет собакой на цепи? — Украина встал, подошёл к Айну, присел рядом. Тот мгновенно открыл глаза, уставился на него, но не дёрнулся. Просто смотрел. — Эй, Айн, — тихо сказал Украина по-немецки, насколько мог. — Мы не враги. Понял? Не враги. Существо моргнуло. Взгляд остался пустым, но, кажется, напряжение чуть спало. — Может, попробовать дать ему какую-то свободу? — не оборачиваясь, предложил Украина. — Пусть походит по комнате, освоится. Под присмотром. Германия и Япония переглянулись. Япония неохотно кивнул: — Можно попробовать. Но цепи оставить на нём, просто удлинить. И ни в коем случае не оставлять одного. Германия подошёл к стене, где крепились цепи, и ослабил фиксатор. Лязг металла заставил Айна вздрогнуть, но он остался сидеть на месте. — Вставай, — приказал Германия. — Можешь ходить. Не дальше трёх метров от стены. Айн медленно поднялся. Сделал шаг, другой. Дошёл до стены, потрогал её рукой, будто проверяя реальность. Потом повернулся и посмотрел на Украину. В глазах мелькнуло что-то... неуловимое. Любопытство? Недоверие? — Хороший мальчик, — сказал Украина по-русски, сам не зная зачем. — Сиди пока. Айн замер, услышав незнакомые звуки, но не среагировал агрессивно. Просто продолжал стоять, глядя на них. — Если он начнёт понимать русский... — начал Япония. — Не начнёт. Ему вбили только немецкий и японский. Остальные враги, — отрезал Германия. — Но со временем может выучить. У него мозги работают, просто сломаны. — Ладно, — Украина потянулся, хрустнув шеей. — Значит, план такой: тайно, через доверенных лиц, связываемся с ООН, но без деталей. Говорим, что обнаружили феномен, требующий международного изучения. Параллельно ищем спецов по ошейнику. И кормим его, чёрт возьми, нормально. — А если Россия узнает раньше? — спросил Япония. Украина усмехнулся: — А ты думаешь, он не узнает? У него везде глаза. Но если он придёт сюда сам, без приглашения... — Украина посмотрел на Германию. — Твоя территория. Ты имеешь право не пускать. Германия криво улыбнулся: — И отказать России во въезде? Это будет скандал. — А то у нас мало скандалов, — Украина махнул рукой. — Будем решать проблемы по мере поступления. В этот момент дверь открылась, и вошёл Италия с двумя бутылками вина и пакетом закусок. Увидев, что Айн стоит посреди комнаты без цепей, он замер на пороге. — О... Он теперь гуляет? — Да, — сказал Германия. — Реабилитация. Италия осторожно поставил вино на стол, покосился на существо. — А оно не кусается? — Пока нет, — ответил Украина. — Давай сюда бутылку. Нам всем не помешает. Айн медленно, шаг за шагом, исследует периметр своей свободы. Три метра цепи его вселенная. Но, кажется, даже это было для него чем-то новым. — За странные знакомства, — поднял тост Италия. — За то, чтобы это не стало началом конца, — добавил Япония. — За Айна, — тихо сказал Украина. — Пусть выживет. Германия промолчал, но поднял бокал вместе со всеми.