Неоперённый

      — Ты уже немолод, не так ли? — на ухо шепчет, распаляюще губами по тонкой шее проводит. — В каком возрасте балетные танцоры выходят на пенсию? Едва ли твоё тело выдержит ещё одно выступление в качестве солиста, — Пугод дышит быстрее, по спине мурашки расходятся. Руки Моддичата он чувствует везде, каждой клеточкой тела.       Пугод себя грязным ощущает. Его тело не создано для низменных утех — только для танцев. Лишь для того, на что он положил собственную жизнь.       Плевать на то, что само тело против него настроено.       Он ловит взгляд внимательных тёмных глаз. Мужчина кажется ему знакомым, но Пугод решительно не может понять, где видел его раньше.       Они почти блистательно оканчивают выступление. Пугод знает, что допустил небольшой, незаметный для невооружённого взора зрителя огрех, однако постановщик смотрит осуждающе. Его внутренне трясёт, только панику выдавать нельзя: ловит один из букетов, брошенный откуда-то с первого ряда, передавая своей партнёрше, внезапно встречается взглядами с мужчиной в строгом костюме, занявшим место ближе всего к сцене, по центру зала. Тот хмурится и прищуривает глаза, глядя то на букет, то на самого Пугода.       В гримёрке обнаруживает цветы — прекрасные каллы и лилии белых и розовых цветов. Деликатный аромат распространяется по комнате. Среди бутонов вложена записка: «Тот букет тоже предназначался Вам».       То были белоснежные, непорочные ирисы.       Он заводит разговор с одной из прекрасных дам, что, как ему успели нашептать, ещё недавно имела ключевые роли в лучшем театре за пределами столицы. Своего спутника она оставляет позади, запечатляя сдержанный поцелуй на щеке, улыбается Пугоду мягко, дружелюбно:       — Вы прекрасно показали себя сегодня, — тактично опускает упоминание досадной ошибки, Пугода берёт под руку, ведя за собой.       Она представилась Виверной. Война, чума и зависть. Необузданный падший ангел.       — Не мог не порадовать Ваш глаз. Для меня было честью лицезреть Вас в качестве гостьи, — учтиво отзывается, по пути кивком головы неоднократно приветствуя знакомых. Не замечает даже, куда они держат путь.       — Как давно Вы танцуете в качестве солиста? Кажется, я уже давно вижу Вас на сцене. Быть может, не первое десятилетие.       — Для меня воистину прискорбно осознавать, что, в таком случае, наша встреча произошла лишь сейчас, — поворачивает голову к собеседнице, приподнимая уголок губ. Врёт, не краснея: — Поскольку я тоже наслышан о Вас. Я танцую не так уж долго, как может показаться, — негромко усмехается, — пожалуй, ещё половину декады зрители будут видеть меня достаточно часто.       Чертыхается от резкой боли в ноге — от стопы до бедра. Виду пытается не подавать.       Она поддерживает шутку полуулыбкой, добавляя:       — Тогда, наверное, Вы знакомы с моим спутником, — Пугод поднимает глаза на того, к кому его привели. Хватка на предплечье куда-то внезапно исчезает.       — Чудесно выглядите, — шлейф стойкого одеколона, лёгкие нотки виски, немного табака. Пугод, забывая о даме, унёсшейся в толпу, напрочь, подходит чуть ближе, отвечая на комплимент со скромной улыбкой:       — Благодарю. Мы с Вами знакомы? — строгий чёрный костюм, несколько колец на любых пальцах, кроме безымянного, бабочка вместо галстука, небольшая щетина, широкие, пухлые губы, ровный нос и тёмно-карие глаза, взор которых до сих пор устремлён прямо на него.       Моддичат против стула, на который Пугода усадил, на колени опускается, широкие штанины задирая бесцеремонно. Они в пустой гримёрке снова одни, и отказать себе в подобном удовольствии мужчина не видит необходимым. Обувь с носками снимает с растёртых ног, на характерно выпирающую припухлость под большим пальцем смотрит. Затем — на Пугода. Невоодушевляюще. Массирует стопу с выверенной внимательностью, боль стараясь не причинить, вверх, к колену поднимается, почти до внутренней стороны бедра доходит, но резко останавливается, поднимаясь:       — Не удастся скрывать это так долго, как кажется.       Пугод с первых секунд чувствует, как рьяно собеседник желает забраться ему в душу.       Мужчина тихо, низко усмехается:       — Простите за бестактность, — приподнимает уголок губ почти дружественно, — я вовсе забыл, что не представился Вам. Моё имя — Моддичат. Очень приятно, — он протягивает руку, и Пугод даже не видит необходимым назвать собственное в ответ.       Пожатие выходит крепким, и к моменту, когда прикосновение их рук становится неловким, его притягивают ближе, не давая вырваться, говоря шёпотом:       — Не возражаете, если я украду вас на несколько минут на тот балкончик? — подмигивает. — Ничего такого, лишь хотел бы узнать Вас, как неповторимого солиста нашего театра, немного лучше, — отвечает на незаданный вопрос.       Пугод оглядывается по сторонам: Виверны нигде не видно, его товарищи по предприятию давно разошлись на небольшие компании, кто-то уже продолжал справлять досуг в другом месте. Он этого решительно не понимал:       — Не возражаю, господин Моддичат, — улыбка, выверенная годами работы, всё ещё играет на губах.       — Нет необходимости в титулах. Так Вы можете называть меня исключительно в постели.       Пугод предпочёл сделать вид, что ослышался. Подхватив с подноса проплывшего мимо официанта фужер с тихо пузырящимся шампанским, отправился вслед за быстрыми шагами пересекающим зал новым знакомым.       Моддичат, на первый взгляд, выглядел как мужчина, входящий в самый сладкий, как кто-то говорил, «сочный» возраст, — Пугод дал бы ему от тридцати до сорока лет, не более. Иных вариантов и предложить было нельзя.       Он прикрыл за собой дверцу балкона, бесшумно втягивая свежий воздух ночи, опустившейся на прилежащий к особняку, где проходило мероприятие, сад. Моддичат стоял, опершись руками на перила, пальцами одной из них держа бокал с плещущимся близко ко дну алкоголем:       — Надеюсь, моя дорогая подруга не смутила Вас столь резким появлением? — завёл он разговор, когда Пугод замер рядом. Периферически обвёл взглядом его фигуру.       — Нисколько. Ваша… подруга, — он был слегка ошеломлён: Виверна выглядела не иначе как супруга Моддичата, весьма неожиданно было представить её в ином амплуа, — премилейшая дама, — Пугод приподнимает уголок губ, встречаясь с собеседником глазами и замечая секундное колебание того, — если позволите.       — Не волнуйтесь, я не претендую на её внимание в том качестве, в каком Вы, быть может, успели предположить, — он усмехается низко, незаметно делает шаг в сторону Пугода, мимолётно касаясь его плечом. — Она понравилась Вам? — вопрос открытый, прямой, и это лишь одна из многих удивительных деталей.       Пугод решительно не понимает, почему этот вечер оказался столь отличным от прочих.

***

      У Виверны восхитительно тонкая талия, обтянутая воздушным, заставляющим её плыть по паркету, пастельно-розовым платьем в пол. Огненные волосы не выбиваются из нежного образа, аккуратно собранные в пучок. Пугод с наслаждением кружит даму над собой, повторяя движения других пар, не сбивается с ритма, прилагая все усилия, чтобы не ударить в грязь лицом перед партнёршей. Она улыбается ему осторожно, мягко, поддерживает ненавязчивый диалог о блюдах на сегодняшнем вечере, нарядах гостей и последних тенденциях в составе балетной труппы. Виверна с ним уже почти близка — временами они рассуждают на темы, что обычно поднимаются или с дорогими друзьями, или с совершенными незнакомцами.       Смена партнёров разрывает едва начавшую развиваться мысль. От начищенных лакированных туфель Пугод непонимающе поднимает глаза к лицу представшего перед ним человека: Моддичат подхватывает его сиюсекундно, без колебаний опуская руку на талию, предлагая другую в положении ладонью вверх. Сбитый с толку Пугод не находит решения лучше, чем положить на неё собственную:       — Редко можно встретить вальсирующих вместе приятелей или приятельниц на таких вечерах, — он быстро успокаивается и, стараясь никак не выказать недоумение, заводит беседу. Здороваться нужды нет: так уж вышло, что после сегодняшнего выступления Моддичат и Виверна по чистой случайности очень кстати имели возможность составить ему компанию по пути сюда.       Подругу он цепляет краем глаза в толпе: она смеётся, судя по всему, над шуткой блондинки в голубоватом пышном платье.       — Вы видите нас как приятелей, Пугод? — партнёр возвращает его внимание к себе, вынуждая на мгновение запнуться и приблизиться сильнее, чем следовало бы.       Дурманящий одеколон. Стойкий, окутывающий запах бриза. Пугод прикрывает глаза, вдыхая.       — Моё мнение не коррелирует с Вашим, господин Моддичат? — с интересом Пугод глядит ему в глаза, постепенно принимая правила игры, в которую его так настойчиво заманивают.       — Не уверен, что об этом есть нужда спорить, — он поднимает Пугода в воздух с лёгкостью, так же просто опуская и продолжая вальсировать как ни в чём не бывало. — Все всё и так понимают, верно?       У того же от вида напряжённых мышц в купе с чрезмерно спокойным лицом дух захватывает.

***

      — Вы ведь прекрасно способны чувствовать своё тело и управлять им в любых условиях, не так ли? — шёпот Моддичата проникает под кожу, впиваясь мелкими иголочками. Пугод лёгкую тревожность, тщательно игнорируемую, ощущает. — Не желаете это проверить? Лучше момента, чем сейчас, не придумаешь.       Сообщение от Виверны о том, не освободился ли он ещё, останется неотвеченным. Пугод обязательно извинится перед ней, если его сердце не остановится в эту ночь.       В гримёрной пустота и звенящая тишина: Моддичат знал, что Пугод будет собираться дольше всех. Пугод был уверен, что неспешность заставит Моддичата найти дорогу сюда.       Его откровенно соблазняют: стоя перед зеркалом, Пугод видит, как одна из рук Моддичата под рубашку забирается. Чувствует тёплые сухие пальцы на торсе. Внутренности сжимаются: неприемлемо, непотребно. Тело Пугода не для того из тончайшей вуали фатина и атласа соткано.       Он себя обвинит в слабости и желании проверить чужие намерения ещё не раз, корить будет строго и вполне справедливо.       Наклёвывающиеся чувства загнанной канарейкой в тонких оковах бьются.       — Что думаете, Пугод? — чистый шёлк, нежная, холодящая кожу ткань — фиолетовая лента опускается ему на глаза, пока чужие губы касаются шеи впервые. Пугод сжимает столешницу пальцами лихорадочно, поджимает собственные: какое решение ему стоит принять?       Распутье и распутность. Не хочется терять роли, места в горячо любимом театре, которому он отдал и разум, и душу, и тело. Пугод чувствует, что и ему, и самому себе изменяет, иррационально от объятий не отстраняясь, поцелуи принимая, как должные.       Моддичат ведь не просто человек с дороги — таким никто и близко к танцорам подобраться не позволит. Вовсе не далёкий товарищ руководителя театра, которого тот с широко распахнутыми руками всё время встречает.       Пугод знает, где встречал мужчину раньше. На смотрах на роль премьера было людей куда больше, чем предполагалось. Он помнит загадочный шепоток, заставивший лицо директора просиять после его выступления.       И даже если бы он не искал покровителя намеренно, тот рано или поздно пришёл к нему сам.       По шее проводят толстоватые, грубоватые пальцы, обращаясь тем не менее со всей обходительностью. Пугод не видит того, что Моддичат делает, но каждое прикосновение особенно остро чувствует: поцелуй на загривке, лёгкий укус на плече, оглаживание руки, трение о бедро. Он не заходит предельно далеко, но оставляет необычное послевкусие.       Пугод, стянув нетуго завязанную ленту, смотрит на себя зеркало с безошибочным предположением: продолжение банкета ждать себя не заставит.       И именно ему предоставлена честь стать главным блюдом.

***

      — Я ведь, на самом деле, ещё достаточно молода даже для примы, — Виверне двадцать шесть, но с её данными она способна была протанцевать ещё с десяток лет, радуя невянущей красотой зрителя.       — Так почему ты… завершила свою карьеру? — Пугод покачивает ногами, глядя вниз, на оживлённую улицу с множащимися макушками прохожих и крышами проносящихся мимо автомобилей. Здесь, наверху, шум города их почти не беспокоит.       Виверна поворачивается на него, склоняя голову:       — Нужно было давать дорогу молодёжи. К тому же… мой муж не оценил того, сколько времени я провожу в театре, — с ноткой грусти добавила она на грани слышимости.       Блондинка берёт Виверну под руку, уводя с паркета куда-то вглубь особняка. Пугод провожает их взглядом, так и решившись после задать вертящийся на языке вопрос.       — Я знаю, что тебя смущает. Мы с ней никогда не смогли бы быть вместе, — Виверна сводит брови к носу, устало выдыхает, отворачиваясь. — Хотя я чувствовала, что предаю её, выходя замуж. Так же, как предала театр, впервые найдя покой в её руках, — поднимает глаза к небу, не иначе как вопрошая, правильно ли поступила. — Как предавала его много раз до этого. Ты чувствуешь, что предаёшь его, Пугод?       Он смотрит на неё, лишь сейчас обращая внимание, насколько схожи оттенки их глаз.       — Раньше я не была рыжей. Лишь недавно, не больше года назад, перекрасилась из родного светло-каштанового.       Пугод крупная дрожь до внутренностей пробирает.       — Всё хорошо? Ты такой молчаливый сегодня, — снова её умильная улыбка, во взгляде — холодный анализ. Виверне и не требовался ответ ни на один из её вопросов.

***

      — Каждый из нас для него — лишь игрушка. Очередной трофей, неогранённый алмаз, из которого он полирует подходящий бриллиант. Украшение. Я понравилась его товарищу, оттого он решил не ломать мне жизнь.       — А я?       — Ты и сам знаешь ответ, Пугод, — Виверна кивает на изумрудный браслет. — Ты его фаворит.       Моддичат руку кладёт на его шею, Пугод прикрывает глаза, забывая, как видеть, забывая, как дышать. Всё, что он чувствует сейчас, — чужие пальцы, расстёгивающие его ширинку, проникающие под резинку белья, проводящие по нежной, нетронутой коже:       — Не зажимайся, — шёпот на ухо приказной, щетина жёсткая, неподчинение видится невозможным. Пугод мелко бегающие мурашки по всему телу ощущает, когда его брюки вниз, до щиколоток, тянут вместе с боксерами, когда он сам через них переступает, делая последний шаг к стене, вжимаемый в неё с силой. Моддичат знает наверняка — он не сбежит — но отчего-то держит предельно близко. Пугод задыхается, когда мелкие волоски чужой груди лопатки колоть начинают. Моддичат дышит рвано, слышно на любом расстоянии, пока леденящую смазку Пугоду на кожу льёт, нетерпеливо пальцем в анус проникая.       — Ногу выше, — строго произносит преподаватель, проходя мимо. Пугод жмурится, когда ту насильно поднимают, мышцы растягивая. После тренировки остаётся в балетном зале, в зеркало на себя глядит, нравоучения родителей припоминает.       Каждое слово в пустоте помещения эхом отдаётся, с грохотом в голову ввинчиваясь. И о том, что занятие это вовсе не мужское, и о том, что после балетной школы он танцевать пойдёт на шесте в задрипанный клуб где-то на окраине родного города. И о том, что мечта его и гроша не стоит.       Шипение, тихий вскрик, вскинутая голова. Пугод за стену хватается, пока в него второй палец вводят, начиная активнее растягивать.       Завтра финальный прогон, а он едва ли сможет сидеть.       Пугод и не уверен, что сумеет встать наутро:       — Предпочтёшь здесь, у стены, или в кровати? — Моддичат носом по его шее проводит, кожу на плече прикусывая, добавляя третий палец уже почти незаметно. Пугод в его руках изгибается, голову отворачивает, смотря в стену, взглядом невольно цепляя статуэтку балерины на серванте.       Виверна. Лишённый крыльев ангел. Пугод не помнит, что она ответила на игривое «Больно ли было падать с небес?». Теперь это и не нужно.       Его за волосы на себя тянут, лицом поворачивают, требовательно, с неприкрытой жестокостью в губы целуя, терзая, кусая. Растекающийся по пищеводу яд.       Не простое желание. Не удовлетворение потребности. Обладание. Собственному возбуждению Моддичат никакого внимания не уделяет.       Он кончиками пальцев в простату раз за разом попадает, член Пугода свободной рукой накрывает, тело его давлением собственного в нужной позе фиксируя:       — Умница, — в ответ на очередной вздох. — Хороший мальчик, — как похвала за скорый оргазм почти только от внутренней стимуляции. Пугод, перед стеной на колени опускаясь безвольно, не поворачивается, дыхание восстанавливая.       — Ты не из стекла вылит, — Виверна оценивающий взгляд бросает. — Я раскололась уже после первой встречи. Ты выглядишь так, словно дотанцуешь сезон.

***

      Он натягивает улыбку, одаривая ей весь зал, поклоняется, глаза поднимает к верхнему ряду партера, ведёт взглядом до нижнего, старательно балконы пропуская. Знает, кого именно там увидит.       Моддичат оставил ему шанс, дал лёгкое излечение и недовёл дело до конца. На заключительной репетиции Пугод показал высший пилотаж, не допустив ни единой ошибки.       Как и сейчас, собирая все овации в зале, ловя букет от лучезарной Виверны, сидящей рядом с неназванной блондинкой.       Волшебство момента растворяется, когда Пугод на выходе из театра поджидающую его своеобразную компанию встречает: Виверна, короткими, едва уловимыми объятиями с Кавеори, как её зовёт, прощаясь, обменивающаяся под внимательным взглядом, предположительно, её мужа. И Моддичат, руки на груди скрестивший, незаинтересованно за разворачивающейся перед ним драмой наблюдающий.       Виверна подходит к Пугоду, печально глядя:       — Ты был прекрасен на сегодняшней постановке, — проводит пальцами по предплечью, останавливаясь на запястье. — Закрытие сезона прошло более чем успешно, не правда ли?       Он улыбается ей, хорошую мину держит при плохой игре. Завершающей для него. Резь в ногах до исступления доводит — обезболивающие больше не действуют. Тело парализует вовсе не от ледяного осеннего ветра, до костей пронизывающего, а от томного взора темнеющих глаз, куда-то в область сердца направленного. Он превысил возможности.       Пугоду не страшно даже. Такое будущее ему заказано было.       — Ты уезжаешь? — вопрос больше риторический, ответ на него на поверхности лежит, но Пугод расставаться подольше не хочет, не может её отпустить.       Влажные от блеска губы касаются щеки, оттуда мажут вбок, поцелуй уже на его оставляя. Пугод выдыхает рвано, руки на её талию кладёт, отвечать пытается, да возможности не имеет: Виверна быстро отрывается, наблюдая за тем, как он губы вытирает. Хмыкает невесело:       — Всё-таки дело не в моём муже. И не во мне, — на каблуках развернувшись, шустро и без объяснений его покидает.       — Он не позволит мне остаться. По крайней мере, до тех пор, пока Каве здесь, — с щемящей лаской родное имя произносит, глаза опуская. Затем, приблизившись для того, чтобы его в щёку поцеловать, шепчет на ухо: — И мне самой того не хочется. Желаю запомнить тебя таким, Пугод. Ты слишком красив, чтобы умирать.       След от помады на коже оставляет и отстраняется, мужа под руку беря. Не оборачиваясь, медленно уходит. Пугод тоску в провожающих её глазах Кавеори различает.       — Полагаю, нам тоже пора, — Моддичат приближается смело, едва ли в полуметре останавливаясь, не спрашивает вовсе — констатирует факт.       Пугода он раздевать начинает ещё в такси, с недюжинным профессионализмом игнорируя выражение лица бросающего на них взгляды водителя.       То будет его конечный танец. Смертельный. Моддичат разрешил ему с честью сцену покинуть.       Канарейка, за закрывающейся дверцей клетки смирно наблюдающая, голос пропавший больше не подаёт.       Пугода потряхивает, пока они на лифте вверх, на последний этаж едут. Не в привычном особняке Моддичата. В его посещаемой лишь по особым случаям квартире.       Его к стенке припирают, рубашку безжалостно рвут, отчего пуговицы по полу разлетаются, с характерным звуком ударяясь. Пугод на всё словно в замедленной съёмке смотрит.       — Ты располнел, — Моддичат в зеркало его полуобнажённое тело осматривает, будто каждый изъян видит. Пугод набрал пару или тройку килограммов за прошедшую неделю — у каждого свой способ забыться.       Он молчит, отворачиваясь, уходя к окну. От пристальности не скрыться нигде.       Пугод растянут, уже подготовлен, лишние десять или, быть может, немногим больше, минут в душе провёл.       Пугод сам хотел. Исход предрешён.       — Ты дал мне завершить сезон, — произносит, голову поднимая и давая доступ к шее, следами алеющими покрываемой.       — Разумеется, ты первый, кто к этому так стремился, — Моддичат его к стене прижимает, — едва ли ты начнёшь следующий.       Врачи ему приговор подписывают. Вальгусная деформация стопы и остеопороз — Пугод ходил по грани всё это время.       Он в этой мечте догорит. Пусть ничто иное не займёт его сердце.       — Я должен был умереть на сцене, — тихо произносит, подхватываемый под бёдра, ноги скрещивающий за чужой спиной. Моддичат его в спальню несёт, на кровать укладывая.       Пугод не хочет знать, сколько сезонов подряд здесь новое и новое тело оказывалось.       — Он сказал, что мне должно было погибнуть в танце, но я выжила, хотя коксартроз едва позволял двигаться последние дни перед финальным выступлением.       — И ты?       — Я завершила исполнение, глядя ему в глаза, — Виверна морщится, стряхивая что-то с плеча. — Он взял меня сразу после выступления, а через несколько дней на «вечере» познакомил со своим товарищем.       — Твоим нынешним мужем? — та в ответ лишь кивает.       Моддичат с него брюки стаскивает, отбрасывая в угол комнаты вместе с бельём, на тело налегает, остервенело зубами в кожу впивается, по-животному резко в анальное отверстие входит, горло Пугоду пережимает, вскрикнуть не давая.       — Что ещё она говорила тебе? — недобро ухмыляется.       В гримёрке неизменно стоит букет, но Пугод приглядывается: белые лилии вперемешку с хризантемами.       У цветов слишком много значений, чтобы трактовать их так легко. Только что-то подсказывает: Моддичат это странное сочетание избрал не без причины.       Виверна уехала не оттого, что была вынуждена сделать это. Она знала наверняка, чем чревато её с Пугодом знакомство.       — Она ведь не просто так подошла ко мне тем вечером? — пытается чётко формулировать расплывающуюся от размашистых толчков мысль. — Ты хотел, чтобы живой она принесла тебе пользу. Виверна уже не первый сезон завлекает танцоров к тебе?       Сердце распадается на куски, пока собственные ногти глубокие царапины оставляют на спине Моддичата. Пусть полицейские подумают, что то были следы борьбы.       Моддичат отеческий поцелуй на его лбу оставляет, внутрь изливаясь, и Пугод только за подбородок его хватает, губами к губам прижимаясь в последний раз.       К виску дуло пистолета приставлено. Он своё оттанцевал.       На площади перед театром статуя неживая поднимается: молодой мужчина, гвоздиками, подобно клетке, опоясанный, с ногами, вместо крыльев к спине приделанными.       На месте сердца его сияют быстро вянущие маки. Ковром у тела стелются розовые пионы.