И лёд растаял

Три дня в Летнем замке пролетели как один сладкий сон. Мелькор просыпалась по утрам с ощущением, что внутри неё поселилось солнце. Она встречалась с Мейкаром взглядами за завтраком, ловила его улыбку - короткую, одними уголками губ, но от этого ещё более драгоценную. По ночам он приходил к ней. Каждый раз — по-разному. Иногда уставший, почти падающий с ног после дня с братом. Иногда — напряжённый, с желваками на скулах, и тогда она просто обнимала его, прижимала к себе, давая выплакать молчаливую боль. Иногда — жадный, голодный, и тогда они любили друг друга до изнеможения, до хрипоты, до того сладкого забытья, когда уже не понимаешь, где кончается твоё тело и начинается его. Но о главном он молчал. О сыновьях. Мелькор знала, что рано или поздно этот разговор случится. Знала по тому, как иногда мрачнело его лицо, когда кто-то упоминал детей. Знала по тому, как он смотрел на Эйгона — с такой смесью гордости и боли, что у неё самой сердце сжималось. И однажды вечером это случилось. *** Они сидели в его комнате. Не в её — у него было больше места, и камин горел жарче. Мелькор устроилась в кресле, поджав под себя ноги, и пила вино из его кубка. Мейкар сидел на полу у её ног, положив голову ей на колени, и смотрел в огонь. Она перебирала его волосы — серебряные с проседью, мягкие, пахнущие дымом. — Ты сегодня молчаливый, — сказала она тихо. Он не ответил. Только вздохнул — тяжело, как человек, который несёт на плечах неподъёмное. — Мейкар. Он повернул голову, посмотрел на неё снизу вверх. В глазах — усталость и что-то ещё. То, что он прятал все эти дни. — Я должен тебе рассказать, — сказал он. — О них. О сыновьях. — Ты не должен, — ответила она. — Если не готов... — Готов. — Он сел, взял её руки в свои. — Ты имеешь право знать, с чем столкнёшься. Если захочешь остаться. — Старший, — начал он. — Дейрон. Ему скоро тридцать. Был когда-то подающим надежды — умный, живой, мать в нём души не чаяла. А потом... — он замолчал, подбирая слова. — Потом она умерла, и он сломался. Мелькор молчала, гладя его пальцы. — Он пьёт, — сказал Мейкар глухо. — Не просто пьёт — он тонет в вине, как в море. Я пробовал всё — говорил, угрожал, запирал. Бесполезно. Каждую ночь он находит способ напиться в стельку. И каждое утро просыпается с ненавистью к себе и ко всему миру. — Ты пытался его понять? — спросила Мелькор тихо. — Пытался. — Мейкар поднял на неё глаза. — Я всё пытался. Но он не подпускает. Никого. Даже Эйгона, которого вроде любит. Просто... уходит в своё вино и исчезает. Он помолчал. — Иногда мне кажется, что я уже похоронил его. Только могилы нет. — Второй, — продолжил Мейкар, и голос его стал жёстче. — Эйрион. Тут всё сложнее. Он встал, подошёл к камину, опёрся рукой о каменную кладку. — Ты слышала когда-нибудь о диком огне? — Слышала. Алхимики делают. Горит даже на воде. — Да. — Он помолчал. — Эйрион им одержим. С детства. Сначала просто интересовался, потом начал ставить опыты. Сжигал птиц, насекомых... потом кошку. Мелькор замерла. — Ему было двенадцать. — А сейчас? — Сейчас он пробует на людях. — Мейкар повернулся к ней. Лицо его было серым. — Слуги. Заключённые. Те, кого не хватятся. Я узнал недавно. Пришлось... пришлось сослать его. Далеко. На восток, за море. Сказал, что если вернётся — убью своими руками. Он смотрел на неё в упор. — Ты понимаешь? Я обещал убить собственного сына. Мелькор поднялась, подошла к нему. — Ты пытался его спасти, — прошептала она. — Ты дал ему шанс. — Шанс на что? Стать монстром в другом месте? — Шанс одуматься. Шанс понять. Если он не понял — это его выбор, не твой. Мейкар развернулся к ней. — Почему ты не бежишь? — спросил он хрипло. — Почему не уходишь, пока есть возможность? — Потому что я люблю тебя, наверно. Мне никогда и не с кем не приходилось испытывать таких чувств, я в этом новичок, — ответила она, мягко улыбнувшись. — А они — твоя боль. Я не могу её забрать, но могу быть рядом, пока ты её носишь. Он прижал её к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Они долго стояли так, обнявшись.  Она чувствовала, как дрожит его спина под её ладонями. Мейкар никогда не дрожал. Даже когда в него летели копья, даже когда мир вокруг рушился в пепел. А сейчас дрожал — мелко, беззвучно, как мальчишка, который слишком долго притворялся взрослым. Она прижалась щекой к его груди и ничего не говорила. Просто слушала, как гулко бьётся его сердце, и считала удары.  Потом Мейкар отстранился, вытер лицо рукой. — Есть ещё Эймон, — сказал он тише. — Третий. — Я знаю. Эйгон рассказывал. Он ушёл в мейстеры. — Да. Умный мальчик. Самый умный из всех. Читал запоем, помнил всё, что прочитал. Я думал, из него выйдет отличный советник, правая рука... — он вздохнул. — А он выбрал Цитадель. Сказал, что не хочет жить в тени братьев. Что устал быть «третьим сыном». — Ты его понимаешь? — Понимаю, — кивнул Мейкар. — Сам всю жизнь был четвёртым. Но... — он запнулся. — Он ушёл не попрощавшись. Прислал письмо уже из Староместа. «Прости, отец. Так надо». — Ты злишься на него? — Нет. — Мейкар покачал головой. — Я горжусь им. Он единственный, кто выбрал свою дорогу сам, без крови и безумия. Но... — голос его дрогнул. — Я скучаю. По всем троим. Даже по тем, кого уже не вернуть. Он замолчал. Мелькор взяла его лицо в ладони, заставила посмотреть на себя. — Ты не виноват, — сказала она твёрдо. — Слышишь? Ты не виноват, что они стали такими. Ты дал им всё, что мог. Дальше — их выбор, их жизнь, они уже выросли с того возраста «послушания». Теперь они сами вершат свою судьбу. — А если я мог дать больше? — Тогда бы ты сломался сам. — Она провела большим пальцем по его скуле. — А ты нужен здесь. Эйгону. Он ещё ребенок, мальчишка, который познает мир. Ты нужен ему как отец, как его опора. Тебе есть что ему дать, чему научить. Он рос без матери, но у него всегда был ты, так не отбирай у него это.  Он закрыл глаза. Прижался лбом к её лбу. — Мелькор. — Я здесь. — Мне всегда было достаточно самого себя, — его голос сорвался на хриплый шёпот. — А сейчас... мне страшно представить, что ты уйдешь. Она поцеловала уголок его губ — легко, едва касаясь. — Тогда не представляй. Я никуда не собираюсь. *** Они не занимались любовью в ту ночь. Просто лежали в постели, обнявшись, и молчали. Иногда он вздыхал — тяжело, надрывно. Иногда она гладила его по груди, по шрамам, по лицу, успокаивая без слов. Под утро, когда небо за окном начало светлеть, он уснул. Мелькор смотрела на него — на этого сильного, тяжёлого, израненного жизнью человека — и думала о том, что он нёс это один. Годы. Десятилетия. Никому не рассказывал, никого не подпускал. А теперь подпустил её. Она поцеловала его в висок и закрыла глаза.