Традиции

— Уильям, — спокойно сказал отец, — поднимись в свою комнату и приготовь все. Я подойду через минуту. — Да, пап, — ответил я, медленно выходя из кабинета и направляясь вверх по лестнице в спальню, по пути заскочив в ванную за парой полотенец. То, что он назвал меня полным именем — Уильям, а не Билл, и уж тем более не Билли (он иногда забывает, что мне уже восемнадцать и я почти взрослый), может означать только одно — сейчас меня будут пороть. Слава богу, он не добавил к этому мою фамилию и второе имя — тогда бы моя задница горела по-настоящему! Пока я был в ванной за полотенцами, я воспользовался возможностью отлить, потому что знал за собой грешок — когда порка становится особенно жесткой и болезненной, я могу немного пустить струйку. За эти годы я научился заранее как следует опорожняться. Приходится стоять довольно долго, прежде чем что-то пойдет, потому что, как обычно, у меня стоит — каждый раз, когда я знаю, что меня будут пороть, я встает, и в таком состоянии писать сложно. Наконец струя пошла, и я опорожнился по максимуму. Стряхнул, застегнул ширинку, спустил воду и пошел по коридору в спальню. Я взял две подушки с изголовья своей большой двуспальной кровати, положил их в центре поверх покрывала, а сверху постелил сложенное полотенце — чтобы поймать возможные брызги или капли. Даже если я не описаюсь, предэякулят у меня течет как из протекающего крана. Второе большое полотенце я положил рядом, у изголовья, снял штаны, ботинки и носки, оставшись в трусах и футболке — именно в таком виде отец ожидает меня застать, когда поднимется для порки. Подошел к закрытой двери и снял с крючка на обратной стороне старый кожаный ремень. Я держу в руке его гибкую длину. Он уже много лет не использовался по прямому назначению, чтобы поддерживать штаны. Когда я берусь за пряжку, а потом за кончик, он сам складывается привычным изгибом — хорошо промасленная кожа за годы выработала свою форму от единственного предназначения. Трудно поверить, но я уже третье поколение мужчин в нашей семье, которое чувствует эту штуку на голой заднице. Изначально его купил мой прадед и много лет использовал на троих сыновьях для исправления поведения. Моим дедом был старший из трех мальчиков, поэтому ремень передали ему, когда он женился и завел свою семью. Моего собственного отца этим ремнем драли много раз в юности — иногда одного, иногда вместе с братьями, которых у него было трое. И снова, как старший, он получил ремень по наследству. Теперь моя очередь почувствовать, как хорошо выделанная кожа использует мою собственную шкуру, но, будучи единственным сыном, ритуал принадлежит только мне. Я размышлял о том, скольким голым мальчишеским задницам эта штука зажигала огонь на протяжении поколений, проводя им по рукам. Только в нашей семье — восемь, но я уверен, что за эти годы были и чужие задницы, которые он жег — иногда дисциплину применяли по необходимости, и не всегда твой собственный отец занимался этим делом. В нашей семье давняя традиция применения коровьей шкуры к мальчишеской. Меня не всегда наказывали ремнем. Только последние года пару лет, начиная с шестнадцати, я «повысился» с позиции поперек папиных коленей со спущенными штанами и трусами, пока он шлепал мою голую задницу рукой. Та традиция началась, когда мне было около восьми, и даже тогда соблюдался определенный ритуал — отец любил, чтобы все было чинно и правильно. Одно могу сказать точно: он никогда не порол меня в гневе. Всегда проходило время, чтобы он остыл, прежде чем он поднимался в мою комнату. Это не значит, что моя задница оставалась не наказанной — вовсе нет, — но он подходил к порке как к задаче, которую нужно выполнить, и выполнить хорошо. В те дни меня отправляли в комнату и велели сидеть на кровати и ждать его прихода. Когда он приходил, брал стул из-под моего письменного стола, ставил его посередине комнаты, садился и кивал мне. По его кивку я подходил к его правому боку, он расстегивал ширинку и пуговицу на моих штанах, спускал их до колен, затем зацеплял пальцами резинку моих трусов и спускал их поверх штанов. Я стоял там с торчащим прямо, как стрела, членом, а он спокойно читал нотации, объясняя, за что именно меня порют, и выражая надежду, что я извлеку урок из этого опыта. По второму кивку я перегибался через его колени, а он отводил рукой мой стояк, укладывая его вдоль своей ноги, чтобы тот не расплющился о бедро. Затем он задирал мою футболку, чтобы плотно обхватить левой рукой мои голые ребра, и снова спокойно, без суеты и лишних движений, драл мою голую задницу добела своей сильной правой рукой. Это ни в коем случае не были жестокие порки — у меня редко оставались следы на попе после того, как красный румянец сходил с ягодиц, — но длились они очень и очень долго. Жгучие шлепки опускались куда угодно на мою задницу под аккомпанемент моих воплей и слез. Отец абсолютно не обращал внимания на мои мольбы, крики или дрыганье ногами, а просто шлепал, пока не чувствовал, что моя задница достаточно красная и горячая, а я должным образом наказан. Когда моя попа была хорошо нашлепана, отец ставил меня на ноги, и я обязан был заложить руки за голову и держать их там — тереть горящий зад запрещалось. Он вел меня, спотыкающегося из-за спущенных штанов и трусов, которые во время порки сбились к лодыжкам, к углу спальни, где я должен был стоять, уткнувшись носом в стену, пока он меня не освободит. Большую часть времени я стоял так около часа, моя голая задница пылала огнем и была отлично видна из коридора. Хотя отец порол меня при закрытой двери спальни, когда он ставил меня в угол для размышлений, дверь оставалась открытой, и любой, кому нужно было в туалет, мог заглянуть в мою комнату и увидеть краснозадого парня с руками за головой, всхлипывающего в углу. Это было частью наказания — демонстрация моей голой и пылающей красной задницы всем проходящим мимо. Одна или обе мои сестры всегда чувствовали острую необходимость посетить уборную во время моего стояния в углу и хихикали, проходя мимо моей комнаты. Везучие девчонки, их никогда не пороли! Превращение белых задниц в алые было в нашем доме чисто мальчишеским делом. Отец всегда закрывал дверь спальни, когда порол меня, чтобы мать и сестры не видели процесса, но он совершенно не возражал против порки моей голой задницы, если в комнате находился друг, и даже против порки нескольких задниц за один раз, если требовалось. Поскольку порка была мужским ритуалом, он не имел ничего против присутствия других мужчин — он справедливо полагал, что любой мой друг, скорее всего, тоже получает порку от своего отца, и чувствовал, что унижение от порки на глазах у приятеля (или приятелей) — хорошая часть урока, который я должен усвоить. Что касается порки чужого мальчика — это тоже не было проблемой, потому что все отцы были согласны: пока наказание исполнено, не так уж важно, кто именно приложил руку к чьей заднице. За эти годы меня пороли и другие мужчины, помимо отца, а он, в свою очередь, драл задницы многих моих сообщников. Интересная деталь этих порок: хотя методы у мужчин могли различаться — кто-то использовал руку, кто-то паддл или ремень, — все они требовали, чтобы наши зады были голыми для наказания. Способы достижения этого состояния тоже разнились: одни отцы просто велели спустить штаны с трусами перед тем, как лечь к ним на колени, другие заставляли снимать штаны совсем, а также всю остальную одежду на нижней половине тела, а один отец вообще заставлял раздеваться догола, как в день рождения. Почему-то последнее было самым унизительным, особенно потому, что он сидел в кресле и смотрел, как мы раздеваемся. Помню случай, когда мне было, наверное, лет шестнадцать. Мы с приятелем дурачились во дворе с футбольным мячом, хотя знали, что нельзя играть так близко к дому — нам много раз говорили играть на другом дворе. И конечно, так и случилось: мяч улетел, блок был пропущен, окно разбито. Отец появился в окне как призрак, но «Уильям», которое я услышал, призрачным не было. Как и палец, указывающий наверх, в мою спальню. — Что будет? — спросил приятель. — О, меня выпорют, — ответил я. — Ничего особенного. — Я пытался быть крутым, но внутри уже сгорал от стыда, потому что знал наверняка: моему другу предстоит лицезреть, как мою голую задницу шлепают до красна, и слышать мои вопли и мольбы во время порки. — Ни фига себе, тебя до сих пор порют? — спросил он. — Мой отец завязал с этим много лет назад. Нам пришлось проходить мимо отца в холле по пути наверх. Он разговаривал по настенному телефону. Когда мы проходили мимо, он протянул трубку моему приятелю. — С тобой хотят поговорить, — сказал отец. Пока мой друг говорил по телефону, он бледнел все больше и больше и наконец вернул трубку отцу. Тот кивнул нам, чтобы мы шли наверх. Мы поднялись, зашли в мою комнату и закрыли дверь. — С кем ты говорил? — спросил я приятеля. — С моим отцом, — ответил он. — Он сказал, раз я участвовал в этом безобразии, то должен быть наказан так же, как ты. Если тебя выпорют, значит, и меня тоже. — Тогда нам лучше приготовиться, — сказал я. — Когда папа поднимется, он хочет застать меня готовым и ждущим порки. Думаю, это касается и тебя. За эти годы кое-что изменилось. Теперь, когда отец отправлял меня в комнату, я должен был снять ботинки, носки и штаны, оставаясь в футболке и трусах в ожидании его. Я объяснил приятелю, что нужно делать, и вскоре в комнате стояли двое подростков в цветастых футболках и трусах «Fruit of the Loom», которые, судя по всему, испытывали некоторое натяжение спереди, а также были довольно влажноваты. Парни в моей спальне в трусах и футболках — не редкость, это обычная одежда для ночевок, а в летнюю жару футболку можно и снять. И очень скоро трусы тоже будут сняты — опять же, не редкость. Но когда мы, парни, делаем это, обычно чтобы подрочить. Может, подрочим и сегодня, но не раньше, чем отец закончит стимулировать противоположную сторону — долго и жестко. Мой друг был очень нервным, и я, признаться, тоже, потому что прошло много времени с тех пор, как меня пороли в присутствии кого-то, кроме отца. Я знал, что до конца порки буду реветь как маленький, и мне уже было стыдно, что друг увидит меня таким. Папины порки — это больно! — А что дальше? — спросил приятель тихим голосом. — Скоро папа поднимется, зайдет и закроет дверь. Он возьмет стул из-под письменного стола и сядет на него, — сказал я. — Потом подзовет меня, спустит мои трусы и велит из них вылезти. Я буду стоять по стойке смирно, пока он читает нотацию. А потом — через его колени, он выдерет меня, а затем поставит в угол на время, чтобы я поразмыслил о своих грехах. Я посмотрел на друга — его лицо было красным, как его задница скоро станет. Я спросил, в чем дело. — У меня стояк, — сказал он. — А вдруг твой отец подумает, что мне нравится, когда меня порют? Я нервно хихикнул, признаю. — У меня тоже всегда стоит, — сказал я. — Сколько себя помню. Он просто отведет его в сторону, когда ты ляжешь к нему на колени, чтобы не расплющить о ногу. Друг покраснел еще больше, если это вообще возможно, и мы молча сидели в ожидании отца. Вскоре я услышал шаги отца на лестнице, он вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Выдвинул стул на середину комнаты, сел, затем кивнул, подзывая меня. Стул стоял так, что мой друг мог бы практически заглянуть мне прямо в задницу, как только я перегнусь через папины колени — у него точно будет место в первом ряду на моей порке. Отец спустил мои трусы, освободив торчащий прямо член, и велел вылезти из них. Бросил трусы на мою кровать. Нотация была долгой, и я мало что из нее слышал — думал о предстоящей порке, — но слишком скоро я уже лежал у него на коленях, задницей кверху. Отец задрал мою футболку, чтобы обхватить мои голые ребра, провел рукой по моей голой попе — обычная предпорочная ласка — затем поднял руку высоко и опустил. Порка началась. Я пытался держаться молодцом, показать другу, как мне плевать на порку, но папина рука слишком сильная, и очень скоро я уже вовсю ревел и умолял его остановиться. Я дрыгал ногами и подпрыгивал, пытаясь увернуться от очередного жгучего шлепка, и понимал, что выставляю напоказ все свои интимные места перед другом, но мне было плевать — я хотел избежать следующего удара! Это была хорошая, долгая порка, оставившая мою задницу в огне. Каждый дюйм моего сиденья был тщательно нашлепан. Отец не ограничивается только ягодицами — он шлепает все, что обычно прикрыто трусами: бока шлепает так же сильно, как и ягодицы, и даже заднюю поверхность бедер у самых яиц. Иногда он попадает и внутрь попки, если та оказывается открытой в момент удара. А поскольку когда я дрыгаюсь и дергаюсь, эта область часто бывает видна, я получаю немало шлепков по самому отверстию, и это больно, будто туда залили расплавленный свинец. Наконец он разрешил мне встать, и вместо того чтобы сразу поставить в угол, усадил на кровать, велев держать руки за головой. Шерстяное одеяло под моей пылающей задницей адски чесалось. Мои рыдания уже почти утихли, пока отец читал нотации моему другу, и я смотрел на его красивую белую задницу, почти светящуюся передо мной. Довольно скоро он оказался в той же позе, в которой я побывал множество раз до этого, и я увидел, как отец погладил его задницу перед первым шлепком — так же, как всегда гладил мою. Папина рука слегка раздвинула ягодицы, и я мельком увидел темный пушок волос вокруг попки друга, прежде чем они сомкнулись снова. Отец высоко поднял руку и опустил. Со смешанными чувствами я смотрел, как пороли моего друга. Часть меня была даже рада, что я не единственный, кого наказывают за разбитое окно, другая часть немного сочувствовала ему, потому что я знал, как болят папины порки. По звукам, которые издавал мой друг, и по тому, как он дрыгался, было ясно: ему очень больно. Когда он высоко и широко задирал ноги, я видел его попку и яйца и с удивлением заметил, что его отверстие немного выпячивается наружу, а не втянуто внутрь, как я ожидал. Даже после того, как отец шлепал его по этому месту, когда оно снова открывалось взгляду, оно опять немного выпячивалось, будто он хотел в туалет. Должно быть, по этому нежному месту он получил не меньше дюжины ударов за двенадцать минут порки. Помню, когда отец впервые шлепнул меня туда, я был поражен, что он вообще может такое сделать, и потом спросил, зачем он меня там шлепает. — Это часть твоей задницы, — коротко ответил он. — Если я ее вижу, я ее шлепаю. — Но пап, — заныл я, — это же очень больно! — Я знаю, — сказал он. Конец дискуссии. Я даже пытался не выставлять это место напоказ, но когда порка становилась достаточно горячей, я забывал о всех благих намерениях и получал там довольно много. Жжет безумно и одновременно ужасно унизительно. Странная вещь: как ни больно было получать там удары, как ни унизительно было, что он шлепает меня в таком сокровенном месте, каждый раз, когда он туда попадал, у меня вытекала порция предэякулята, которая почти физически ощущалась, продвигаясь по моему стояку наружу. Наконец моего краснозадого, ревущего друга отпустили, и отец проводил нас обоих в угол. Так как в моей комнате только один свободный угол, мы стояли там почти щека к щеке, пылающие красные задницы рядом, одетые только в футболки. Мы стояли, всхлипывая, с руками за головой целый час, прежде чем отец отпустил нас. В тот день я впервые подрочил другому парню и впервые почувствовал чужую руку на своем члене. Это казалось естественным. Мы подрочили друг другу два раза, прежде чем снова натянули трусы и штаны поверх ноющих задниц. Отец не знал, но в тот день он научил нас новому фокусу — такому, который мы практиковали при любой возможности. А еще это открыло нам глаза на другую часть нашего тела: хоть и было очень больно получать шлепки по попкам, каким-то образом это одновременно и заводило. Время от времени мы стали включать игру с этой зоной в наши сеансы мастурбации. А теперь перенесемся вперед примерно на шесть месяцев с той порки — к появлению в моей жизни наказания, что ждет меня сегодня. Наверное, отец решил, что одной его руки уже недостаточно, чтобы до меня достучаться, и, по правде говоря, так оно и было — я мог выдержать гораздо больше шлепков, прежде чем начинал плакать от боли. И в один прекрасный день меня познакомили с традицией ремня. Меня отправили в комнату как обычно — я что-то натворил и знал, что за это моей заднице будет жарко. Папа появился через несколько минут, но на этот раз в руках у него были пара полотенец и длинный кожаный ремень. Я уже был раздет до футболки и трусов и смотрел, как отец кладет мои подушки в центр кровати и накрывает их полотенцем. — Сынок, — сказал он, — ты уже слишком большой, чтобы ложиться ко мне на колено, так что мы переходим к стилю наказания, который применяли ко мне, когда я был в твоем возрасте. С этого момента ты будешь брать пару полотенец, как я, класть одно на подушки, которые ставишь в центре кровати. Затем он велел мне снять трусы, забраться на кровать и лечь поверх подушек, так чтобы мой стояк упирался в живот. Это приподняло мою задницу и округлило ее — идеально для порки. Самая высокая точка моего тела теперь была посередине ягодиц. По папиной команде я ухватился за перекладину в изголовье кровати и держался крепко. Папа взял второе полотенце, сложил его вдоль и подсунул под меня так, чтобы оно лежало поперек спины, чуть выше моей голой и выставленной задницы. Я чувствовал прохладный ветерок на своей обнаженной нижней половине. — Сейчас я дам тебе шестьдесят ударов ремнем по заднице, — сказал он. — И я хочу, чтобы ты держался за перекладину в изголовье кровати. Если в любой момент отпустишь, начнем все сначала. Ты понял? Мне плевать, как сильно ты будешь плакать и дрыгаться, но если отпустишь перекладину, получишь гораздо больше ударов, чем если просто будешь держаться. — Да, пап, — сказал я очень тихо, уткнувшись в одеяло. — Я понял. Я почувствовал прохладную кожу ремня на своей заднице — папа, видимо, прицеливался, — а затем ремень исчез. Я услышал тихое «вжух», а затем резкий «шлепок», когда ремень соприкоснулся с моей задницей. Сначала ничего, я подумал, что не так уж и плохо, а потом огненная полоса боли взорвалась на обеих ягодицах, и я взвизгнул. Пауза секунд в пять-шесть — и звук повторился, и вторая огненная полоса расцвела на моей заднице, прямо над первой. Мои ноги взлетели вверх и в стороны, я заорал от новой боли, и папа ждал, пока ноги вернутся на место, прежде чем нанести очередной жгучий удар по моим нижним холмикам. Когда ноги на этот раз опустились, они были разведены почти на всю ширину кровати, и следующий удар обвился вокруг левой ягодицы и хлестнул по внутренней части попки. Тридцать раз этот ремень опускался на мою задницу, в основном по правой ягодице и по внутренностям попки, когда я оставлял их открытыми. Я ревел, плакал и умолял прекратить эту порку. Папа не обращал никакого внимания, просто перешел на другую сторону кровати и продолжил порку, чтобы теперь левая ягодица приняла на себя основную тяжесть наказания. У папы был такой хитрый приемчик: он умудрялся попадать сложенным вдвое кончиком ремня прямо в складочку, где попа переходит в ноги, — именно туда, что касается стула, когда я сажусь. После шестидесяти ударов моя задница горела так, будто на нее вылили бензин и подожгли. Даже после того, как папа вышел из комнаты, повесив ремень на крючок на двери, я еще долго мог только лежать и реветь в постельное белье, выставив пылающую задницу к потолку. Когда я наконец решил, что могу пошевелиться, не рискуя, что задница отвалится, я поднялся со своей позиции над подушками и обнаружил, что полотенце мокрое. Думаю, это был в основном предэякулят, потому что член все еще стоял колом, но по количеству влаги я предположил, что немного подпустил струйку от боли во время порки. Я как-то раз опи́сал папину ногу во время одной жаркой порки в детстве, так что знал, что это возможно. Надо будет в будущем обязательно отливать перед поркой. Я стянул мокрое полотенце на край кровати и, потирая левой рукой слегка полосатую и пылающую задницу, добавил влаги, поглаживая самую выдающуюся часть тела с другой стороны. Краснота на заднице держалась два дня, и все это время я садился с величайшей осторожностью. С той порки с ремнем началась моя обычная процедура наказания. Я приносил полотенца, укладывал подушки и так далее и ждал в футболке и трусах, когда папа придет в мою комнату, чтобы снова выпороть меня. Я всегда, всегда тщательно следил, чтобы пописать перед поркой, так что больше никогда не мочился на полотенце, хотя иногда оно все равно выглядело мокрым от обилия предэякулята, который выделялся во время наказания. Оргазмы после порки были просто невероятными — долгими и мощными. Следуя этой многовековой традиции, ремень использовали на мне постоянно, количество ударов варьировалось в зависимости от преступления. В основном я получал около шестидесяти ударов, а это, поверьте, более чем достаточно. Однажды, когда мне было семнадцать и я выпил пива на вечеринке, меня угостили двойной порцией — 120 ударов. В тот день папа попросил маму сходить в магазин и взять с собой сестер, так что меня избавили от унижения, что они слышат мои вопли и рыдания во время той продолжительной порки. Экзекуция оставила мою задницу ноющей почти на неделю, и пива я больше не пробовал. Хорошо, что было лето — я неделю ходил только в свободных шортах, потому что не мог терпеть трусы, а сидеть на жестком школьном стуле было бы сущей пыткой. Одно могу сказать: за все порки, что я получил этим ремнем, я ни разу, никогда не отпускал перекладину в изголовье кровати. Если есть что-то хуже порки ремнем — так это дополнительные удары за то, что ты не выдержал наказание. Я понял, зачем папа подкладывал полотенце мне на спину: он хотел быть уверенным, что отшлепает всю доступную часть задницы, и не хотел задеть спину. Полотенце было там, чтобы гарантировать, что случайные удары по самой верхушке попки — которая, кстати, очень нежная — никогда не попадут на спину. Папа считал, что задница у мальчика дана ему именно для дисциплинарных целей, а не спина. Поверьте, он умел донести свою мысль просто этим чертовым ремнем по моей голой заднице! И вот я снова здесь, сижу на кровати в трусах и футболке, жду, когда папа поднимется. Я провожу рукой по змеевидной длине кожи, думая о том, какая она гладкая и прохладная на ощупь и как скоро она станет горячей, когда снова опустится на мою голую задницу. Скоро я услышу шаги отца на лестнице, увижу, как он входит в мою комнату, закрывая за собой дверь, снова сниму трусы и лягу на эти подушки, чувствуя, как папа подтыкает полотенце вокруг поясницы. Снова буду ждать первого жгучего удара из многих, что обрушатся на мою голую задницу, и почувствую жжение этого старого ремня, которое чувствовали многие мальчики до меня. Смогу ли я продолжить семейную традицию и применить этот гибкий кусок кожи к выставленной заднице моего собственного сына? Лежа здесь и ревя, пока моя задница горит огнем от ременных ударов, я думаю: «Нет, я бы никогда не смог такого сделать». В другие моменты я совершенно уверен, что продолжу старую семейную традицию и мой сын тоже познает послушание и хорошее поведение под огненными ударами ремня. Поживем — увидим. Некоторые традиции, кажется, просто вечны.