Срок годности любви

Предупреждение к главе: Жестокость, психологическое насилие, флэшбеки с конверсионной терапией, детальное описание пыток (электрошок, утопление, избиение, удушение, принудительная рвота, длительная изоляция), религиозный фанатизм, внутренняя гомофобия, ПТСР, паническая атака, суицидальные мысли, самоповреждение, нецензурная лексика, рвота, кровавые сцены, полная безнадежность. Если вы чувствительны к этим темам — пропустите главу или читайте осторожно. --- Исповедь — это когда ты говоришь правду. Исповедь — это когда тебя слушают. Исповедь — это когда после слов становится легче. Но сначала надо пережить то, о чем ты будешь говорить. Сначала надо выжить. --- Ники открыл глаза и не сразу понял, где находится. Потолок был не его. Чужой. Белый, без трещин, которые он привык считать перед сном. Рядом кто-то дышал — ровно, спокойно. Он повернул голову. Нил спал на кровати, свернувшись калачиком рядом с Эндрю. Рыжие волосы разметались по подушке, шрамы на лице в утреннем свете казались почти невидимыми — просто тонкие белые линии. Эндрю лежал на спине, одна рука на затылке Нила — даже во сне он его защищал. Светлые волосы упали на глаза, ореховые веки закрыты, на предплечьях — черные повязки. Ники сел на полу, где и провел ночь, прислонившись к чужой кровати. Спина затекла, шея ныла, но в груди... В груди было тихо. Впервые за долгое время — тихо. Он осторожно поднялся, стараясь не шуметь. Прошел в маленькую ванную, закрыл дверь, посмотрел в зеркало. Из зеркала на него смотрел Ники Хэммик. Двадцать два года. Темная кожа. Карие глаза. Опухшее от слез лицо. Он не помнил, когда вчера перестал плакать. Кажется, вообще не переставал — просто уснул. Ники умылся холодной водой. Провел пальцами по лицу, разглаживая следы ночи. Потом посмотрел на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, непрерывно. Он сжал их в кулаки. Не помогло. — Ты как? Голос за спиной заставил его подпрыгнуть. Ники обернулся. В дверях стоял Нил. Босой, в растянутой футболке, с сонными синими глазами. Рыжие волосы торчали в разные стороны. — Напугал, — выдохнул Ники. — Ты полчаса стоишь здесь, — сказал Нил. — Я ждал, пока ты выйдешь. — Полчаса? — Ага. Ники посмотрел на часы. Действительно. Он простоял у раковины полчаса, просто глядя в стену. — Тренировка сегодня? — спросил он, чтобы сменить тему. — Выходной. Воскресенье. — А, да. Нил прошел мимо него, взял зубную щетку, начал чистить зубы. Ритмично. Спокойно. Ники смотрел на него и думал: как можно быть таким спокойным после всего, что с ним было? После того, что Ники знал о его прошлом из обрывков разговоров и слухов. Нил сплюнул, прополоскал рот, вытер губы. — Эндрю кофе варит, — сказал он. — Идем. — Я... — Идем, — повторил Нил. Не спрашивал. Ники пошел. На кухоньке в комнате Эндрю и Нила было тесно, но уютно. Эндрю стоял у плиты и варил кофе в турке. Светлые волосы были зачесаны назад, открывая лоб. На руках — черные повязки до локтей, скрывающие шрамы. Ореховые глаза смотрели в окно, но Ники знал — Эндрю видит все, что происходит вокруг. Нил упал на стул, поджал ноги и накрылся пледом, хотя в комнате было тепло. Привычка — прятаться, сжиматься, становиться меньше. Ники сел напротив. Молча. Эндрю разлил кофе по кружкам. Поставил одну перед Ники, одну перед Нилом, третью взял себе. Сел рядом с Нилом, положил руку ему на затылок. Нил прикрыл глаза и почти замурлыкал. Ники смотрел на них и чувствовал, как внутри снова начинает разрастаться знакомая пустота. — Не смотри так, — сказал Эндрю, не открывая глаз. — Как? — Как будто тебе это не светит. Ники поперхнулся кофе. — Я не... — Светит, — перебил Нил. — Ты просто еще не знаешь. Они сидели втроем, пили кофе, молчали. За окном вставало солнце, заливая комнату золотистым светом. — Ники, — сказал Нил тихо. — Ты вчера кричал во сне. Ники замер. — Кричал? — Не очень громко. Но я слышал. Ты звал кого-то. Не разобрал имя. Эндрю молчал, но его пальцы на затылке Нила чуть сжались. — Прости, — выдохнул Ники. — За что? — За то, что... — он не знал, как объяснить. — За то, что вы это слышали. За то, что я вообще здесь. — Ты здесь, потому что мы тебя позвали, — сказал Эндрю. — Перестань извиняться за то, что ты существуешь. Ники смотрел в свою кружку. Кофе остывал. — Эндрю, — начал он. — Можно спросить? — Валяй. — Как ты... как ты справляешься? С тем, что было? С тем, что внутри? Тишина. Эндрю смотрел на него долго, изучающе. Потом перевел взгляд на Нила, на их соединенные тела, на руку, которая лежала на затылке. — Я не справляюсь, — сказал он наконец. — Я просто живу дальше. Иногда это одно и то же. Нил поднял руку и накрыл ладонь Эндрю своей. — Он справляется, — сказал Нил тихо. — Просто не любит это признавать. — Заткнись, — беззлобно сказал Эндрю. — Сам заткнись. Ники смотрел на них и вдруг почувствовал, как глаза начинает жечь. — Вы... — голос сорвался. Он откашлялся. — Вы такие... — Какие? — спросил Нил. — Настоящие. Нил улыбнулся. Редкая, теплая улыбка, от которой шрамы на лице становились почти красивыми. — Ты тоже настоящий, Ники. Просто забыл об этом. Ники отвернулся к окну, потому что иначе слезы потекли бы по лицу, а он не мог — не здесь, не сейчас. — Расскажешь? — спросил Нил тихо. — Что? — Что с тобой сделали. Ники замер. Воздух в комнате стал тяжелым. Эндрю напрягся, но ничего не сказал. Просто смотрел. — Не надо, — сказал наконец Эндрю. — Не дави. — Я не давлю, — ответил Нил. — Я спрашиваю. Если захочет — расскажет. Если нет — не расскажет. Ники сидел, сжимая кружку так, что костяшки побелели. Внутри все кричало: Нет. Нет. Не говори. Не вспоминай. Спрячь. Засмейся. Уйди. Но он не мог уйти. Потому что эти двое смотрели на него и ждали. Не требовали. Не выпытывали. Просто были рядом, готовые слушать. — Ладно, — выдохнул Ники. — Ладно. И начал говорить. — Я всегда знал, что я другой, — сказал Ники. Голос звучал хрипло, как будто чужим. — С детства. Лет с пяти. Нил кивнул. Эндрю молчал, но его ореховые глаза были прикованы к Ники. — В церкви, куда меня таскала мать, я смотрел не на иконы. Я смотрел на мальчиков. На старших, на алтарников, на тех, кто пел в хоре. Я не понимал, что это значит. Просто смотрел. Он сглотнул. — Отец у меня — баптистский священник. Лютер Хэммик. В нашей семье Бог — это всё. Бог — это закон. Бог — это... приговор. — В каком смысле? — спросил Нил. — В прямом. Если ты нарушаешь заповеди — ты грешник. Если ты грешник — ты проклят. Если ты проклят — тебя надо спасать. Любой ценой. Ники замолчал. Сделал глоток холодного кофе. Поморщился. — Я долго скрывал. Лет до пятнадцати. Ходил в церковь, молился, целовал крест. Думал, если буду достаточно хорошим, достаточно правильным, достаточно святым — это пройдет. Бог услышит и исцелит меня. — Не пройдет, — тихо сказал Нил. — Ага. Не прошло. Он поставил кружку на стол. Руки дрожали. — В пятнадцать я влюбился. В парня из хора. Звали его Лукас. Светлые волосы, голубые глаза, голос как у ангела. Мы целовались в ризнице после службы, когда все расходились. Думали, никто не знает. — Узнали? — спросил Эндрю. Ники кивнул. Лицо его стало серым. — Мать зашла за забытой свечой. Увидела. Я помню ее лицо до сих пор. Она смотрела на меня так, будто я... будто я труп. Будто ее сын умер, а вместо него — что-то чужое, грязное, мерзкое. Голос сорвался. Ники замолчал, сжимая зубы. — Ники, — Нил подался вперед. — Если тяжело, не надо. — Надо, — выдохнул Ники. — Если не сейчас, то никогда. Он посмотрел в окно. Солнце уже поднялось выше, заливая комнату светом. Но Ники было холодно. — Она рассказала отцу. Отец... он не кричал. Он никогда не кричал. Он просто смотрел на меня своими добрыми глазами и говорил, что я болен. Что это болезнь. Что ее можно вылечить, если правильно молиться и если очень захотеть. Ники засмеялся — горько, страшно. — Я поверил. Я правда поверил. Думал: раз отец говорит, значит, так и есть. Я болен. Меня надо лечить. Я буду стараться, буду молиться, буду просить Бога — и он меня исцелит. — Не исцелил, — сказал Эндрю. Это не было вопросом. — Не исцелил. Чем больше я молился, тем сильнее хотел Лукаса. Чем больше просил Бога забрать это, тем отчаяннее мечтал о его губах. Я ненавидел себя. Я молил Бога убить меня, если он не хочет меня лечить. Но Бог молчал. Нил смотрел на него с такой болью в глазах, что Ники пришлось отвернуться. — А потом отец сказал, что нашел место. Лагерь. Христианский лагерь для таких, как я. Где опытные пасторы помогают молодым людям... как он сказал... "преодолеть блудные наклонности". — Конверсионная терапия, — тихо сказал Нил. — Да. Ники закрыл глаза. — Я не хотел ехать. Я кричал, плакал, умолял. Говорил, что буду хорошим, что справлюсь сам, что я больше никогда не посмотрю на мальчиков. А мать стояла на коленях и молилась. Благодарила Бога, что у меня есть шанс на исцеление. Он открыл глаза. В них была пустота. — Через неделю я уехал в лагерь «Новая заря». — Первый день, — голос Ники стал ровным, почти безжизненным. Как будто он читал вслух чужую историю. — Нас построили в актовом зале. Белые стены, белый пол, белые скамейки. Человек сто. Мальчики от двенадцати до восемнадцати. Пастор на сцене говорил о любви Божьей и о том, что мы здесь, потому что Бог нас любит и хочет спасти. Нил слушал, не двигаясь. Эндрю положил руку ему на плечо — жест поддержки, хотя сам Нил не рассказывал, просто слушал. — Потом нас развели по комнатам. Я жил в комнате с пятью другими мальчиками. Нас будили в пять утра на молитву. Потом завтрак. Потом библейский час. Потом обед. Потом "терапия". — Что такое "терапия"? — спросил Нил. Ники долго молчал. Так долго, что Нил уже открыл рот, чтобы сказать "не надо", но Ники заговорил. — Разное. Сначала — разговоры. Пастор сидит напротив и объясняет тебе, что твои чувства — это грех. Что ты оскорбляешь Бога. Что ты должен ненавидеть себя за это, потому что только через ненависть к греху можно прийти к прощению. — Ненавидеть себя? — переспросил Эндрю. — Да. Они учили нас ненавидеть себя. Каждый день. По несколько часов. "Повторяй за мной: я мерзость. Я грех. Я оскорбление для Бога. Я заслуживаю ада. Я заслуживаю смерти". Сто раз. Двести. Пока не начинаешь верить. Ники сжал кулаки. — Я верил. Через месяц я реально верил, что я хуже дерьма. Что моя смерть будет благом для мира. Я пытался... — он запнулся. — Я пытался повеситься на простыне. Не вышло. Простыня порвалась, я упал, сломал руку. Эндрю и Нил молчали. В комнате было тихо, только часы тикали на стене. — После попытки меня перевели в "усиленную терапию". Это отдельный корпус. Для тех, кто "сопротивляется исцелению". Ники расстегнул несколько пуговиц рубашки, обнажая грудь. На темной коже виднелись старые шрамы — круглые, будто от ожогов. — Электрошок. Привязывали к кровати, крепили электроды к вискам и били током. Говорили, что это выжигает беса. Я выл так, что срывал голос. А они молились. Он показал запястья. Тонкие белые линии — не такие, как у Эндрю (не от порезов), а ровные, будто от веревок. — Связывали. На часы. На сутки. Лежишь и не можешь пошевелиться. А они приходят и говорят о Божьей любви. Ники задрал рукав. На плече — неровный шрам, похожий на укус. — Вода. Меня окунали в ледяную воду с головой. Держали под водой, пока я не начинал задыхаться. Потом вытаскивали, давали отдышаться — и снова. "Крещение, очищающее от греха". Я чуть не утонул три раза. Он замолчал. Перевел дух. — А еще была изоляция. Темная комната. Совсем темная. Ни звука. Ни света. Просто стены. Меня туда сажали на трое суток за то, что я отказался молиться. Я там с ума сошел. Реально. Я слышал голоса, видел вещи, которых нет. Кричал в пустоту, пока не охрип. А когда вышел — меня заставили благодарить Бога за это испытание. Нил сидел белый, несмотря на загар. Даже шрамы на лице выделялись ярче. — Сколько ты там был? — спросил он. — Полтора года. Тишина стала густой, как кисель. — Полтора года, — повторил Ники. — Я попал туда в пятнадцать, вышел в семнадцать. Два года моей жизни просто... сгорели. Когда я вернулся домой, мать обняла меня и сказала: "Ты исцелен. Спасибо Господу". А я смотрел на нее и думал: "Я не исцелен. Я просто сломан так сильно, что уже ничего не чувствую". — А Лукас? — спросил Нил тихо. — Не знаю. Его родители отправили в другой лагерь. Говорят, он потом... не выдержал. Повесился через год после выпуска. Ники закрыл глаза. По щекам потекли слезы — тихо, беззвучно. — Я иногда думаю: может, мне тоже надо было. Может, так было бы легче. — Нет, — голос Эндрю прозвучал резко, как пощечина. — Не надо. Ники открыл глаза. Эндрю смотрел на него в упор. Ореховые глаза горели. — Не смей так думать, — сказал он. — Ты здесь. Ты жив. Ты Лис. Ты мой кузен, блять. Ты не имеешь права сдаваться. — Эндрю... — Молчи. Я не умею говорить красиво. Но я умею быть рядом. И я буду. Мы будем. Ты понял? Ники смотрел на него и вдруг разрыдался. По-настоящему, в голос, как ребенок. Нил подскочил, сел рядом с ним на пол, обнял за плечи. Эндрю остался на месте, но его взгляд — тяжелый, упрямый, живой — не отпускал Ники. — Ты не один, — шептал Нил, гладя его по спине. — Ты не один, слышишь? Мы здесь. Мы никуда не уйдем. Ники плакал и не мог остановиться. Плакал о себе. О Лукасе. О матери, которая так и не стала матерью. Об отце, который смотрел на него добрыми глазами и отправлял в ад. Плакал о всех тех годах, которые провел в пустоте, боясь заговорить. А Нил держал его и не отпускал. Эндрю смотрел и ждал. Ники не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Он лежал на полу, свернувшись калачиком, с головой на коленях у Нила. Рыжие волосы щекотали щеку. Рука Нила лежала у него на спине — спокойная, живая. Эндрю сидел в кресле и читал книгу. Как ни в чем не бывало. Но Ники знал — он следит. Он всегда следит. — Пить хочешь? — спросил Нил. — Ага. Нил потянулся за бутылкой воды, протянул. Ники сел, сделал несколько глотков. — Спасибо, — сказал он хрипло. — Не за что. — Я... — Ники запнулся. — Я никогда никому не рассказывал. Всё сразу. — Тяжело? — спросил Нил. — Странно. Как будто камень из груди вынули. Но на его месте теперь дыра. — Дыра зарастет, — сказал Эндрю из кресла, не отрываясь от книги. — Дайте время. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Ники посмотрел на него. На светлые волосы, на повязки на руках, на спокойное лицо. — Эндрю, — сказал он. — А ты? — Что я? — Ты рассказывал? Кому-нибудь? Эндрю перевернул страницу. Помолчал. — Нилу, — ответил он. — Частично. — И помогло? — Не знаю. Но легче стало. Нил улыбнулся. Поймал взгляд Эндрю и чуть заметно кивнул. — Знаешь, что он мне сказал после того, как я рассказал? — спросил Нил. — Сказал: "Ты не обязан это нести один. Я понесу с тобой". — Я такого не говорил, — буркнул Эндрю. — Говорил. Я запомнил. — Заткнись. — Сам заткнись. Ники смотрел на них и чувствовал, как в груди, там, где была пустота, появляется что-то новое. Что-то теплое. Что-то живое. — Я, кажется, понимаю, почему вы вместе, — сказал он. — Почему? — спросил Нил. — Потому что вы оба — идиоты, которые не умеют говорить о чувствах, но умеют их чувствовать. Сильнее, чем кто-либо. Эндрю и Нил переглянулись. — Он прав? — спросил Нил. — Не знаю, — ответил Эндрю. — Но спорить не буду. Они сидели втроем и молчали. Хорошее молчание. Теплое. --- Белые стены. Белый потолок. Белая простыня. Ники лежит на кровати и смотрит в одну точку. — Николас Хэммик. Голос пастора звучит откуда-то издалека. — Ты прошел курс исцеления. Ты свободен от греха. Ты можешь вернуться домой. Ники не двигается. — Ты слышишь меня, сынок? Ты свободен. Свободен. Слово не имеет смысла. — Спасибо, — говорит Ники. Голос чужой, безжизненный. Пастор улыбается. Добрые глаза. Самые добрые глаза на свете. — Ступай с Богом, сынок. И помни: если грех вернется — мы всегда ждем тебя. Ники встает. Идет к двери. Выходит в коридор. Коридор такой же белый, как и все остальное. Мимо проходит мальчик. Лет четырнадцать. Светлые волосы, заплаканные глаза. Новенький. Его ведут в "терапию". Мальчик смотрит на Ники с ужасом. Ники хочет сказать ему что-то. Хочет крикнуть: "Беги. Беги, пока можешь. Здесь не лечат. Здесь убивают". Но он молчит. Потому что внутри уже ничего нет. Только пустота. Он выходит на улицу. Солнце слепит глаза. Машина отца ждет у ворот. Отец открывает дверь. Улыбается. Добрые глаза. — Сынок, — говорит он. — Я так горжусь тобой. Ники садится в машину. И ни слова не говорит всю дорогу домой. И еще три года после. --- К вечеру в комнату начали заглядывать Лисы. Первой пришла Рене. Увидела красные глаза Ники, но ничего не сказала. Просто села рядом, положила голову ему на плечо и молчала. Потом пришел Мэтт — притащил пиццу. За ним Дэн — с колой. Элисон и Сет приперлись вместе, споря о чем-то, но заткнулись, когда увидели атмосферу в комнате. Кевин и Аарон пришли последними. Кевин держал Аарона за руку, Аарон выглядел смущенным, но не отстранялся. — Мы, это, — сказал Кевин. — Принесли печенье. — Печенье? — переспросил Ники. — Ага. Аарон испек. Все посмотрели на Аарона. Тот покраснел до корней светлых волос. — Заткнитесь, — буркнул он. — Просто захотелось. — Аарон печет печенье, — медленно проговорила Элисон. — Я все видела. Я все запомню. — Элисон, иди в жопу. — Сам иди. Ники смотрел на них — на эту безумную, сломанную, любящую семью — и чувствовал, как внутри, в той самой черной дыре, загорается маленький огонек. Эрик пришел, когда уже стемнело. Ники увидел его в дверях — высокий, с глазами цвета виски — и сердце пропустило удар. — Ты как? — спросил Эрик тихо. — Нормально. — Врешь. — Все врут, — усмехнулся Ники. — Это нормально. Эрик подошел, сел рядом. Взял его за руку. Просто так. — Мне Нил написал, — сказал он. — Сказал, что тебе тяжело. — Нил много говорит. — Нил мало говорит. Если он написал — значит, серьезно. Ники посмотрел на Нила. Тот сидел в обнимку с Эндрю и делал вид, что вообще не смотрит в их сторону. Но Ники знал — смотрит. — Я рассказал им, — сказал Ники тихо. — Всё. — И как? — Странно. Легко и тяжело одновременно. Эрик кивнул. Не стал расспрашивать. Просто сидел рядом и держал за руку. — Эрик, — позвал Ники. — М? — Ты не уйдешь? Теперь, когда знаешь? Эрик повернулся к нему. Взял его лицо в ладони. Посмотрел в глаза. — Ники, — сказал он твердо. — То, что с тобой сделали — это не ты. Это то, что случилось с тобой. Ты — это ты. И ты мне нравишься. Понял? Ники смотрел в его глаза — теплые, живые, настоящие. — Понял, — выдохнул он. — Хорошо. Эрик поцеловал его в лоб. Просто так. Не требуя ничего взамен. Ники закрыл глаза. В груди горел огонек. Маленький. Хрупкий. Живой. Лисы разошлись поздно. Рене ушла последней — обняла Ники крепко, по-матерински, и шепнула на ухо: "Ты молодец. Я горжусь тобой". Ники остался с Эриком. Они сидели на кровати Эндрю и Нила (сами хозяева деликатно ушли "подышать воздухом", хотя на улице было холодно). Эрик обнимал Ники за плечи, Ники положил голову ему на грудь и слушал, как бьется сердце. — Не бойся, — сказал Эрик тихо. — Я не боюсь. — Боишься. Я чувствую. Ты дрожишь. — Это просто... я не привык. К такому. — К какому? — К тому, что меня держат. Не чтобы ударить. А просто так. Эрик крепче сжал объятия. — Привыкай, — сказал он. — Я не собираюсь никуда уходить. Ники закрыл глаза. И впервые за много лет заснул спокойно. Чувствуя тепло. Чувствуя защиту. Чувствуя, что он не один. Утром Ники проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Он открыл глаза и увидел Эрика. Тот сидел рядом, смотрел на него и улыбался. — Доброе утро, — сказал Эрик. — Доброе. — Как спалось? Ники прислушался к себе. — Нормально, — ответил он. — Впервые — нормально. Эрик наклонился и поцеловал его в губы. Легко. Нежно. Осторожно. Ники замер на секунду, а потом ответил. В груди горел огонь. Небольшой. Но настоящий. — Я, кажется , становлюсь счастливей.