Срок годности любви

Предупреждение к главе: Жестокость, психологическое насилие, флэшбеки с конверсионной терапией, детальное описание пыток (электрошок, утопление, избиение), религиозный фанатизм, внутренняя гомофобия, ПТСР, паническая атака, самоповреждение (удары головой о стену), нецензурная лексика, рвота, полная безнадежность. Если вы чувствительны к этим темам — пропустите главу или читайте осторожно. ( Ники ласково зовёт Рене - Рени) --- Каждый день одно и то же. Каждый день ты просыпаешься и делаешь вид, что ты человек. Каждый день ты надеваешь улыбку, как скальп, содранный с другого себя — того, кто умер там, в белых стенах. Каждый день ты ждешь вечера, чтобы снова умереть. Каждый день ты надеешься, что однажды не проснешься. Каждый день. --- Утро Ники открыл глаза в 6:43. Он всегда просыпался за минуту до будильника. Тело, приученное к насилию, не умело расслабляться даже во сне — оно ждало удара. Ждало крика. Ждало, когда дверь распахнется и чьи-то руки втащат тебя в ад. Будильник заорал в 6:44. Ники сел на кровати и посмотрел на верхнюю полку. Кевина не было. Конечно, не было. Кевин ночевал у Аарона уже третью неделю подряд. Ники провел рукой по лицу. Он высокий — один из самых высоких в команде, с темной кожей и карими глазами. Совсем не похож на своих кузенов-близнецов, бледных и светловолосых. Внешность досталась от матери-мексиканки, и иногда Ники думал, что это единственное, что она ему дала . Он встал. Ноги ватные. Голова чугунная. Спал он четыре часа — остальные четыре просто лежал и смотрел в потолок, слушая, как сердце колотится о ребра, как в клетку. В груди — пустота. Черная, вязкая, привычная. Ники прошел в ванную, посмотрел в зеркало. Из зеркала на него смотрел Ники Хэммик — двадцать два года, карие глаза, темная кожа, легкая щетина. Тот, кого все любят. Тот, кто всех смешит. Тот, чья личность на самом деле гораздо сдержаннее, чем он показывает, но он изображает себя громким и экстравертным, чтобы компенсировать то, насколько замкнуты его кузены . — Привет, — сказал он отражению. — Опять ты. Отражение молчало. Он умылся. Почистил зубы. Причесался. Натянул улыбку, как форму — пара движений лицевых мышц, и готово. Никто не заметит. Никто никогда не замечал. Кроме Нила. Ники сжал зубы и вышел из комнаты. В столовой уже было шумно. Лисы оккупировали большой стол у окна. Дэн Уайлдс сидела во главе стола, разливая кофе. Ее каштановые волосы были безжалостно обкорнаны — короткая стрижка, которая подчеркивала волевые черты лица. Карие глаза капитана сканировали всех присутствующих, отмечая, кто сегодня не в форме . Рядом с ней Мэтт Бойд что-то жевал и одновременно пытался рассказать анекдот. Его темные волосы были уложены гелем в виде коротких шипов — узнаваемый стиль, который не менялся годами. На обеих руках, чуть выше запястий, виднелись бледные, но безошибочно узнаваемые следы от инъекций — память о темных временах, которые Мэтт оставил позади . Элисон Рейнольдс красила губы. Идеальная блондинка с длинными волосами и острым взглядом, который мог разрезать стекло. Напротив нее сидел Сет Гордон — темноволосый, вечно хмурый, с тяжелой челюстью и злыми глазами, которые, однако, смягчались, когда он смотрел на Элисон. Рене Уокер читала книгу и улыбалась в телефон. Девушка с коротко стриженными волосами и самым спокойным взглядом среди всех Лисов. Она подняла голову, когда Ники вошел, и улыбнулась ему — мягко, тепло. В самом углу, близко друг к другу, сидели Эндрю и Нил. Эндрю Миньярд был ниже среднего роста — всего метр пятьдесят два . Пепельные светлые волосы падали на лоб, глаза — не голубые, а редкого орехового оттенка, который в разном свете казался то медовым, то янтарным . На его предплечьях виднелись края черных повязок, тянущихся от запястий до локтей — все знали, что под ними шрамы от многолетнего самоповреждения и удобные ножны для ножей . Он пил черный кофе и смотрел в окно, но его рука лежала на спинке стула Нила — расслабленно, но готовая в любой момент сжаться в кулак. Нил Джостен сидел рядом, практически прижимаясь к Эндрю. Рыжие волосы, выгоревшие на солнце до медно-золотистого оттенка, синие глаза, которые видели слишком много для своих лет, и лицо, покрытое шрамами — тонкими белыми линиями, расходящимися от висков к подбородку . Он ел яичницу, но периодически замирал, и Эндрю тогда чуть заметно поворачивал голову — проверял, что тот дышит. Кевин Дэй сидел рядом с Аароном. Темные волосы, зеленые глаза, на левой скуле — цифра два, вытатуированная в память о годах, проведенных в команде Воронов . Рядом с ним Аарон Миньярд — внешне почти точная копия Эндрю, такие же светлые волосы, такой же рост, но без повязок на руках и с менее пустым взглядом . Они сидели так, что между ними невозможно было просунуть лист бумаги. Аарон держал Кевина за руку под столом — Ники видел это по тому, как Кевин чуть заметно улыбался в тарелку. — Ники! — заорал Мэтт. — Ты чего как сонный? Иди жрать! Ники расплылся в улыбке. — Иду, иду, мамочка. Кто мне яичницу пожарит? — Сам жарь, — фыркнул Мэтт, но подвинулся, освобождая место рядом с собой. Ники сел. Напротив него оказался Нил. Нил смотрел. Ники улыбнулся шире. — Чего уставился, Джостен? Кофе в глаза попал? Нил моргнул. Помолчал. Потом сказал тихо, так, чтобы слышал только Ники: — Ты не спал. Ники замер на долю секунды. — Спал, — ответил он. — Как убитый. — Убитые не храпят, — сказал Нил. — А я храпел? — Нет. Ники рассмеялся — громко, наигранно. — Нил, ты чокнутый. Ешь давай. Нил еще секунду смотрел на него, потом отвернулся к Эндрю. Эндрю положил ладонь ему на затылок — жест собственнический, защищающий. Нил прикрыл глаза. Ники смотрел на эту ладонь и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Когда тебя в последний раз касались вот так? Не чтобы ударить. Не чтобы удержать. А просто чтобы защитить? Он не помнил. Ники уткнулся в тарелку и начал есть, хотя кусок в горло не лез. Каждый день. Каждый день он смотрит на них и делает вид, что ему не больно. Каждый день. --- Тренировка На поле было жарко. Солнце палило нещадно, пот заливал глаза, ноги гудели. Ники носился по полю, отдавал пасы, кричал, смеялся, подкалывал Мэтта, который снова пропустил мяч. — Мэтт, ты как слон в посудной лавке! — орал он. — Ты куда бежишь? Там ворота с другой стороны! — Иди ты! — огрызался Мэтт, но улыбался. Ники бежал. Если бежать достаточно быстро, если устать до чертиков, если загнать тело в режим выживания — мозг отключается. Мысли исчезают. Остается только ритм: вдох-выдох, шаг-шаг, удар-бег. Ники любил тренировки. На тренировках он не думал. — Хэммик! — рявкнул Кевин. — Ты куда побежал? Я сказал налево! — А я всегда бегу направо! — крикнул Ники в ответ. — Привыкай! Кевин закатил глаза, но по губам скользнула тень улыбки. Аарон рядом с ним фыркнул и пихнул Кевина локтем. Кевин пихнул в ответ. Они переглянулись — и Ники увидел это. Этот взгляд. Которым обмениваются люди, когда у них есть общий мир. Когда они знают, что после тренировки пойдут домой вместе. Когда есть к кому возвращаться. Ники отвернулся и побежал быстрее. Беги. Беги. Беги. Он врезался в стену. Буквально. Не заметил, куда бежит, и влетел плечом в ограждение. Удар был сильным — искры из глаз. Ники пошатнулся, упал на колени, схватился за плечо. — Ники! — Дэн подбежала первой. — Ты чего? Живой? — Живой, — прохрипел Ники, поднимаясь. — Живее всех живых. Он улыбнулся. Плечо горело огнем. Хорошо. Боль отвлекает. — Врача позвать? — Не надо. Само пройдет. Дэн смотрела на него с тревогой. Ее волосы, и так коротко стриженные, взмокли от пота. — Ты бледный какой-то. — Я всегда бледный, — усмехнулся Ники, хотя его темная кожа делала это утверждение абсурдным. — Ники... — Всё нормально! — отрезал он жестче, чем хотел. Потом снова улыбнулся. — Правда. Давай тренировку доделаем? Дэн помедлила, но кивнула. Ники пошел к раздевалке — нужно было приложить лед к плечу. Внутри все дрожало. Он не понимал, отчего. Просто дрожь. Холодная, противная, под кожей. В раздевалке было тихо. Ники сел на скамейку, закрыл глаза. Прислушался к себе. В груди — пустота. В голове — гул. В плече — боль. Хорошо. Боль — это хорошо. Боль — это реально. Он сидел так минут пять, пока не услышал шаги. — Ники? Голос Рене. Он открыл глаза, натянул улыбку. — Рени! Ты чего здесь? Мужики раздеваются, между прочим. Рене не улыбнулась в ответ. Она подошла и села рядом. Коротко стриженные волосы обрамляли ее спокойное лицо, темная кожа блестела от пота после тренировки. — Я видела, как ты упал. — Упал и упал. Бывает. — Ты плакал? Ники замер. — Что? — Когда упал. Ты плакал. — С дуба рухнула? — Ники рассмеялся. — С чего бы мне плакать? Рене посмотрела на него. Молча. Долго. Потом сказала тихо: — Ники. Я не слепая. И я не глупая. Я вижу, что с тобой что-то происходит. — Ничего не происходит. — Ты улыбаешься, но глаза у тебя мертвые. Уже давно. Ники смотрел на нее и чувствовал, как внутри поднимается паника. — Рени, не надо. — Что не надо? — Копаться во мне. Там ничего нет. Пустота. Рене взяла его за руку. Ее пальцы были теплыми. Живыми. — Пустота — это тоже что-то, — сказала она. — И если ты позволишь, мы можем заполнить ее. Ники смотрел на их соединенные руки. Свою — темную, дрожащую. Ее — спокойную, уверенную. — Рени, — сказал он хрипло. — Ты не понимаешь. Там такое... такое... — Что? Ники открыл рот — и не смог выдать ни звука. Потому что слова застряли где-то в горле. Слова о белых стенах. О молитвах. О руках, которые держали его, пока другие делали... то, что делали. О матери, которая стояла на коленях и благодарила Бога за то, что ее сына "исцеляют". — Ники, — Рене сжала его пальцы. — Ты не один. Он дернулся, вырвал руку. — Я в порядке, — сказал он. — Правда. Иди тренируйся. Я сейчас приду. Рене смотрела на него с болью во взгляде. Но встала. Ушла. Ники остался один. Он сидел в тишине раздевалки и смотрел в одну точку. Каждый день. Каждый день кто-то пытается достучаться. Каждый день ты делаешь вид, что слышишь. Но внутри — только пустота. --- Прошлое. Семнадцать лет. Лагерь «Новая заря». — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа... Голос пастора был ровным, певучим. Он стоял в центре комнаты, залитой белым светом. Стены белые. Пол белый. Простыня на кровати белая. Ники лежал на этой простыне, привязанный за руки и за ноги, и смотрел в белый потолок. — ...изгони из этого мальчика беса содомского, беса нечистого, беса, что толкает его к мерзости... Ники не кричал. Он уже понял, что кричать бесполезно. Кричать можно только когда тебя бьют — тогда больно. А здесь было не больно. Пока. Рядом стояла мать. Темнокожая мексиканка с карими глазами, такими же, как у Ники. Она держала в руках четки и шевелила губами. Глаза у нее были сухие. Спокойные. Она смотрела на сына, привязанного к кровати, и молилась . — Мама, — позвал Ники тихо. — Мам, пожалуйста. Мать не ответила. — Мама, я не болен. Я просто... я просто люблю мальчиков. Это не болезнь. Мать замерла. Потом повернулась к нему. В ее глазах Ники увидел такое... такое... он не знал, как это назвать. Отвращение? Ужас? Жалость? — Ты болен, Николас, — сказала она. — Ты болен, и мы тебя вылечим. — Мама... — Не зови меня так. Ты опозорил нашу семью. Ты опозорил Бога. Твой отец — священник, а ты... ты... — она не договорила, только сильнее сжала четки. Лютер Хэммик, баптистский священник, стоял в углу комнаты. Он не вмешивался. Просто смотрел. В его взгляде не было боли — только холодное осуждение. Для него сын уже умер. Оставалось только проводить ритуал . — Ты будешь молиться о прощении, пока бес не выйдет из тебя, — сказала мать. Ники заплакал. — Мама, пожалуйста, я не хочу... — Заткнись, — сказал пастор. — Молитва не терпит посторонних звуков. Он подошел к тумбочке, открыл ящик, достал что-то. Ники не видел что. Он слышал только гул голосов — пастор молился, мать подпевала, где-то в коридоре плакал другой мальчик. Потом пастор подошел к кровати. — Ты чувствуешь это? — спросил он. — Чувствуешь, как бес корчится внутри тебя? Ники не чувствовал никакого беса. Он чувствовал только страх. Пастор взял его за подбородок, повернул лицо к себе. У пастора были добрые глаза. Самые добрые глаза, которые Ники когда-либо видел. И от этого было еще страшнее. — Мы спасем тебя, сынок, — сказал пастор. — Даже если ты этого не хочешь. Он отпустил подбородок и отошел. Вернулся с чем-то в руках. Ники скосил глаза и увидел... провода. — Что это? — спросил он. Голос сел до шепота. — Электричество, — ответил пастор. — Оно выжигает беса. Немного больно, но ты потерпи. Христос терпел и нам велел. — Нет, — сказал Ники. — Нет, нет, нет, нет... Пастор прикрепил электроды к его вискам. Металл был холодным. — Читай "Отче наш", — велел пастор. — И бес уйдет. — Я не знаю... — Ты знаешь. Все знают. Пастор отошел к стене, где стоял аппарат. Ники раньше его не замечал — большой, черный, с лампочками и ручками. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, — сказал пастор и повернул ручку. Ники закричал. Он никогда не думал, что можно кричать так. Что можно слышать собственный крик со стороны — тонкий, визгливый, нечеловеческий. Что тело может выгнуться дугой, хотя привязано за руки и ноги. Что мозг может взорваться болью, от которой темнеет в глазах. Он кричал, а пастор молился. А мать стояла на коленях и плакала, благодаря Бога. Спасибо, Господи, что спасаешь моего мальчика. Спасибо. Спасибо. --- Ники очнулся на полу раздевалки. Он лежал на кафеле, скорчившись, сжавшись в комок. Руки зажимали уши, зубы стучали, тело трясло в крупной дрожи. Футболка промокла насквозь — то ли от пота, то ли от слез. Он не знал. Он вообще ничего не знал. — ...ки... Ники! Голос пробивался сквозь вату. Ники открыл глаза. Над ним стоял... кто? Он не мог сфокусироваться. Рыжие волосы, синие глаза, шрамы на лице... — Ники, ты меня слышишь? Нил. Нил Джостен стоял над ним на коленях и тряс за плечо. Сзади маячил кто-то еще — светловолосый, низкий, с ореховыми глазами и черными повязками на руках. — Не трогай его, — голос Эндрю. — Отойди. — Он не дышит нормально, — голос Нила. — Ники, дыши. Смотри на меня. Дыши. Ники смотрел в глаза Нила — синие, почти прозрачные, спокойные. И пытался дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. — Молодец, — сказал Нил. — Еще раз. Ники дышал. Тело все еще трясло, зубы стучали, в глазах стояли слезы. Но он дышал. — Что случилось? — спросил Нил. Ники не мог ответить. — Ничего, — прохрипел он наконец. — Просто... голова закружилась. — Врешь, — сказал Нил спокойно. — Не твое дело. — Наше, — голос Эндрю. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди. Светлые волосы падали на глаза орехового цвета, лицо каменное, но в глазах что-то мелькнуло. — Ты Лис. Ты наше дело. Ники смотрел на них. На Нила, который сидел рядом и не уходил, хотя Ники воняло потом и слезами. На Эндрю, который охранял вход, чтобы никто не зашел и не увидел. И вдруг его вырвало. Прямо на пол, между собой и Нилом. Желчью, потому что есть было нечего. — Блин, — выдохнул он. — Простите. Я сейчас уберу. — Сиди, — сказал Эндрю. — Нил, принеси воды. Нил встал и вышел. Ники остался один с Эндрю. Эндрю смотрел на него сверху вниз. — Сколько? — Что? — не понял Ники. — Сколько раз ты сюда приходил? В раздевалку. Сидеть один. Сколько раз тебя рвало? Ники молчал. — Я спросил. — Не считал. Эндрю помолчал. Потом неожиданно сел на корточки рядом. Осторожно, на безопасном расстоянии. — Я знаю, каково это, — сказал он тихо. — Когда внутри такое, что не вывезти. Когда хочется выдрать из себя кусками. Я знаю. Ники смотрел на него. На Эндрю Миньярда, который ненавидит прикосновения, который никогда не говорит просто так, который сейчас сидит рядом с ним, на полу, в луже блевотины, и говорит... говорит почти тепло. — Эндрю, — выдохнул Ники. — Молчи, — сказал Эндрю. — Просто слушай. Ты не один. Мы не уйдем. Даже если будешь орать и пинаться. Даже если сбежишь. Мы найдем. Понял? Ники кивнул. Потому что если бы он открыл рот, то зарыдал бы в голос. Вернулся Нил с водой. Протянул бутылку. Ники взял, прополоскал рот, сплюнул в угол. — Нормально? — спросил Нил. — Нормально, — соврал Ники. — Врешь, — снова сказал Нил. — Но ладно. Эндрю встал, протянул руку Нилу. Нил встал рядом с ним, прижался плечом. Эндрю положил ладонь ему на затылок. — Иди в душ, — сказал Эндрю Ники. — Приведи себя в порядок. Мы подождем. — Зачем? — Затем, что ты пойдешь с нами. — Куда? — К нам в комнату. Посидишь. Поспишь. Не один. Ники смотрел на них. На этих двоих, которые видели его на дне и не отвернулись. Которые предлагали идти с ними не из жалости, а просто потому что... потому что он Лис. Потому что он их. — Хорошо, — сказал он. — Я быстро. Он встал, пошатываясь, и пошел в душевую. Вода была горячей. Он стоял под ней долго, пока пар не заполнил всю кабинку. Смотрел, как грязь и пот и слезы стекают в слив. Каждый день. Каждый день что-то происходит. Каждый день кто-то пытается помочь. Может быть, однажды это сработает. --- В комнате Эндрю и Нила было темно и тихо. Ники сидел на полу, прислонившись спиной к кровати Эндрю. На кровати лежал Нил, положив голову на колени Эндрю. Эндрю сидел в изголовье и перебирал его рыжие волосы. Ритмично. Медленно. Никто не говорил. Ники смотрел в одну точку и слушал тишину. В ней не было угрозы. Только покой. — Ники, — позвал Нил тихо. — М? — Что ты видел? Там, когда упал. Ники помолчал. — Прошлое, — ответил он. — Плохое? — Очень. Нил кивнул. Не стал расспрашивать. Просто принял. — Если захочешь рассказать, — сказал Эндрю, — мы послушаем. Если нет — не надо. Ники закрыл глаза. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Они сидели так до утра. Ники не спал — просто сидел и слушал дыхание Нила, шелест страниц , редкие звуки с улицы. Когда за окном начало светать, Ники почувствовал что-то странное. Что-то, чего не чувствовал давно. Спокойствие. Не полное. Не исцеление. Но крошечный кусочек тишины внутри. Он посмотрел на Эндрю и Нила — они оба уснули, так и сидя: Нил на коленях Эндрю, Эндрю с книгой на груди. Светлые волосы Эндрю смешались с рыжими Нила, ореховые глаза закрыты, шрамы на лице Нила больше не казались пугающими — просто часть его. Ники улыбнулся. По-настоящему. Впервые за долгое время. Может быть. Может быть, однажды. Может быть, я тоже так смогу. Он закрыл глаза и провалился в сон — без сновидений, без кошмаров, без криков. Просто сон. Впервые за много лет. Ники проснулся от того, что кто-то накрывал его пледом. Он открыл глаза и увидел Нила. Тот стоял рядом с пледом в руках и смотрел на него с легкой улыбкой. — Ты храпел, — сказал Нил. — Я не храплю. — Сегодня храпел. Ники сел, потер лицо. Эндрю уже не было — только слышался шум воды в душе. — Который час? — Восемь. Тренировка через час. — Блин, — Ники вскочил. — Мне же в душ, переодеться... — Успеешь, — Нил протянул ему стакан воды. — Выпей сначала. Ники выпил. Вода была холодной, приятной. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Нил сел на пол рядом с ним. Помолчал. Потом сказал: — Эндрю рассказал мне. Что случилось в раздевалке. Ники замер. — Я не знаю, что именно с тобой было, — продолжал Нил. — Но я знаю, каково это — когда прошлое настигает. Когда тело помнит то, чего мозг уже не контролирует. Я знаю. Ники смотрел на него. — Как ты справляешься? — спросил он. — Эндрю, — просто ответил Нил. — И Лисы. И время. — А если времени мало? — Тогда Эндрю, — улыбнулся Нил. — Он умеет ждать. Из душа вышел Эндрю — мокрый, в одних спортивных штанах, с повязками на руках, скрывающими шрамы. Светлые волосы прилипли ко лбу, ореховые глаза сощурились от света. Подошел к Нилу, бросил полотенце ему на голову. — Вытри. — Сам вытрись, — буркнул Нил, но начал вытирать волосы. Эндрю сел рядом с ними на пол. Просто сел. Близко. — Жрать хотите? — спросил он. — Хочу, — сказал Нил. — А ты? — Эндрю посмотрел на Ники. Ники подумал. — Хочу, — ответил он. И понял, что это правда. Впервые за долгое время он действительно хотел есть. — Тогда пошли.