Голубой лед и карий огонь

«Иногда победа — это не просто медаль. Это доказательство того, что любовь и вера способны свернуть горы. А иногда ещё и огромный флаг».

Утро перед финалом. Утро в Берлине началось с хмурого неба и мелкого противного дождя. Но в номере отеля «Меркур» на седьмом этаже было тепло и уютно. Маша сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела в окно. За стеклом серая европейская архитектура, мокрые улицы, спешащие куда-то люди. — Не спишь? — раздался тихий голос сзади. Лаура подошла и села рядом, накинув халат на плечи. Её тёмные волосы рассыпались по спине, глаза ещё сонные, но уже тёплые. — Не могу, — ответила Маша. — Мысли крутятся. — Волнуешься? — Немного. Перед каждым финалом волнуюсь. Лаура взяла её за руку, переплела пальцы. — Ты готова. Я знаю. Тренер знает. Таня знает. Даже этот противный дождь знает. Маша усмехнулась. — Ты стала философом. — Рядом с тобой поневоле станешь. Они сидели молча, глядя на дождь. Потом в дверь забарабанили. — Подъём! — раздался Танин голос. — Чемпионский завтрак! Выходите, пока горячее! Лаура закатила глаза, но улыбнулась. — Идём, а то она дверь выломает. Они вышли в гостиную их небольшого люкса (Таня настояла, что «чемпионка должна жить как человек»). Таня уже накрыла стол — овсянка, яйца, тосты, фрукты, чай и кофе. — Завтрак чемпиона! — объявила она. — Всё по режиму, как тренер велел. Маша улыбнулась и села за стол. — Тань, ты как всегда. — А то! — Таня пододвинула ей тарелку. — Ешь давай. Сегодня важный день. — Знаю. — Нет, ты не знаешь, — Таня вдруг стала серьёзной. — Сегодня ты выйдешь на татами и сделаешь то, что умеешь лучше всех. А мы будем там, на трибуне. И будем орать так, что все немцы оглохнут. — Только не переорать, — усмехнулась Лаура. — Не дождётесь, — гордо заявила Таня. — У меня голос поставлен. Они позавтракали, собрались и вышли из отеля. Дождь кончился, из-за туч выглянуло солнце. — Хороший знак, — сказала Маша, глядя в небо. — Лучший, — согласилась Лаура.

Выход на татами

Спортивный комплекс «Мерседес-Бенц Арена» гудел как растревоженный улей. Двадцатитысячный зал был заполнен до отказа. Флаги разных стран — Германии, Франции, Италии, Испании, Польши — колыхались на трибунах. Крики болельщиков, вспышки фотокамер, громкие объявления диктора на немецком и английском — всё сливалось в один оглушительный гул. Лаура никогда не была на таких мероприятиях. Она стояла у входа на трибуну и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Ты как? — спросила Таня, беря её под руку. — Страшно, — честно призналась Лаура. — За неё страшно. — Это нормально, — кивнула Таня. — Я каждый раз так. А она выходит и побеждает. — А если нет? — Если нет, — Таня пожала плечами, — мы будем рядом. Это главное. Они поднялись на трибуну, нашли свои места в первом ряду — Таня позаботилась об этом заранее, купив лучшие билеты. И тут Лаура заметила, что Таня держит в руках какой-то огромный тубус. — Полякова, — осторожно спросила она. — Что это? — А? — Таня сделала невинные глаза. — Это так... ничего особенного. — Таня. — Ну... флаг. — Флаг? — Лаура непонимающе моргнула. — Какой флаг? — Российский, — гордо заявила Таня. — Самый настоящий. Два метра на три. Лаура уставилась на неё. — Откуда? Как? Мы же вместе летели, у тебя был один чемодан! Как ты умудрилась провезти флаг два на три? — Государственная тайна, Лаура Альбертовна, — Таня загадочно улыбнулась. — Если скажу, придётся вас убить. — Полякова! — Ладно-ладно, — Таня понизила голос. — Я его в чемодан запихнула вместо половины вещей. Три дня в одном свитере ходила, зато флаг тут. Лаура представила, как Таня утрамбовывает огромное полотнище в чемодан, жертвуя одеждой, и рассмеялась. — Ты невероятная, — сказала она. — Знаю, — кивнула Таня. — А теперь смотри. Она ловко открыла тубус и вытащила флаг. Огромное бело-сине-красное полотнище развернулось во всю ширь, закрывая обзор соседям и привлекая внимание всей трибуны. — Вау, — выдохнул кто-то сзади по-немецки. — Russland! — крикнул другой. Таня гордо помахала флагом. И в этот момент в зале погас свет, и луч прожектора выхватил из темноты выход спортсменов. Маша вышла на татами. Она была в белоснежном кимоно, с чёрным поясом, стягивающим талию. Длинные светлые волосы собраны в тугой хвост. Лицо спокойное, сосредоточенное — ни тени волнения, ни капли страха. Она шла к центру зала с той особенной уверенностью, которая бывает только у настоящих чемпионов. Лаура смотрела на неё и не могла отвести взгляд. — Какая она... — прошептала она. — Красивая, — закончила за неё Таня. — Самая красивая. И самая сильная. Маша вышла на татами, поклонилась судьям, потом сопернице. Клара Шмидт — немка, фаворитка местной публики — была настоящей амазонкой. Высокая, под метр девяносто, мощная, с холодными серыми глазами и квадратной челюстью. Каждый её мускул играл под кожей, каждое движение дышало силой. — Sie ist klein, — услышала Лаура чей-то голос сзади. — Die Kleine wird verlieren. Die Russin hat keine Chance gegen unsere Kлара. — Что он сказал? — спросила Таня, хотя по интонации уже догадалась. — Что она маленькая и проиграет, — перевела Лаура, сжимая кулаки. — Что у русской нет шансов против нашей Клары. — Ах ты...Фашист поганый! — Таня вскочила, готовая ринуться в бой прямо сейчас. — Да я сейчас этому... — Сядь, — Лаура потянула её обратно. — Она докажет. Ты же знаешь. Таня села, но продолжала сверлить взглядом говорившего. Флаг в её руках нервно подрагивал. А в это время на татами судья поднял руку. — Хадж име! Бой начался.

Первый раунд. Лёд и сталь

Клара Шмидт ринулась в атаку сразу же. Она была быстрой — молниеносной, как пантера, несмотря на свои габариты. Удары сыпались градом — в корпус, в голову, по ногам. Казалось, её руки и ноги живут своей собственной жизнью, не зная усталости. Маша уходила. Она не атаковала — только защищалась, уклонялась, блокировала. Её движения были экономными, точными, выверенными до миллиметра. Ни одного лишнего шага, ни одного потерянного мгновения. — Что она делает? — Таня вцепилась в поручень перед собой, забыв про флаг. — Почему не бьёт? — Ждёт, — ответила Лаура, хотя сама едва понимала, что происходит. — Она ждёт. На трибунах загудели. Немецкие болельщики хотели зрелища, хотели крови, хотели, чтобы маленькая русская проиграла их мощной Кларе. Клара наседала. Удар — блок. Удар — уход. Удар — снова блок. — Komm schon, kämpf! — кричали с трибун. — Zeig ihr, wer hier der Boss ist! Mach sie fertig! — Да заткнитесь вы, — шипела Таня, сжимая древко флага. — Ничего вы не понимаете. Маша не обращала внимания на крики. Она была в своём мире — мире, где существовали только она, соперница и дыхание. Лаура смотрела, затаив дыхание. Каждый удар, который Маша пропускала (а она пропускала некоторые, блокируя их), отдавался болью в её собственном теле. Она физически чувствовала каждый контакт, каждое касание. — Пожалуйста, — шептала она. — Пожалуйста, держись. Маша держалась. Она чувствовала, как Клара начинает выдыхаться. Удары становились чуть медленнее, чуть тяжелее, чуть предсказуее. Пот лился по лицу немки, дыхание сбивалось, грудь ходила ходуном. Клара начинала злиться — это было видно по её глазам. — Первый раунд закончен! — объявил судья. Клара отошла в свой угол, тяжело дыша, и тренер сразу набросился на неё с полотенцем и бутылкой воды. Она жадно пила, слушая его указания, и зло смотрела в сторону Маши. Маша — спокойная, собранная, почти не запыхавшаяся — села на стул в своём углу и закрыла глаза. Тренер склонился над ней, что-то говорил, но она только кивала. — Она выдыхается, — сказала Лаура, и в голосе её впервые за всё время прозвучала надежда. — Я вижу. Клара выдыхается. — Да! — Таня подпрыгнула, разворачивая флаг. — Машка её пересидит! Я же знала! Она встала и, несмотря на протесты соседей, развернула флаг во всю ширь. — Таня! — зашипела Лаура. — Сядь! — Не сяду! — отрезала Таня. — Пусть видят! На них обернулись. Кто-то улыбнулся, кто-то показал большой палец, кто-то неодобрительно покачал головой, но Таню это не волновало. — Полякова, ты невозможная, — выдохнула Лаура, но не могла сдержать улыбки. — Знаю, — гордо ответила Таня.

Второй раунд. Огонь

Второй раунд начался с другой Маши. Она перестала убегать. Она вышла в центр и атаковала. Клара явно не ожидала такого поворота. Маша обрушила на неё серию ударов — быстрых, жёстких, точных. Немка едва успевала блокировать, отступая под напором. — ДА! — Таня вскочила, размахивая флагом так, что он закрывал пол-арены. — ДАВАЙ, МАШКА! ВАЛИ ЕЁ! МАШКА, ЗАМОЧИ ЕЁ! Лаура замерла на секунду, а потом расхохоталась. — Полякова! — сквозь смех воскликнула она. — Что ты кричишь? — ПОДДЕРЖИВАЮ КАК МОГУ! — Таня продолжала орать, не обращая внимания на окружающих. — МАША, ДАВАЙ! ПОКАЖИ ИМ, КТО ЗДЕСЬ ЧЕМПИОНКА! Лаура смеялась, и слёзы текли по её щекам — от смеха, от напряжения, от любви к этим двум сумасшедшим. Она смеялась так, как не смеялась никогда в жизни — громко, заливисто, от души. На трибунах вокруг начали оборачиваться. Кто-то смеялся вместе с ней, кто-то крутил пальцем у виска, кто-то даже начал подпевать на свой лад. — RUSSLAND! RUSSLAND! — заорал какой-то пьяный немец сзади, явно поддерживая атмосферу. — ПРАВИЛЬНО! — крикнула ему Таня. — ЗА РОССИЮ! Маша на татами, конечно, не слышала этого. Но она чувствовала — чувствовала всем своим существом, что там, наверху, за неё болеют. Что её любят. Что в неё верят. Она работала как машина. Удар — блок — удар — уход — снова удар. Клара отступала, пытаясь перехватить инициативу, но Маша не давала ей ни секунды передышки. — Ты видишь? — Лаура схватила Таню за руку, перестав смеяться. — Видишь, как она двигается? — Вижу! — Таня размахивала флагом так, что он хлопал на ветру. — Она их всех порвёт! За минуту до конца раунда Маша провела идеальную комбинацию — обманный удар рукой, заставивший Клару поднять блок, и сразу же маваши-гери в корпус, в открывшуюся зону. Клара охнула, согнулась, схватилась за бок. Её лицо исказилось от боли и злости. — Вазари! — поднял руку судья. Трибуны взорвались. Половина зала — немецкая половина — негодующе загудела. Другая половина — интернациональная — аплодировала. Крики смешались в один сплошной гул. — ДА! — Таня подпрыгнула так высоко, что Лаура испугалась, не упадёт ли она с трибуны. — ДА! МАШКА! ТЫ ЛУЧШАЯ! Маша отошла в угол, вытирая пот, и посмотрела на трибуны. Туда, где сидели Лаура и Таня. Она увидела огромный флаг, развевающийся над головами, и улыбнулась. Потом перевела взгляд на Лауру и чуть заметно кивнула — только для неё. — Она нас видит, — прошептала Лаура, и сердце её забилось быстрее. — Конечно, видит! — Таня продолжала размахивать флагом. — Такой флаг не заметить невозможно! Я специально самый большой брала! Второй раунд закончился.

Между раундами. Тишина перед бурей

В перерыве между вторым и третьим раундами в зале повисла напряжённая тишина. Клара Шмидт сидела в своём углу, и тренер яростно растирал ей плечи, что-то крича по-немецки. Она была зла — это читалось в каждом её движении, в каждом взгляде, брошенном на Машу. Глаза немки горели ненавистью и желанием победы любой ценой. Она пила воду, растирала ушибленный бок и сверлила Машу взглядом. Маша сидела спокойно. Прямая спина, ровное дыхание, закрытые глаза. Тренер дал ей воды, протёр лицо полотенцем, сказал несколько слов. Она кивнула, не открывая глаз. — О чём они говорят? — спросила Таня. — Не знаю, — ответила Лаура. — Но вижу — она готова. Посмотри на неё. Она как скала. Маша открыла глаза и снова посмотрела на трибуны. На этот раз она улыбнулась — открыто, тепло, по-детски. И помахала рукой — им, только им. — Она улыбается, — прошептала Лаура, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Потому что знает — мы здесь, — ответила Таня, вытирая глаза свободной рукой (второй она всё ещё держала флаг). — Мы всегда здесь. Судья поднял руку. — Третий раунд! Финал!

Третий раунд. Решающий

Клара вышла на татами с горящими глазами. Она была загнана в угол, и загнанный зверь опасен вдвойне. Первые секунды третьего раунда она просто молотила — без разбора, без техники, просто вкладывая всю злость, всю боль, всю ненависть в каждый удар. Маша уходила. Блокировала. Уклонялась. — Осторожно, — прошептала Лаура, вцепившись в поручень так, что побелели костяшки. — Пожалуйста, осторожно. — Она справится, — Таня сжимала её руку так, что косточки хрустели, но второй рукой продолжала держать флаг. — Она всегда справляется. Клара провела опасную атаку — удар ногой в голову, от которого Маша едва увернулась, но потеряла равновесие на долю секунды. Этой доли секунды немке хватило, чтобы провести ещё один удар — в корпус, в то самое место, куда уже получила во втором раунде. Маша охнула, отшатнулась, схватилась за бок. Трибуны взревели. — JA! JA! — заорали немцы. — MACH SIE FERTIG, KLARA! MACH SIE FERTIG! — МАШКА! — заорала Таня, вскакивая и размахивая флагом так, что он закрыл пол-арены. — МАШКА, ДЕРЖИСЬ! ТЫ СМОЖЕШЬ! ТЫ ВСЁ СМОЖЕШЬ! Лаура не могла дышать. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, в глазах потемнело от напряжения. Она не кричала — она просто смотрела, молилась всем богам, которых знала, и сжимала поручень так, что, казалось, он сейчас сломается. Маша держалась. Она восстановила равновесие, собралась, посмотрела на соперницу. В карих глазах вспыхнул огонь — тот самый, который Лаура видела всего несколько раз, когда Маша была в своей стихии. Огонь, который говорил: «Я не сдамся. Я никогда не сдамся». — Сейчас, — прошептала Лаура. — Сейчас она сделает это. Маша пошла в атаку. Это была не просто атака — это была симфония. Это было искусство. Это была магия. Удар — блок — уход — подсечка — снова удар. Клара не успевала реагировать. Маша была везде — справа, слева, сверху, снизу. Она кружила вокруг немки как смерч, и каждый её удар достигал цели. — ДА! — Таня орала так, что, казалось, её слышно в Москве. — ДАВАЙ! ДАВАЙ! УЕБИ ЕЁ, МАШКА! ПОКАЖИ ЭТОЙ КОРОВЕ! Лаура вскочила следом. Она не кричала — она просто смотрела, затаив дыхание, и слёзы текли по её лицу. За тридцать секунд до конца боя Маша провела идеальную комбинацию. Обманный замах, заставивший Клару поднять руки для защиты головы, мгновенный разворот, и — удар ногой точно в корпус, в то самое место, куда уже била раньше, а следом, не останавливаясь, второй удар — в голову. Клара рухнула на татами как подкошенная. — Иппон! — закричал судья, вскидывая руку. Зал взорвался.

Победа

Маша замерла на мгновение, глядя на поверженную соперницу. Клара лежала на татами, пытаясь подняться, но силы оставили её. Судья поднял руку Маши, объявляя победу. Потом Маша медленно подняла голову к трибунам. Там, наверху, Таня орала так, что, казалось, стены дрожат. Она прыгала, размахивала огромным флагом, обнимала каких-то незнакомых людей и снова прыгала, и снова кричала. — МАШКА! МАШКА! ЧЕМПИОНКА! ТЫ ЧЕМПИОНКА ЕВРОПЫ! Я ТАК ГОРЖУСЬ! — её голос перекрывал гул стадиона. Лаура стояла. Не двигаясь. Просто стояла и смотрела на Машу — и по её лицу текли слёзы. Она не вытирала их, не стеснялась. Она просто стояла и плакала от счастья. Маша улыбнулась ей. Только ей. Потом перевела взгляд на Таню с флагом и рассмеялась — счастливо, облегчённо, по-детски. Судья поднял руку Маши в победном жесте. Зал аплодировал — кто-то стоя, кто-то сидя, но аплодировали все. Даже те, кто болел за немку. Даже тот пьяный немец сзади, который теперь орал «RUSSLAND! RUSSLAND!» вместе с Таней. — Чемпионка Европы! — объявил диктор на английском и немецком. — Мария Третьякова, Россия! Маша поклонилась судьям, поклонилась зрителям, потом повернулась к трибунам и послала воздушный поцелуй. Туда, где стояли двое самых важных для неё людей. — ЭТО НАМ! — заорала Таня. — ОНА НАМ ПОСЛАЛА! И ФЛАГУ! Лаура не могла говорить. Она просто плакала и улыбалась одновременно, сжимая Танину руку.

Инцидент с немцем

Когда эйфория немного утихла и Машу увели на допинг-контроль и подготовку к награждению, Лаура и Таня остались на трибуне, ожидая церемонии. Таня всё ещё держала флаг, хотя руки уже затекли, но она не собиралась его складывать — пусть все видят. — Ну что, — сказала она, сияя. — Сходили? Посмотрели? Победили? — Сходили, — улыбнулась Лаура, вытирая остатки слёз. — Посмотрели. Победили. — А говорила, флаг не нужен, — подколола Таня. — А он вон как пригодился! Машка его увидела и сразу воспряла! — Не спорю, — Лаура покачала головой. — Ты была права. Флаг — это сила. — Ещё какая! И тут сзади раздался голос. На русском, но с сильным акцентом, смачным таким, прокуренным баритоном: — Эта маленькая русская просто повезло. Немка сильнее была. Судьи куплены. Слабая она, ваша чемпионка. Ничтожество. Лаура и Таня обернулись. Сзади стоял мужчина. Колоритный такой — лет пятидесяти пяти, с огромным пивным животом, который нависал над ремнём, в немецкой форме болельщика, с кружкой пива в руке. Лицо красное, глазки заплывшие, улыбка пьяная и самодовольная. Он смотрел на них свысока, явно наслаждаясь эффектом своих слов. Таня медленно положила флаг на сиденье, потом так же медленно взяла его обратно. Её глаза сузились, на лице появилось выражение, которое Лаура видела всего несколько раз — и каждый раз это заканчивалось грандиозным скандалом. — Что ты сказал? — спросила Таня тихо, почти ласково. Настолько тихо, что это было страшнее любого крика. — Я сказал, — повторил немец, икая и ухмыляясь, — что ваша чемпионка слабая. Немка сильнее. Просто судьи купили. Такая маленькая девочка не может победить нашу Клару честно. Она ничтожество. Таня шагнула вперёд. — Ты че, жирный, совсем офигел? — голос её зазвенел, как натянутая струна. — Ты вообще соображаешь, что несёшь? — Was? — немец не понял, но ухмылка сползла с его лица, когда он увидел приближающийся флаг. — Я спрашиваю, — Таня подошла вплотную и с размаху ткнула древком флага прямо в его огромный пивной живот, — ты совсем охренел, тварь жирная? — Ой! — немец охнул и схватился за пузо. — Was machen Sie?! — Это тебе не вассер, — процедила Таня, продолжая давить флагом. — Это тебе за Машу. За то, что смеешь говорить, что она слабая. — Aber... — НИКАКИХ АБЕР! — Таня ткнула ещё раз, сильнее. Немец отступил на шаг, но Таня двинулась за ним, продолжая тыкать флагом в его колышущееся пузо. Раз за разом, в такт своим словам. — Ты... хоть... знаешь... сколько... она... тренируется? Тык. Тык. Тык. Тык. — Тринадцать лет! — Тык. — С пяти лет! — Тык. — Она кровью и потом каждую медаль заработала, понял, жирный? — Hören Sie auf! — немец пытался отбиваться, но Таня была неудержима. Флаг ходил ходуном, древко упиралось в мягкое пузо, и немец пятился, пятился, пятился. — Молчи, тварь! — Таня ткнула снова. — Твоя Клара проиграла чисто. По делу. Потому что Маша — чемпионка мира и Европы, между прочим. Потому что она техничнее, умнее и быстрее. А твоя Клара просто большая и сильная, но техники у неё — как у коровы на льду. Понял, жиробас? — Das ist nicht wahr! — возмутился немец, пытаясь отодвинуться от древка, но Таня не отпускала. — Правда! — Таня ткнула ещё раз, и немец снова охнул. — И не смей говорить про купленных судей! Это неуважение к спортсменам. К Маше. К Кларе. Ко всем, кто вышел на татами. Ты вообще хоть раз в жизни чем-то занимался, кроме пива и сосисок? — Ich... — ЗАТКНИСЬ! — Таня ткнула флагом в последний раз, с особой силой. Немец отступил на шаг, споткнулся о чью-то сумку и чуть не упал, но удержался, схватившись за поручень. Лаура стояла в двух шагах и наблюдала за этой сценой. Она пыталась сохранить серьёзное лицо. Правда пыталась. Но не могла. Сначала она просто улыбнулась. Потом хихикнула. Потом закрыла рот рукой. А потом, когда Таня ткнула немца в пятый раз, а тот взвизгнул как поросёнок, Лаура расхохоталась. Она хохотала так, что слёзы текли по щекам. Она хохотала так, что живот заболел. Она хохотала так, что не могла дышать. Она согнулась пополам, схватившись за колени, и продолжала смеяться, глядя на эту невероятную картину. Таня, маленькая, худенькая, с огромным флагом наперевес, тыкает им в пузо здоровенного немца, а тот пятится, пытается защищаться и выглядит при этом как нашкодивший щенок. — Таня... — прохрипела Лаура сквозь смех. — Таня, остановись... я не могу... я сейчас умру... — Не умрёшь! — крикнула Таня, не оборачиваясь. — Я тут с врагом народа разбираюсь! — Какой враг... — Лаура зашлась новым приступом смеха. — Он просто пьяный болельщик... — Пьяный болельщик, который оскорбляет Машу! — Таня ткнула ещё раз для верности. — А Маша — наша гордость! Наша чемпионка! Наша! Понял, толстый? — Ja, ja, понял! — завопил немец, наконец отбившись от флага и отступив на безопасное расстояние. — Ich verstehe! Всё понял! Он поправил съехавшую форму, вытер пот со лба и уставился на Таню с выражением священного ужаса. — Русские женщины... — пробормотал он. — Verrückt... Сумасшедшие... — А то! — гордо заявила Таня, поправляя флаг. — И не забывай это! А если увижу тебя ещё раз — знаешь, что будет? Она угрожающе помахала флагом. Немец шарахнулся. — Всё, всё, ухожу! — он развернулся и быстро зашагал прочь, то и дело оглядываясь, словно боясь, что Таня погонится за ним. Лаура смотрела ему вслед и всё ещё смеялась. Слёзы текли по щекам, тушь, наверное, размазалась по всему лицу, волосы растрепались, но ей было абсолютно всё равно. — Таня... — выдохнула она, наконец выпрямляясь и вытирая глаза. — Ты... ты невероятная. Ты просто чудо. Таня обернулась к ней, раскрасневшаяся, с горящими глазами, с флагом в руках, тяжело дыша после своего "боя". — Ну как я его? — спросила она, сияя. — Ты... — Лаура снова засмеялась, но уже тише. — Ты просто гений. Я так давно не смеялась. Никогда так не смеялась. — А чего он полез? — Таня пожала плечами. — Сам виноват. Нечего наших чемпионок оскорблять. Машка для меня — всё. Я за неё любому глотку перегрызу. — Я заметила, — улыбнулась Лаура. — Он, наверное, теперь всю жизнь будет бояться русских с флагами. — И правильно! — Таня гордо расправила флаг. — Пусть знают. Пусть все знают, что русских обижать нельзя. Они обнялись прямо там, на трибуне, под огромным российским флагом. Лаура всё ещё смеялась, уткнувшись Тане в плечо, а Таня гладила её по голове свободной рукой. — Лаура Альбертовна, — сказала Таня. — А вы оказывается смеяться умеете. Я думала, вы только ледяной взгляд умеете. — Только рядом с вами, — ответила Лаура, отсмеявшись. — Только с вами. Вы обе растопили лёд, который я носила в себе годы. — Это хорошо, — кивнула Таня. — Лёд — это скучно. А вы нам нужны тёплая. — Я постараюсь. Они ещё немного постояли, глядя, как внизу готовят пьедестал для награждения. — Смотри, — Таня показала на татами. — Сейчас Машку награждать будут. — Я вижу, — улыбнулась Лаура. — И я так горда. Так горда, что слов нет. — А слова и не нужны, — ответила Таня. — Главное, что мы здесь. Все вместе.

Награждение

Через полчаса началась церемония награждения. Зал снова затих, когда объявили финалисток. Маша стояла на высшей ступени пьедестала — маленькая, светловолосая, с золотой медалью на груди, которая только что была надета. Рядом, на второй ступени, стояла Клара Шмидт — злая, разочарованная, но вынужденная улыбаться для камер. На третьей — француженка Селин Дюбуа, проигравшая в полуфинале, но выигравшая бронзу. Гимн России заиграл над залом. Маша стояла смирно, прижав руку к сердцу. Лаура видела, как дрожат её губы — Маша сдерживала слёзы. Глаза блестели, но она не позволяла себе плакать — только сейчас, перед всем миром, она должна была быть сильной. — Смотри, — прошептала Таня, разворачивая флаг во всю ширь, так, чтобы Маша видела. — Она плачет. — Я знаю, — ответила Лаура, и её собственные глаза наполнились слезами. — Я тоже. Они стояли на трибуне, обнявшись, и плакали вместе — от счастья, от гордости, от любви. А Таня одной рукой держала флаг, а второй обнимала Лауру. Когда гимн закончился, Маша подняла медаль и снова посмотрела на них. Потом помахала рукой и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Лауры всегда перехватывало дыхание — тёплой, открытой, счастливой. — Она идёт к нам, — сказала Таня. — Смотри, она идёт! Маша действительно шла к трибунам. Расталкивая толпу, пробираясь сквозь журналистов и фотографов, которые пытались взять у неё интервью, она бежала к ним. — МАШКА! — заорала Таня и бросилась вниз по ступенькам, волоча за собой флаг. Они встретились внизу, у ограждения. Таня обняла её так, что, казалось, сломает рёбра. — Ты чемпионка! — кричала она. — Ты сделала это! Я так горжусь! А я тут одного немца знаешь как отделала? Флагом в пузо тыкала! — Тань, задушишь, — прохрипела Маша, но обнимала в ответ и смеялась. — Какого немца? Каким флагом? — Потом расскажу! — Таня отстранилась и уставилась на медаль. — Дай посмотреть! Маша сняла медаль и повесила ей на шею. — Офигеть, — Таня вертела её в руках, рассматривая со всех сторон. — Тяжёлая. Настоящая. Золотая. — Настоящая, — подтвердила Маша. — Чемпионат Европы. Потом она подняла глаза и увидела Лауру. Та стояла в двух шагах, не решаясь подойти. Красивая, элегантная, с мокрыми от слёз глазами и счастливой улыбкой. В своём строгом пальто она выглядела немного неуместно среди спортивной суеты, но Маше было всё равно — она видела только её. — Лаура... — прошептала Маша. И шагнула к ней. Они обнялись — крепко, отчаянно, забыв обо всём на свете. О журналистах, которые тут же наставили на них камеры. О толпе вокруг. О том, что они в центре внимания. Обо всех, кто мог их увидеть и что-то понять. — Я так горжусь тобой, — прошептала Лаура в ухо, и голос её дрожал. — Так горжусь. Ты была великолепна. — Спасибо, что ты здесь, — ответила Маша, уткнувшись носом ей в плечо и вдыхая знакомый запах духов. — Спасибо, что верила. — Я всегда буду верить. — Я знаю. Они стояли, обнявшись, и весь мир вокруг перестал существовать. Камеры щёлкали, люди кричали, но для них двоих существовала только тишина и тепло друг друга. А рядом Таня размахивала флагом и орала на всю арену: — ЭЙ, ТОЛСТЫЙ! ИДИ СЮДА, ПОСМОТРИ НА НАСТОЯЩУЮ ЧЕМПИОНКУ! ИДИ, Я ТЕБЕ ПОКАЖУ, КТО ТУТ СЛАБЫЙ! ЕСЛИ НЕ БОИШЬСЯ СНОВА ФЛАГОМ ПОЛУЧИТЬ! — Таня, — позвала её Лаура сквозь смех, отрываясь от Маши. — Он уже убежал. — Эх,как жалко, — вздохнула Таня. — Я бы ещё потыкала. Разогрелась уже. — Кого ты там тыкала? — спросила Маша, всё ещё обнимая Лауру одной рукой. — Немца одного, — гордо ответила Таня. — Сказал, что ты слабая и тебе повезло. А я ему флагом в пузо — тык, тык, тык! И говорю: «Ты че, жирный, совсем офигел? Тварь жирная!» — Ты назвала его тварью жирной? — Маша прыснула. — А что? — Таня пожала плечами. — Он и есть тварь жирная. Правильно всё сказала. Лаура засмеялась, и Маша засмеялась следом. Они стояли втроём — Маша с золотой медалью на шее (которую вернула Таня), Лаура с мокрыми от слёз глазами, Таня с огромным флагом — и смеялись. — Я вас люблю, — сказала Маша. — Обеих. Очень. — Мы тебя тоже, чемпионка, — ответила Таня. — А теперь пошли отсюда, а то меня уже журналисты зафоткали. — Поздно, — усмехнулась Лаура, кивая на толпу репортёров, которые уже бежали к ним. — Теперь ты звезда интернета. — Ещё лучше, — Таня гордо расправила плечи. — Пусть знают наших.

После боя

Через два часа они сидели в небольшом кафе недалеко от арены, в тихом переулке, куда не доносился шум стадиона. Маша — всё ещё в кимоно, накинув сверху куртку, с золотой медалью на шее, которую она так и не сняла. Таня — счастливая, возбуждённая, с флагом, который она так и не выпустила из рук (теперь он был аккуратно сложен и лежал на соседнем стуле). Лаура — спокойная, расслабленная, с глазами, в которых плескалось столько тепла, что можно было греться. — Ну, — сказала Таня, поднимая чашку с чаем. — Давайте выпьем за победу! — Мы пьём чай, — заметила Лаура. — Неважно. Главное — тост. — За победу, — согласилась Маша и чокнулась с ней. — За победу, — улыбнулась Лаура. Они отпили чай, и Таня снова заговорила: — А теперь рассказываю, как я немца строила! Машка, ты бы видела! Стоит такой, пузо вот такое, — она развела руки, показывая необъятный размер, — и говорит: «Слабая ваша чемпионка, немка сильнее, судьи куплены». — И что ты? — А я, — Таня гордо выпрямилась, — взяла флаг и как ткну его в это пузо! Раз! — она изобразила движение. — Он такой: «Ой!» А я ему второй раз! Два! Он: «Was machen Sie?» А я третий! И говорю: «Ты че, жирный, совсем офигел? Тварь жирная!» — Три раза? — Маша прыснула в чашку. — Пять! — поправила Таня. — Для верности. И говорю: «Не смей Машку оскорблять, понял, толстый?» Лаура засмеялась, вспоминая эту сцену. Она смеялась так, что чай расплёскивался, а на глазах снова выступили слёзы. — А Лаура? — спросила Маша. — Что Лаура делала? — Лаура стояла и смеялась, — ответила Таня. — Она так смеялась, что я думала, упадёт. Согнулась пополам и хохотала. — Я не могла остановиться, — призналась Лаура, отсмеявшись и вытирая глаза. — Это было самое смешное, что я видела в жизни. Таня с флагом, немец с пивным животом, и этот ритмичный тык-тык-тык... Я никогда так не смеялась. — Я жалею, что пропустила, — сказала Маша. — Ничего, — улыбнулась Лаура, беря её за руку. — Ты была занята — становилась чемпионкой Европы. — Это правда, — Маша улыбнулась в ответ. — Но я бы посмотрела. Хотя бы краем глаза. — Я тебе потом в деталях расскажу, — пообещала Таня. — И про пузо, и про то, как он пятился, и про то, как Лаура смеялась. Всё расскажу. Они сидели в уютном кафе, ели яблочный штрудель (немецкая классика, куда без неё), пили чай и говорили, говорили, говорили. О бое. О победе. О немце. О флаге. Обо всём.

Вечер в Берлине

Вечером они гуляли по Берлину. Город сиял огнями, ветер дул с реки, но было не холодно — или просто они не замечали холода. Адреналин и счастье грели лучше любой одежды. Маша шла посередине, Таня справа с флагом (она отказалась оставлять его в отеле, сказав, что «флаг должен праздновать»), Лаура слева. Медаль поблёскивала на груди Маши, привлекая взгляды прохожих. Кто-то узнавал, улыбался, махал, кричал поздравления на разных языках. Маша улыбалась в ответ и махала рукой. — Смотрите, — Таня показала на Бранденбургские ворота, подсвеченные золотым светом. — Красиво. — Очень, — согласилась Лаура. — Я здесь была один раз, лет десять назад. Но тогда было совсем другое ощущение. — А сейчас? — А сейчас... сейчас я чувствую, что это наш город. Наш день. Наша победа. — Правильно, — кивнула Таня. — Мы завоевали Берлин. Маша засмеялась. — Ты как полководец говоришь. — А кто? — Таня гордо подняла флаг. — Я с флагом, ты с медалью, Лаура с ледяным взглядом — мы сила. — С уже подтаявшим взглядом, — поправила Лаура. — Точно. Подтаявшим. — Давайте сфоткаемся? — предложила Маша. — На память. Только с флагом обязательно. — А то! — Таня развернула флаг во всю ширь, и прохожие начали оборачиваться. Они нашли прохожего — пожилого немца в смешной шапочке — который согласился их сфотографировать. Встали втроём перед Бранденбургскими воротами: Таня в центре с флагом, Маша и Лаура по бокам. Маша обняла Лауру за талию, Таня прижалась к Маше. — Улыбаемся! — скомандовал фотограф на ломаном английском. Они улыбнулись. Щёлк. — Ещё одну, — попросила Таня. — На память. Щёлк. — И с медалью! — Маша сняла медаль с шеи и повесила на Таню, а потом взяла Лауру за руку. Щёлк. — И все вместе! — Таня притянула их к себе, и они сфотографировались втроём, обнявшись, с флагом, развевающимся на ветру. Фотографии получились немного размытыми — руки у прохожего дрожали — немного неидеальными, но такими живыми, такими настоящими. — Лучшие в мире, — сказала Таня, разглядывая снимки на телефоне. — Мы. — Лучшие, — согласилась Маша. — Знаете, — задумчиво сказала Лаура, глядя на Бранденбургские ворота. — Я никогда не думала, что буду вот так гулять по Берлину. С вами. — А как думала? — спросила Маша. — Одна. Или с коллегами по работе. Скучно, официально, по делу. А тут... — она обвела рукой улицу, Таню с флагом, Машу с медалью, вечерний город. — Тут по-настоящему. Тут жизнь. — Потому что это и есть жизнь, — ответила Таня. — А не существование. Жизнь — это когда ты с теми, кого любишь. — Точно, — кивнула Маша и сжала руку Лауры. Они пошли дальше, оставляя за спиной Бранденбургские ворота, и унося с собой самое главное — друг

Возвращение в отель

В отель они вернулись поздно. Таня сразу ушла в свой номер, сославшись на усталость, но на самом деле — чтобы оставить их вдвоём. На прощание она воткнула флаг в дверной косяк своего номера, чтобы все знали — здесь живут русские чемпионки. Маша и Лаура сидели на кровати в номере Маши. Горел ночник, за окном шумел ночной Берлин, а в комнате было тихо и уютно. Медаль лежала на тумбочке, поблёскивая золотом в мягком свете. — Не верится, — сказала Маша. — Что это всё правда. — Что именно? — Что я выиграла. Что вы здесь. Что мы вместе. Что Таня немца флагом тыкала. Что ты смеялась. Всё это. Лаура засмеялась. — Это было самое лучшее, — сказала она. — Я никогда не забуду его лицо, когда она в него ткнула в первый раз. Такое... офигевшее. — А во второй? — Во второй он уже просто в ужасе был. А в пятый — сдался. — Бедный немец, — усмехнулась Маша. — Не бедный, — поправила Лаура. — Сам виноват. Нечего наших чемпионок оскорблять. Теперь будет знать, что русских обижать нельзя. Маша посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты изменилась, — сказала она. — Сильно. — В каком смысле? — Раньше ты была холодная, строгая, ледяная королева. Никогда не смеялась, никогда не шутила, всегда держала дистанцию. А сейчас... ты смеёшься, шутишь, защищаешь меня, ругаешься с Таней. Ты стала другой. — Ты изменила меня, — просто ответила Лаура. — Ты и Таня. Вы научили меня жить. Чувствовать. Любить. — Я рада, — прошептала Маша. Она взяла медаль с тумбочки, повертела в руках, потом протянула Лауре. — На, подержи. Лаура взяла медаль. Тяжёлая, холодная, но такая значимая. — Я так горжусь тобой, — сказала она. — Ты даже не представляешь как. — Представляю, — улыбнулась Маша. — Ты же на трибуне чуть не умерла. — Я серьёзно. — Я знаю. И это взаимно. Я горжусь, что ты у меня есть. Они сидели молча, глядя друг на друга. Потом Лаура протянула руку и коснулась щеки Маши. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я тоже люблю тебя, — ответила Маша. — Очень. Они поцеловались — долго, нежно, обещая друг другу всё, что только можно обещать. Потом лежали в темноте, обнявшись, слушая тишину и дыхание друг друга. — Лаура... — Ммм? — Спасибо, что ты есть. — Спасибо, что ты есть у меня. — И у Тани. — И у Тани, — улыбнулась Лаура. — У нас теперь семья. Странная, но семья. — Самая лучшая. — Самая лучшая. Они заснули под утро, уставшие, счастливые, в обнимку. За окном шумел Берлин, в коридоре отеля, прислонённый к стене, стоял огромный российский флаг — символ их победы, их любви и их маленькой, но такой крепкой семьи.

Утро чемпионки

Утром Маша проснулась от странного звука. Кто-то тихонько, но настойчиво стучал в дверь. — Машка! Лаура! — раздался приглушённый голос Тани. — Выходите! Я завтрак принесла! И флаг! И новости! Маша улыбнулась и посмотрела на Лауру. Та уже не спала — смотрела на неё и улыбалась. — Доброе утро, чемпионка, — прошептала Лаура. — Доброе утро, любимая, — ответила Маша. — ВЫХОДИТЕ, Я СКАЗАЛА! — Таня забарабанила громче. — А ТО ФЛАГОМ В ДВЕРЬ БУДУ ТЫКАТЬ, КАК ТОГО НЕМЦА! Лаура засмеялась. — Идём, — сказала она. — А то ведь действительно начнёт. — Она же начала уже, — усмехнулась Маша. Они встали, быстро оделись и открыли дверь. Таня стояла в коридоре с подносом, нагруженным круассанами, кофе, фруктами и ещё чем-то вкусным. А за её спиной гордо реял флаг, воткнутый в дверной косяк её номера. — С добрым утром! — провозгласила Таня. — Завтрак для чемпионки Европы и её свиты! — Какой свиты? — возмутилась Лаура, но глаза её смеялись. — Ледяной, — усмехнулась Таня. — Но уже окончательно растаявшей. — Я не растаяла, — попыталась возразить Лаура. — Растаяли-растаяли, — Таня бесцеремонно впихнула поднос ей в руки и вошла в номер. — Я сама видела, как вы вчера обнимались. И смеялись. И вообще. — Таня! — Что Таня? — Таня плюхнулась в кресло. — Я за вас рада. Честно. Вы мои любимые ненормальные. Маша засмеялась и села на кровать. — Тань, ты невыносима. — Знаю, — гордо кивнула Таня. — Поэтому вы меня и любите. Они позавтракали втроём, болтая и смеясь. Таня рассказывала, как ночью к ней в номер ломились пьяные немцы, увидев флаг в дверях, и как она их прогнала тем же флагом. — Я теперь местная легенда, — заявила она. — Русская девушка с флагом, которая тыкает им во всех подряд. — Ты только не увлекайся, — посоветовала Лаура. — А то в следующий раз в полицию заберут. — Не заберут, — отмахнулась Таня. — Я же с добром. С патриотизмом. После завтрака они собрали вещи и поехали в аэропорт. Берлин оставался за окном такси — серый, дождливый, но такой родной теперь. В самолёте Маша сидела у окна, Лаура рядом, Таня через проход. Медаль висела на шее Маши, поблёскивая в свете ламп. — Домой, — сказала Таня, когда самолёт взлетел. — С победой. — С победой, — эхом отозвалась Маша. — С нашей победой, — добавила Лаура и взяла Машу за руку. Самолёт набирал высоту, а они летели домой — в Москву, в свою квартиру, в свою жизнь. Впереди было ещё много всего — новые чемпионаты, новые победы, новые испытания. Но самое главное у них уже было. Друг друг.