Голубой лед и карий огонь

«Иногда, чтобы сохранить чужую мечту, приходится отпустить свою. Но если любовь настоящая, она вернётся. Обязательно вернётся»

Пролог. Начало марта. Москва. Прошло ровно три месяца после Берлина. Три месяца счастья, которое казалось украденным у судьбы. Три месяца, когда Маша Третьякова — абсолютная чемпионка мира по каратэ, лучшая студентка архитектурного колледжа имени Щусева — просыпалась каждое утро с улыбкой. Потому что рядом была Лаура. Их отношения были тайной для всех, кроме Тани. В колледже Маша обращалась к декану официально, держала дистанцию, но стоило им оказаться наедине — лёд таял. Лаура смеялась, обнимала её, шептала нежности на ухо. Таня, глядя на них, только качала головой и ворчала: «Две влюблённые дуры. Хоть бы постеснялись». Но март ворвался в этот хрупкий мир холодным ветром, чужими сплетнями и ударом, которого никто не ждал.

Обычное утро, которое стало последним.

Утро первого мартовского вторника ничем не отличалось от других. Маша проснулась от того, что Лаура гладила её по голове. Тёплые пальцы перебирали светлые волосы, и это было так хорошо, что не хотелось открывать глаза. — Ты спишь? — тихо спросила Лаура. — Уже нет, — пробормотала Маша, прижимаясь ближе. — Который час? — Семь. Мне пора. — Останься. — Не могу, — Лаура поцеловала её в макушку. — У меня совещание в девять. А ты спи. Тебе сегодня на вечернюю тренировку, я помню. Маша приоткрыла один глаз. — Ты придёшь вечером? — Обязательно, — улыбнулась Лаура. — Куплю продукты и приготовлю ужин. Что ты хочешь? — Тебя. — Кроме меня. — Пасту с грибами. — Договорились. Лаура оделась, ещё раз поцеловала Машу и тихо вышла из квартиры. Она не знала, что это был её последний спокойный день в Москве. Не знала, что через несколько часов всё изменится. Маша ещё поспала пару часов, потом встала, сделала зарядку, позавтракала и села за чертежи. Жизнь шла своим чередом. Таня пришла из университета около трёх, бросила сумку в прихожей и плюхнулась на диван. — Устала, — простонала она. — Эта живопись меня убьёт. Препод сказал, что мой натюрморт похож на «попытку суицида цветом». Представляешь? — Представляю, — усмехнулась Маша, не отрываясь от чертежа. — Ты же сама говорила, что он старый пердун. — Говорила. Но всё равно обидно, — Таня повернула голову. — А ты чего не на тренировке? — Вечером. Лаура придёт, ужин готовить будет. — О, — Таня оживилась. — А она хорошо готовит? Я помню, в прошлый раз у неё паста подгорела. — Учится, — Маша улыбнулась. — Главное — старается. — Влюблённые, — фыркнула Таня. — Ладно, пойду к себе, порисую. Если что — зови. День тянулся медленно. Маша закончила чертёж, почитала учебники, сделала лёгкую разминку. К шести вечера начала собираться на тренировку. Телефон молчал. Лаура обычно писала днём, хотя бы пару слов. Но сегодня — ничего. — Странно, — пробормотала Маша, глядя на экран. — Может, занята. Она убрала телефон в сумку и ушла в зал.

Кабинет ректора.

В то самое время, когда Маша делала растяжку в старом зале на «Соколе», Лаура сидела в кабинете Михаила Борисовича и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Ректор не вызывал её к себе уже года два. Обычно все вопросы решались через секретаря или на планерках. Но сегодня секретарша позвонила лично и сказала: «Михаил Борисович просит вас зайти. Срочно. И захватите личное дело студентки Третьяковой». Услышав фамилию Маши, Лаура внутренне похолодела. Она вошла в кабинет, и первое, что увидела — довольное лицо ректора. Такое бывает у котов, которые поймали мышь и теперь играют с ней перед тем, как съесть. — Лукина, — начал он без предисловий. — Присаживайся. Разговор есть. Серьёзный. Лаура села на краешек стула, стараясь сохранять невозмутимость. Ледяная королева, как называли её студенты, умела держать удар. Она включила тот самый режим — холодный, отстранённый, непробиваемый. — Я вас слушаю, Михаил Борисович. Ректор откинулся в кресле, сцепил руки на животе и уставился на неё поверх очков своими маленькими, колючими глазками. — До меня дошли сведения, Лукина. Весьма… пикантного свойства. Говорят, наш образцовый декан, женщина, которая должна быть примером для студентов, крутит роман с первокурсницей. С Третьяковой Марией Владимировной. Чемпионкой мира, между прочим. Лаура молчала. Сердце колотилось где-то в горле, но она не позволяла себе ни единой эмоции. — Я не буду спрашивать, правда это или нет, — продолжал ректор, сверля её взглядом. — Мне достаточно того, что слухи уже поползли. И знаете, откуда они пошли? От ваших же коллег. Завистников. Которые давно мечтают занять ваше место. Он помолчал, давая ей осознать услышанное. — Я провёл небольшое расследование. Знаете, что мне сказали? Что вас видели вместе в супермаркете. Что вы приходите в эту квартиру на Проспекте Мира. Что Третьякова заходила к вам в кабинет после занятий и оставалась там допоздна. Лаура продолжала молчать. Каждое слово било по нервам, но она держалась. — Если эти слухи дойдут до министерства, — ректор понизил голос, — Третьякову отчислят. С волчьим билетом. С формулировкой «за аморальное поведение, несовместимое со статусом студента». И ни один приличный вуз её после этого не примет. Ни один. Вы этого хотите? — Нет, — голос Лауры прозвучал глухо, почти безжизненно. — Я так и думал. Поэтому, — ректор пододвинул к ней толстую папку, — я нашёл для вас выход. Санкт-Петербургский филиал нашего института ищет проректора по учебной работе. Должность выше, зарплата выше, квартира служебная. Вам дают повышение. Без скандала, без проверок, без всего. Вы уезжаете сегодня вечером. Поезд в двадцать три ноль-ноль. Это не обсуждается, Лукина. Это приказ. Лаура смотрела на папку и видела перед собой только глаза Маши. Карие, тёплые, любящие. — Если я откажусь? — спросила она тихо, хотя уже знала ответ. — Если откажетесь, — ректор медленно, смакуя каждое слово, произнёс: — Я буду вынужден начать служебную проверку. Завтра же. Вызовут Третьякову на комиссию. Будут спрашивать, копаться в её личной жизни, таскать по кабинетам, унижать. А у неё через месяц чемпионат мира в Токио. Вы хотите, чтобы она ехала туда с нервным срывом? Чтобы она проиграла? Чтобы её карьера рухнула из-за вас? Это был контрольный удар. Лаура поняла: выбора нет. Совсем. — Я согласна, — сказала она, и эти два слова разорвали её сердце на тысячу осколков. Ректор удовлетворённо кивнул. — Умница. Билеты у секретаря. Машина за вами заедет в девять. Вас проводят. Лаура встала. Ноги не слушались, но она заставила себя дойти до двери. — Лукина, — окликнул её ректор. — Я знаю, что вам тяжело. Но поверьте, это лучшее решение для всех. Особенно для Третьяковой. Подумайте о её будущем. Она вышла, не оборачиваясь.

Последние часы в Москве.

Из колледжа Лаура вышла как в тумане. Она бродила по городу, не замечая дороги. Ноги сами привели её в парк, где они гуляли с Машей и Таней. К скамейке, где они сидели в обнимку и смотрели на закат. К киоску с мороженым, где Маша брала себе фисташковое, а она — чёрный кофе. Всё это оставалось в прошлом. Настоящее уносило её в Петербург. Она зашла в свою квартиру только в семь вечера. Чемодан был собран за полчаса — вещей у неё всегда было немного. Лаура не любила обрастать вещами, предпочитая минимализм. Она сидела на полу пустой гостиной, прислонившись спиной к стене, и смотрела на телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение. Она писала долго. Очень долго. Стирала целые абзацы, плакала, вытирала слёзы и начинала заново. Хотелось сказать так много, но слова не помещались в проклятый экран. Наконец, текст сложился: «Машенька. Родная моя. Солнце моё. Прости меня за этот трусливый побег. Я не могу сказать тебе это в глаза — я просто не выдержу. Если я увижу тебя, я не смогу уйти. А уйти я обязана. Меня отправляют в Питер. Сегодня. Ректор узнал о нас. Какие-то завистники пустили слух. Он вызвал меня и сказал: либо я уезжаю, либо начинается проверка. А проверка — это комиссии, допросы, и твоё отчисление. Ты не представляешь, что они могут сделать. Отчислить с волчьим билетом. Лишить тебя будущего. Всех твоих побед, всех твоих чемпионатов. Этого я допустить не могу. Поэтому я уезжаю. Сегодня вечером. Поезд в 23:00. Но я обязательно вернусь. Машенька, слышишь? Я приеду к тебе. Только жди меня. Только жди. Я приеду, как только ты закончишь колледж. Мы будем вместе, обещаю. Никакие слухи, никакие ректоры, никакие расстояния нас больше не разлучат. Я люблю тебя. Больше жизни. Больше карьеры. Больше всего на свете. Жди. Пожалуйста, жди. Твоя Лаура. P.S. Таньке привет. Пусть бережёт тебя. И флаг не забывает. И пусть знает: если она тебя хоть раз обидит, я из Питера приеду и флагом её отлуплю, как того немца в Берлине. Я серьёзно. Я очень серьёзно». Она нажала «отправить», выключила телефон, убрала его в карман и, не оглядываясь, вышла из квартиры. Ключи оставила на тумбочке. Они ей больше не принадлежали. В 23:00 поезд «Сапсан» унёс её в Петербург.

Москва. Квартира Маши и Тани. Вечер.

Маша вернулась с тренировки около девяти вечера. Уставшая, но довольная — тренер сегодня хвалил, говорил, что форма отличная, что к Токио она будет в идеальном состоянии. Она зашла в квартиру, скинула кроссовки и сразу заметила, что Таня сидит на кухне с каким-то странным выражением лица. — Ты чего? — спросила Маша, наливая себе воды. — Случилось что? — Маш, — Таня смотрела на неё как-то странно. — Ты телефон смотрела? — Нет, на тренировке был отключён. А что? — Посмотри. Маша достала телефон, включила его. Экран загорелся, и она увидела уведомление. Одно. От Лауры. Она открыла сообщение и начала читать. С каждой строчкой лицо её менялось. Сначала недоумение, потом шок, потом боль, потом снова шок. — Таня, — выдохнула она, когда дочитала до конца. — Таня… — Я знаю, — Таня подошла и обняла её. — Я прочитала. Твой телефон пиликал, я не удержалась. Прости. Маша молчала. Она сжимала телефон в руках и смотрела в одну точку. — Она уехала, — сказала она наконец. Голос звучал странно — спокойно, но каким-то чужим спокойствием. — Сегодня. В Питер. — Я знаю, — повторила Таня. — Она просит ждать. — Я знаю. Маша подняла на неё глаза. В них стояли слёзы, но они не падали. — Тань, я буду ждать. Я должна. Таня смотрела на неё и не верила своим ушам. — Ты будешь ждать два с половиной года? Машка, ты с ума сошла? Она уехала! Бросила тебя! — Нет, — Маша покачала головой. В её глазах горел тот самый огонь, который Таня знала с детства. Огонь, который делал Машу чемпионкой. — Она спасла меня. Ты не понимаешь? Если бы она осталась, меня бы отчислили. Никаких чемпионатов, никакого будущего. Она пожертвовала собой ради меня. Понимаешь? Она выбрала меня. Мою карьеру. Мою жизнь. Таня хотела поспорить, хотела сказать, что это неправильно, что Лаура могла бороться, могла что-то придумать, но осеклась. Она знала этот взгляд. Когда Маша так смотрела, спорить было бесполезно. — Ладно, — вздохнула Таня. — Тогда будем ждать вместе. А пока — готовиться к Токио. Ты у меня выиграешь этот чемпионат, поняла? Чтобы она там, в Питере, своими ледяными глазами видела, какая у неё чемпионка. — Поняла, — улыбнулась Маша. Слабо, через силу, но улыбнулась. — Спасибо, Тань. — Заткнись, — Таня обняла её крепче. — Ты моя семья. Мы всё переживём. Они просидели в обнимку на кухне до полуночи. Пили чай, молчали, иногда Таня рассказывала какие-то глупости, чтобы отвлечь Машу. А когда Маша пошла спать, Таня долго сидела в темноте и смотрела на телефон. — Лаура Альбертовна, — прошептала она. — Вы уж там держитесь. И возвращайтесь быстрее. Мы вас ждём.

Первая неделя без неё.

Первая неделя после отъезда Лауры была самой тяжёлой. Маша вставала в пять утра и бежала кросс. Бежала так быстро, как только могла, чтобы заглушить боль. Бежала, пока лёгкие не начинали гореть, пока мысли не исчезали, оставалось только дыхание. Потом тренировка. Два часа в зале. Ката, кумите, работа с партнёрами, растяжка, силовые. Тренер смотрел на неё с беспокойством — она работала на пределе, забывая про отдых. — Ты убьёшь себя, — сказал он однажды. — Я готовлюсь к Токио, — ответила Маша. — Ты бежишь от боли. — Я бегу к победе. Потом колледж. Пары, лекции, семинары. Маша училась с какой-то отчаянной жадностью, впитывая информацию, записывая каждое слово преподавателей. Проекты, чертежи, курсовые. Потом снова тренировка. Потом ночь. Самое страшное время. Ночью, когда город затихал и оставалась только темнота, Маша ложилась на кровать и смотрела в потолок. Рядом не было Лауры. Не было её тёплых рук, её дыхания, её шёпота. Она включала телефон и перечитывала то единственное сообщение. Снова и снова. Пока не выучила его наизусть. «Я приеду к тебе. Только жди меня». — Я жду, — шептала Маша в темноту. — Я жду. Таня приходила к ней почти каждую ночь. Ложилась рядом, обнимала и молчала. Иногда они разговаривали до утра. Иногда просто лежали в тишине. — Ты как? — спрашивала Таня. — Жива. — Это хорошо. На седьмой день Маша получила ещё одно сообщение. Короткое, всего несколько слов: «Я люблю тебя. Я верю в тебя. Жди». Маша улыбнулась. Впервые за неделю.

Месяц подготовки.

Следующие три недели пролетели как один бесконечный день. Маша превратилась в машину. Подъём в пять утра, кросс, тренировка, колледж, снова тренировка, чертежи, сон четыре часа, и по новой. Таня смотрела на неё с ужасом и восхищением одновременно. — Ты когда последний раз нормально ела? — спрашивала она, ставя перед Машей тарелку с ужином. — Не помню. — А спала? — Три часа. — Машка, так нельзя. — Можно, — Маша поднимала на неё глаза. — Я ж чемпионка. Я могу. Тренер на тренировках только качал головой. Форма у Маши была потрясающая — лучше, чем перед Берлином. Движения отточены до автоматизма, реакция молниеносная, взгляд холодный и собранный. — Ты готова, — сказал он за неделю до отлёта. — Лучшая форма за всю твою карьеру. Если так пойдёшь дальше — в Токио тебе нет равных. — Я знаю, — ответила Маша. Она действительно знала. Она чувствовала это каждой клеточкой тела. Вся боль, вся тоска, вся любовь — всё это превратилось в энергию. В силу. В желание победить. Каждую ночь она писала Лауре. Короткие сообщения, всего несколько слов: «Я люблю тебя». «Я жду». «Сегодня был хороший день». «Тренировка прошла отлично». Ответы приходили не всегда. Иногда раз в день, иногда раз в два дня. Но они приходили. И этого было достаточно. «Я горжусь тобой». «Ты лучшая». «Жду». Эти короткие слова грели лучше любого одеяла.

Накануне отлёта.

Тридцать первое марта. Последний вечер в Москве перед Токио. Маша сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. Таня суетилась рядом, проверяя сотый раз, всё ли упаковано. — Флаг взяла, — бормотала она. — Медаль прошлую взяла, на удачу. Аптечку взяла. Документы взяла. Запасное кимоно взяла. Всё взяла. — Тань, успокойся, — улыбнулась Маша. — Мы не на войну едем. — А похоже, — Таня плюхнулась на стул напротив. — Ты как вообще? — Нормально. — Врёшь. — Немного. Таня помолчала, потом осторожно спросила: — Она пишет? — Пишет. — Что? — Что любит. Что верит. Что ждёт. — Хорошо, — Таня кивнула. — Это хорошо. Маша посмотрела на телефон. Сегодня сообщения ещё не было. Но она знала — будет. Обязательно будет. Оно пришло в одиннадцать вечера, когда Маша уже лежала в кровати, глядя в потолок. «Завтра важный день. Выспись. Я буду смотреть каждый твой бой. Я верю в тебя. Я люблю тебя. Твоя Л.» Маша прижала телефон к груди и закрыла глаза. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Спокойной ночи.

5 апреля. Токио. Прибытие.

Самолёт приземлился в токийском аэропорту Нарита ранним утром. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Маша смотрела в иллюминатор и думала о том, что где-то там, за тысячи километров, Лаура сейчас, наверное, пьёт свой утренний кофе и думает о ней. Таня, как всегда, была рядом. Флаг — огромный, бело-сине-красный, тот самый, берлинский — лежал в специальном тубусе. Таня берегла его пуще глаза. — Ну что, чемпионка? — Таня хлопнула её по плечу, когда они вышли в аэропорт. — Токио встречает. — Встречает, — согласилась Маша. Они взяли такси до отеля. Город мелькал за окном — небоскрёбы, храмы, узкие улочки, неоновые вывески, сакура в цвету. Токио жил своей жизнью, быстрой и яркой. В отеле их ждал сюрприз. На стойке регистрации их встретили улыбкой и вручили конверт. — Для мисс Третьяковой, — сказала девушка на ломаном английском. Маша открыла конверт. Внутри была открытка с видом на ночной Токио и короткое сообщение: «Машенька. Я здесь, с тобой. Побеждай. Твоя Лаура». — От неё? — заглянула через плечо Таня. — От неё. — Как она успела? Мы же только прилетели. — Не знаю, — Маша улыбнулась. — Но она успела. Они поднялись в номер, разобрали вещи. Маша повесила кимоно в шкаф, разложила защиту, проверила экипировку. Всё было на месте, как всегда. — Через два часа выезд на взвешивание, — напомнила Таня. — Ты как? — Готова. — Поесть успеешь? — Успею. Они быстро перекусили в отеле и поехали в спортивный комплекс.

Спортивный комплекс «Ниппон Будокан».

Огромный зал гудел, как растревоженный улей. Двадцать тысяч зрителей. Флаги Японии, Кореи, Китая, Франции, Германии, США. Крики на разных языках. Вспышки фотокамер. Гулкое эхо от каждого звука. Маша вышла на взвешивание и сразу почувствовала — сегодня её день. Тело слушалось идеально, дыхание было ровным, мысли ясными. Она прошла процедуру без проблем, уложилась в нужный вес. Соперницы смотрели на неё с уважением и опаской. Имя Марии Третьяковой гремело в мире каратэ уже не первый год. Таня устроилась на трибуне, в первом ряду. Тубус с флагом стоял у ног, готовый к бою. Она сжимала в руках телефон, нервничая так, будто самой выходить на татами. — Спокойно, — сказала она себе. — Спокойно. Это просто бой. Просто чемпионат мира. Просто твоя лучшая подруга выходит против лучших каратисток планеты. Чего волноваться-то? Она волновалась. Очень.

Звонок до боя.

За час до первого боя телефон Маши завибрировал. Мама. — Доченька, — голос мамы звучал взволнованно, но твёрдо. — Мы тут всей ординаторской собрались. Телек в холле включили на полную громкость. Коллеги отпросились с пациентов, даже Иван Петрович, главврач, пришёл. Операции перенёс, представляешь? Маша улыбнулась, представив эту картину: уставшие врачи и медсёстры, собравшиеся у экрана в перерыве между операциями, с кружками чая и бутербродами. Кто-то в халате, кто-то уже переоделся, но все смотрят в одну точку — на экран, где скоро начнётся трансляция. — Мам, спасибо. Передай всем огромное спасибо. Правда. Каждому передай. — Обязательно передам, — мама всхлипнула. — Ты как? Держишься? — Держусь, мам. Я готова. — Я знаю, что у тебя на душе тяжело, — мама вздохнула. — Таня мне всё рассказала. Про Лауру. Про Питер. Про то, как ты ждёшь. Я знаю, как тебе больно, доченька. — Мам, — голос Маши дрогнул, но она взяла себя в руки. — Всё хорошо. Правда. У меня есть Таня. Она моя жизнь. Моя поддержка. Мой самый верный человек. А Лаура… она обещала вернуться. И я верю. — Умница, — в голосе мамы послышались слёзы гордости. — Ты у меня такая сильная. Такая красивая. Такая талантливая. Иди и побеждай. Я в тебя верю. Мы все в тебя верим. Вся больница! Там уже Иван Петрович кричит, что отменяет плановую операцию, пока бой не закончится! А Нина Степановна, старшая медсестра, говорит, что если ты выиграешь, она торт испечёт на всю больницу! Маша рассмеялась. Смех получился тёплым, настоящим, освобождающим. — Спасибо, мам. Я люблю тебя. — И я тебя, дочка. Покажи им всем! Чтоб знали наших! Санкт-Петербург. Квартира Лауры. Лаура сидела перед ноутбуком, вцепившись в чашку с остывшим кофе. На экране — прямая трансляция из Токио. Она видела зал, видела трибуны, видела татами, на который вот-вот выйдет Маша. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Руки дрожали. — Пожалуйста, — шептала она. — Пожалуйста, выиграй. Я знаю, ты сможешь. Я верю в тебя. Она не отрывала глаз от экрана. Вокруг никого. Только она и трансляция. Только она и её надежда. За окном шумел Петербург, но она не слышала его. Весь мир сузился до маленького экрана, где вот-вот должна была появиться Маша. Она появилась. Лаура увидела её — маленькую, хрупкую на первый взгляд фигурку в белом кимоно. Увидела, как она идёт к татами, как сосредоточено её лицо, как горят глаза. — Ты справишься, — прошептала Лаура. — Ты всегда справляешься.

Токио. Первый бой.

Первый бой Маша провела с кореянкой — быстрой, техничной, но слишком агрессивной. Маша выбрала тактику «кошки-мышки». Уходила, уклонялась, провоцировала на атаки и ловила на контратаках. К концу первого раунда кореянка выдохлась, и Маша провела чистый иппон. — ДА! — заорала Таня на трибуне, разворачивая флаг. — ТАК ДЕРЖАТЬ! Зал загудел. Кто-то аплодировал, кто-то свистел, но Маше было всё равно. Она посмотрела на трибуну, где Таня махала флагом, и улыбнулась.

Токио. Второй бой.

Второй бой был сложнее. Француженка, чемпионка Европы, вязкая, тягучая, как болото. Она не атаковала первой, ждала, провоцировала, заставляла ошибаться. Маша не ошиблась. Она терпеливо ждала своего момента, и на третьей минуте второго раунда поймала соперницу на контратаке. Вазари. Победа. Таня на трибуне уже охрипла, но продолжала орать и размахивать флагом. Токио. Полуфинал. В полуфинале Машу ждала китаянка. Молодая, злая, быстрая. Та самая, которая год назад проиграла ей в финале чемпионата мира и теперь жаждала реванша. Она атаковала с первой секунды, как бешеная. Удары сыпались градом — в корпус, в голову, по ногам. Маша уходила. Блокировала. Терпела. Зал ревел, требуя крови. Китаянка наседала. На второй минуте первого раунда она провела опасный удар в голову — Маша едва увернулась, но потеряла равновесие. — Держись! — заорала Таня. Маша держалась. К концу первого раунда китаянка выдохлась. Её удары стали медленнее, дыхание сбилось, в глазах появилась злость. — Раунд закончен, — объявил судья. Маша отошла в угол, вытирая пот. Тренер что-то говорил, но она не слышала. Она думала о Лауре. — Я сделаю это, — прошептала она. — Для тебя. Второй раунд. Маша сменила тактику. Перестала убегать, начала атаковать. Она обрушила на китаянку град ударов — быстрых, жёстких, точных. Та едва успевала блокировать. За минуту до конца второго раунда Маша провела идеальную комбинацию — обманный удар, заставивший соперницу открыться, и сразу маваши-гери в корпус. Китаянка согнулась, схватилась за бок. — Вазари! — поднял руку судья. Третий раунд китаянка уже не тянула. Маша контролировала бой, не давая ей ни единого шанса. Победа. Финал.

Между полуфиналом и финалом.

В перерыве между боями Маша сидела в раздевалке, закрыв глаза. Тело гудело, но сознание было ясным. Телефон завибрировал. Лаура. «Ты лучшая. Ты справишься. Я с тобой. Я люблю тебя». Маша улыбнулась и набрала ответ: «Я люблю тебя. Жди». — Кто? — спросила Таня, заглядывая в раздевалку. — Она. — Что пишет? — Что любит. Что верит. — Правильно, — Таня кивнула. — А теперь иди и выигрывай этот финал. Чтобы она там, в Питере, лопнула от гордости. Маша рассмеялась. — Иду. Токио. Финал. Противница — Сакура Ямамото. Трёхкратная чемпионка Азии. Любимица местной публики. Высокая, быстрая, смертоносная. Японка вышла на татами под оглушительный рёв зала — двадцать тысяч человек скандировали её имя. Маша вышла под свист и редкие хлопки. Она была чужой здесь, врагом, которую никто не хотел видеть победительницей. Но Маше было всё равно. Она слышала только своё сердце. И голос Лауры, который звучал в памяти: «Жди меня. Я приеду». И голос Тани, который вот-вот должен был заорать с трибуны. — Хадж име! — судья взмахнул рукой. Первый раунд. Сакура ринулась в атаку сразу же. Удары сыпались градом — быстрые, жёсткие, смертоносные. Она хотела задавить Машу с первых секунд, не дать ей опомниться. Маша уходила. Блокировала. Уклонялась. Экономила силы. Зал ревел, требуя крови. — Сакура! Сакура! — скандировали японцы. Маша не слышала. Она видела только соперницу. К концу первого раунда Сакура начала выдыхаться. Удары стали чуть медленнее, чуть тяжелее. Маша чувствовала это — чувствовала всем своим телом. — Раунд закончен! Ничья. Второй раунд. Маша сменила тактику. Перестала убегать, начала атаковать. Короткие, резкие выпады. Удар — блок — уход — снова удар. Она кружила вокруг Сакуры, как хищник вокруг жертвы. За минуту до конца второго раунда Маша провела идеальную комбинацию — обманный замах, заставивший японку поднять руки для защиты головы, и мгновенный удар ногой в корпус. Сакура охнула, согнулась, схватилась за бок. — Вазари! — поднял руку судья. Зал взорвался негодованием. Свист, крики, топот. На трибуне Таня вскочила и развернула флаг. Огромное бело-сине-красное полотнище накрыло целый сектор. — ДА! — заорала она так, что, казалось, её слышно даже в Питере и в Москве. — ДА! МАША! ТЫ ЛУЧШАЯ! ТЫ ВСЁ СМОЖЕШЬ! ПОКАЖИ ИМ! Она орала, размахивая флагом, и слёзы текли по её щекам. Третий раунд. Сакура вышла на татами с горящими глазами. Она была загнана в угол, и загнанный зверь опасен вдвойне. Первые минуты третьего раунда она просто молотила — без разбора, без техники, вкладывая всю злость в каждый удар. Маша уходила. Блокировала. Уклонялась. И ждала момента. Сакура провела опасную атаку — удар ногой в голову, от которого Маша едва увернулась. Японка, не останавливаясь, нанесла второй удар — в корпус. Маша охнула, отшатнулась. Боль пронзила бок. Зал взревел. — САКУРА! САКУРА! — скандировали трибуны. — МАША! — заорала Таня, размахивая флагом так, что он закрывал пол-арены. — МАША, ДЕРЖИСЬ! ТЫ СМОЖЕШЬ! ТЫ ВСЁ СМОЖЕШЬ! ОНА ТВОЯ! Маша выпрямилась. Посмотрела на соперницу. В её глазах вспыхнул огонь — тот самый, который делал её чемпионкой. Она пошла в атаку. Это была не просто атака — это было искусство. Удар — блок — уход — снова удар. Она кружила вокруг Сакуры, как смерч, и каждый её удар достигал цели. За тридцать секунд до конца боя, когда Сакура на долю секунды открылась после неудачной атаки, Маша провела идеальный удар — маваши-гери в голову. Сакура рухнула на татами. — Иппон! — закричал судья, вскидывая руку. Зал взорвался. Двадцать тысяч человек — кто-то аплодировал, кто-то свистел, кто-то плакал. Но Маше было всё равно. Она подняла голову к трибуне, где Таня махала флагом, рыдала и смеялась одновременно. И улыбнулась. Только Тане.

Санкт-Петербург.

Лаура смотрела на экран и плакала. Слёзы текли по щекам, но она улыбалась сквозь них. — Я горжусь тобой, — шептала она. — Моя чемпионка. Моя девочка. Моя Маша. Она взяла телефон и написала: «Ты лучшая. Ты всегда была лучшей. Я смотрела каждый твой удар. Я горжусь тобой больше, чем чем-либо в жизни. Я люблю тебя. Жди меня. Я приеду, как только ты закончишь колледж. Мы будем вместе. Обещаю. Я люблю тебя. Машенька, я так тебя люблю». Отправила и выдохнула. Теперь оставалось только ждать. Она подошла к окну. Невская гладь отражала огни города. Где-то там, за тысячи километров, её Маша стояла на пьедестале с золотой медалью. — Я дождусь, — прошептала Лаура. — Я обязательно дождусь.

Токио. Церемония награждения.

Маша стояла на высшей ступени пьедестала. Золотая медаль на шее. Гимн России играл над залом. Она смотрела на флаг, который поднимался, и думала о том, сколько всего было пройдено. Сколько боли, сколько слёз, сколько тренировок. И сколько любви. Рядом, на второй ступени, стояла Сакура — злая, разочарованная, но вынужденная улыбаться для камер. На третьей — китаянка, проигравшая в полуфинале. Гимн закончился. Маша подняла медаль и посмотрела на трибуну. Таня махала флагом и плакала. Маша улыбнулась и помахала в ответ.

После церемонии.

После награждения Машу окружили журналисты. Вопросы сыпались со всех сторон, но она отвечала механически, думая о своём. — Мария, как вам удалось победить? — Я просто делала свою работу. — Мария, что вы чувствуете? — Гордость. И благодарность. Тем, кто верил в меня. — Мария, ваш секрет успеха? — Труд. Тринадцать лет труда. И поддержка близких. Наконец, она вырвалась из толпы и нашла Таню. Та сидела на скамейке в коридоре, всё ещё с флагом, и вытирала слёзы. — Ну ты даёшь, — прохрипела Таня сорванным голосом. — Я чуть не умерла там. Сердце чуть не выпрыгнуло. Я, наверное, лет десять жизни потеряла за этот бой. — Я знаю, — улыбнулась Маша. — Я слышала, как ты орёшь. Весь Токио слышал. Мне сказали, что тебя слышно было даже в Осаке. — А что я? Я за тебя. За родную кровь. Телефон завибрировал. Сообщение от Лауры. Маша прочитала, и лицо её осветилось улыбкой. — Что там? — Таня заглянула через плечо. Прочитала и довольно кивнула. — Ну вот. А ты переживала. Будет ждать. И ты будешь ждать. И всё у вас будет хорошо. — Будет, — кивнула Маша. Телефон снова завибрировал. Мама. — Доченька! — мама рыдала в трубку, но это были счастливые слёзы. — Ты чемпионка! Ты выиграла! Мы тут всей ординаторской с ума сошли! Представляешь, как орали? Сёстры чуть капельницы не перевернули! Врачи пациентов побросали! А когда ты этот удар нанесла — мы все повскакивали, обнимались, плакали! Маша рассмеялась. Смех был счастливым, освобождающим. И самое главное,был настоящим. — Мам, спасибо вам всем огромное. Передай, что я их всех люблю. Каждого. — Иван Петрович сказал, что выпивает за твоё здоровье, хотя он вообще не пьёт! — продолжала мама сквозь смех и слёзы. — А Нина Степановна, старшая медсестра, расплакалась и говорит: «Это ж надо, наша Машенька, мы ж её с пелёнок помним, она ещё в родзале орала громче всех, а теперь вон как — чемпионка мира!» Маша хохотала, представляя всё это. — А Зинаида Михайловна из терапии говорит: «Я же говорила, что эта девочка далеко пойдёт, у неё характер с детства был — упёртая, как танк!» — Мам, передай Зинаиде Михайловне, что я её помню. Она меня в пять лет от гриппа лечила. — Обязательно передам! — мама всхлипывала. — Я горжусь тобой, доченька. Ты моя гордость. Моя кровь. Моя девочка. Я так тебя люблю! — Я тебя тоже очень люблю, мам. — Отдыхай, родная. Ты заслужила. И помни: мы всегда с тобой. Всегда.

Токио. Вечер после победы.

После всех официальных мероприятий — допинг-контроля, бесконечных интервью, фотосессий, встречи с организаторами — Маша и Таня наконец-то вырвались на свободу. Было около восьми вечера. Токио сиял огнями. Неоновые вывески отражались в мокрых после дождя улицах. Снующие туда-сюда люди, запах уличной еды, звуки незнакомой музыки из открытых дверей баров — город жил своей жизнью, шумной и яркой. — Ну что, чемпионка, — Таня пихнула её локтем. — Гулять так гулять. Мы заслужили. Медаль с собой? — С собой, — Маша коснулась медали, висевшей на шее под курткой. Она не снимала её с самого награждения. — Вот и правильно. Пусть все видят, какая у нас чемпионка. Они бродили по улицам без цели, просто наслаждаясь моментом. Таня то и дело останавливалась, чтобы сфотографировать что-то: смешную вывеску с иероглифами, цветущую сакуру, пробивающуюся сквозь асфальт, Машу на фоне ярких огней. — Стой так! — командовала Таня. — Нет, повернись. Ещё. Улыбнись! Вот, идеально. А теперь с медалью. Достань, покажи. — Тань, у меня уже лицо застыло улыбаться. — Терпи, чемпионка. Это на память. Чтоб было что вспомнить. Чтоб через двадцать лет сидеть и говорить: «А помнишь, как мы в Токио гуляли после победы?» Они зашли в маленький храм, спрятавшийся между небоскрёбами. Тишина, запах благовоний, тихий звон колокольчиков. Маша замерла у небольшого алтаря. — О чём думаешь? — тихо спросила Таня. — О том, что она обещала вернуться, — так же тихо ответила Маша. — И я верю. — Правильно, — Таня обняла её за плечи. — А теперь пошли есть. Я умираю с голоду. У меня сегодня во время твоего финала желудок от стресса свело, я даже обед пропустила. — Прости, — улыбнулась Маша. — Не извиняйся, лучше накорми. Они нашли маленький ресторанчик в переулке, где готовили лучший рамэн в их жизни. Хозяин — пожилой японец с добрыми глазами и седыми усами — узнал Машу, всплеснул руками и наговорил кучу комплиментов на смеси японского и английского. А когда узнал, что это она выиграла сегодня чемпионат, отказался брать с них деньги и принёс ещё порцию за счёт заведения, а потом ещё чай и десерт. — Очень почётно, — сказал он на ломаном английском, кланяясь. — Великая чемпионка в моём скромном заведении. Спасибо за честь. Таня фотографировала всё подряд — тарелки, палочки, Машу с огромной миской, счастливого хозяина, себя на фоне интерьера. — Это на память, — объясняла она. — Наш Токио. Наша победа. Наш рамэн. Наш японец. — Наша, — согласилась Маша.

Возвращение в отель.

В отель они вернулись около одиннадцати вечера. Уставшие, счастливые, переполненные эмоциями. Ноги гудели, глаза слипались, но спать не хотелось — адреналин всё ещё бурлил в крови. Таня плюхнулась на свою кровать и уставилась в потолок. — Знаешь, Машка, — сказала она задумчиво. — А ведь всё будет хорошо. Я прямо чувствую. — Я тоже, — ответила Маша, глядя в окно на огни ночного Токио. — Я тоже чувствую. Она посмотрела на телефон. Сообщение от Лауры всё ещё висело на экране, согревая сердце. — Напиши ей, — вдруг сказала Таня. — Напиши, что ты её любишь. Что ждёшь. — Я не знаю… Я уже писала. — Напиши ещё. Лишним не будет. Маша кивнула и начала набирать: «Лаура. Я выиграла. Для тебя. Для нас. Я жду тебя. Каждый день. Каждую ночь. Я люблю тебя. Твоя Маша». Отправила и отложила телефон. — Ну вот, — довольно сказала Таня. — А теперь спать. Завтра ещё целый день в Токио, надо всё успеть. Я уже план составила. — Ты всегда составляешь планы. — А как иначе? Порядок должен быть во всём. Таня выключила свет, и комната погрузилась в темноту. Только огни города пробивались сквозь шторы, создавая на потолке причудливые узоры. — Тань… — тихо позвала Маша. — Ммм? — Спасибо, что ты есть. — И ты есть, — ответила Таня. — И это главное. Спокойной ночи, чемпионка. — Спокойной ночи. Маша закрыла глаза и улыбнулась.

Токио. Следующий день.

Утром Маша проснулась от того, что Таня уже носилась по номеру с телефоном в руках. — Машка, вставай! — командовала она. — Мы сегодня идём в парк Уэно, смотреть сакуру, есть моти, фотографироваться с храмами и делать тысячу фотографий! Я уже всё распланировала! Каждую минуту! Маша рассмеялась, глядя на неё заспанными глазами. — Ты когда успела? — Ночью не спала, составляла идеальный план, — гордо заявила Таня. — Давай, подъём! Время не ждёт! Они позавтракали в отеле и отправились гулять. День был солнечным, тёплым, почти летним. Сакура цвела вовсю, осыпая улицы розовыми лепестками. В парках было полно людей — японцы и туристы гуляли, фотографировались, устраивали пикники под цветущими деревьями. Они гуляли по парку Уэно, рассматривая храмы и пагоды. Кормили ручных оленей в парке Нара (специально съездили на электричке, потому что Таня настояла). Ели моти с разными начинками — сладкими, солёными, острыми. Фотографировались у каждого храма, у каждого красивого дерева, у каждого забавного памятника. Таня была в своей стихии: щёлкала фотоаппаратом без остановки, комментировала всё подряд, таскала Машу за собой. — Стой здесь! Нет, повернись! Улыбнись! Отлично! А теперь с медалью! Достань медаль, покажи! — Тань, у меня уже всё болит от улыбок. — Терпи, чемпионка. Это на память. Чтоб было что внукам показать. — Каким внукам? — Не знаю, каким-нибудь. Вдруг будут. К вечеру они вернулись в отель, завалились на кровати и просто лежали, глядя в потолок. Усталость была приятной, какой-то правильной. — Знаешь, — сказала Таня. — Я так счастлива. Правда. — Я тоже, — ответила Маша. — Жалко, что Лауры нет. — Она есть, — Маша коснулась медали на груди. — Она всегда со мной. Таня повернула голову и посмотрела на подругу. — Вы встретитесь. Я знаю. — Я знаю, — кивнула Маша.

Возвращение в Москву.

Через три дня они вернулись в Москву. Самолёт приземлился в Шереметьево поздним вечером. Уставшие, счастливые, с чемоданами, полными сувениров, и с новой золотой медалью в багаже. В аэропорту их встречали. Не толпа, не журналисты — только мама Маши. Она стояла в зоне прилёта с огромным букетом цветов и плакатом, на котором было написано: «НАША ЧЕМПИОНКА!» — Мама! — Маша бросилась к ней, забыв про чемоданы, про усталость, про всё. — Доченька! — мама обняла её, прижимая к себе, и плакала. — Родная моя! Я так горжусь! Я так счастлива! Они стояли посреди аэропорта, обнявшись, и люди вокруг улыбались, глядя на них. — Ну что, — сказала Таня, подходя с чемоданами. — Поехали домой? Я тут уже всё заказала — пиццу, торт, фрукты. Будем праздновать по-нашему. — Поехали, — улыбнулась Маша.

Вечер в Москве.

Дома было тепло и уютно. Таня накрыла стол — пицца, торт, фрукты, чай. Мама сидела рядом, не выпуская Машину руку. — Рассказывай, — просила она. — Всё рассказывай. Про каждый бой. Про каждый удар. Я по телевизору смотрела, но это же не то. Маша рассказывала. Про кореянку, про француженку, про китаянку. Про финал с Сакурой. Про то, как было тяжело, как болел бок после пропущенного удара, как хотелось победить. — А этот удар в финале! — мама всплескивала руками. — Я чуть с ума не сошла! Мы всей ординаторской повскакивали! — Мам, Таня мне рассказывала, — смеялась Маша. — Про Ивана Петровича, который операцию отменил. — Правда отменил! — подтвердила мама. — Говорит: «Какая операция, когда наша Машенька бьётся? Потом сделаем, пациент подождёт». — А Нина Степановна? — А Нина Степановна торт обещала испечь на всю больницу. Завтра понесу, похвастаюсь. Они сидели до глубокой ночи, пили чай, смеялись, пересматривали видео с боями на Танином телефоне. Потом мама уехала домой, пообещав завтра прийти снова. Маша осталась одна с Таней. — Ты как? — спросила Таня. — Хорошо, — ответила Маша. — Правда хорошо. — Не врёшь? — Не вру. Она достала телефон. Новое сообщение от Лауры: «Ты дома? Как долетела? Я скучаю. Жду». Маша улыбнулась и набрала ответ: «Дома. Всё хорошо. Я тоже скучаю. Жду». — Что пишет? — спросила Таня. — Что скучает. Что ждёт. — Хорошо, — Таня кивнула. — Это хорошо. А теперь спать. Завтра новый день. Они разошлись по комнатам. Маша легла в кровать и посмотрела в потолок. Родной потолок, родные стены. Дома было хорошо. Но чего-то не хватало. Кого-то не хватало. — Я жду, — прошептала Маша в темноту. — Я обязательно дождусь.

Жизнь продолжается.

Апрель сменился маем, май — июнем. Маша училась, тренировалась, готовилась к новым соревнованиям. Жизнь вошла в привычную колею. Но каждую ночь, перед сном, она писала Лауре. Короткие сообщения, отчёты о прожитом дне. «Сегодня сдала проект по архитектуре. Пятёрка». «Тренировка была тяжёлой, но я справилась». «Таня испекла пирог. У неё подгорело, но мы съели». «Я скучаю». И каждое утро просыпалась с мыслью: «Ещё один день ближе». Таня была рядом. Всегда. Она таскала Машу на тренировки, кормила, ругала, если та забывала поесть, смешила, если видела, что настроение падает. — Ты моя нянька, — говорила Маша. — Я твой ангел-хранитель, — поправляла Таня. — Бесплатный, между прочим. Цени. — Ценю. Иногда, когда становилось совсем тяжело, Маша доставала то самое первое сообщение от Лауры и перечитывала его. Снова и снова. «Я приеду к тебе. Только жди меня». — Я жду, — шептала она. — Я жду.

Три года спустя. Москва.

Июнь. Солнечный день. Маша стоит на крыльце архитектурного колледжа. В руках — красный диплом с отличием. Рядом — Таня с огромным букетом цветов и, конечно, с флагом. Флаг уже немного выцвел, но Таня берегла его как зеницу ока. — Ну что, чемпионка, — говорит Таня. — Закончила. Лучшая выпускница за последние десять лет, между прочим. Теперь можно и ждать перестать? — Теперь можно, — улыбается Маша. Она смотрит куда-то вдаль, на дорогу, ведущую к колледжу. — Она приедет? — спрашивает Таня. — Приедет, — отвечает Маша. — Обещала. — Когда? — Скоро. Они стоят на крыльце, греясь в лучах летнего солнца. Таня фотографирует Машу с дипломом, потом они фотографируются вдвоём на фоне колледжа. — На память, — говорит Таня. — Чтоб было что вспомнить. Проходит час. Другой. Маша не уходит. Она ждёт. Таня сидит рядом, болтает о чём-то, смеётся, но краем глаза поглядывает на дорогу. А потом Маша видит её. Фигуру, знакомую до боли. Женщину с длинными тёмными волосами, в лёгком платье, с букетом белых хризантем в руках. Она идёт по дороге к колледжу, и солнце светит ей в спину. Маша замирает. — Это она? — шепчет Таня. — Она, — выдыхает Маша. Лаура подходит ближе. Останавливается в нескольких шагах. Смотрит на Машу своими голубыми глазами, в которых больше нет ни грамма льда. Только тепло. Только любовь. Только счастье. Три года разлуки. Три года надежды. Три года веры. — Я же сказала: жди меня, — голос Лауры дрожит. — Я ждала, — отвечает Маша. — Я всегда ждала. И бросается в объятия. Таня деликатно отворачивается, прикрываясь флагом, но улыбается во весь рот. И плачет. И снова улыбается. — Ну наконец-то, — шепчет она. — А то я уже устала ждать за вас двоих. И флаг устал. И вообще все устали. Солнце светит ярко. Впереди — целая жизнь. И они будут в ней вместе. Теперь уже навсегда.

Москва. Квартира на седьмом этаже.

Вечер того же дня. Они сидят на кухне втроём — Маша, Лаура и Таня. Пьют чай, едят торт, говорят без остановки. — А я тебе говорила! — Таня размахивает ложкой. — Говорила, что она дождётся! Что всё будет хорошо! — Говорила, — соглашается Лаура. — Ты всегда была права. — Я всегда права, — гордо заявляет Таня. — Это мой суперспособность. Маша смотрит на них — на свою лучшую подругу, которая прошла с ней через всё, и на любимую женщину, которая вернулась, как и обещала. — Я вас люблю, — говорит она просто. — Обеих. — Мы тебя тоже, чемпионка, — отвечает Таня. — Мы тебя тоже, — эхом отзывается Лаура. За окном зажигаются огни Москвы. Где-то вдалеке гудит город. А здесь, на маленькой кухне, пахнет счастьем. Настоящим. Выстраданным. Долгожданным. И это только начало. Начало новой жизни.