Фундамент любви

Прошло два месяца, наполненных эскизами, жаркими спорами, утренним кофе, который приносил Никита, и взглядами, которые Марк ловил чаще, чем хотел бы признать. Два месяца, за которые стены его безупречного офиса стали казаться чуть менее монолитными, словно трещина начала пробивать их насквозь. Действие переместилось в святая святых Никиты — мансарду старого кирпичного здания в самом сердце города. Здесь даже в разгар дня солнце проникало неохотно, пробиваясь сквозь пыльные стекла и густые кроны деревьев, словно извиняясь за свое вторжение. Интерьер мастерской был полной противоположностью стерильному миру Марка. Повсюду — хаос холстов: законченных, лишь намеченных, заляпанных краской, порванных. Одни стояли, отвернувшись от мира, другие громоздились друг на друга, третьи висели на ржавых гвоздях, вбитых прямо в грубую кирпичную кладку. Воздух был густым от запаха льняного масла, терпкого скипидара и чего-то неуловимо сладковатого — то ли старого дерева, то ли самого времени. В центре всего этого творческого беспорядка — старый кожаный диван с протертыми подлокотниками, на котором, судя по всему, ночевали чаще, чем в постели. А под потолком, обвивая трубы, тускло мерцали гирлянды — мягкие, желтые, теплые, они бросали на стены танцующие, призрачные тени. Мужчина зашел сюда с официальной целью — проконтролировать ход работ над центральным панно для холла нового бизнес-центра. Но оба знали, что это лишь предлог. Он стоял в дверях, высокий, прямой, в своем неизменном черном пальто, и казался посланцем из другого мира. Инопланетянин, случайно забредший в этот бурлящий океан цветов и эмоций. — Здесь… тесно, — констатировал Марк, осторожно обходя банку с кистями, словно перед ним взрывное устройство. — Здесь жизнь, — мягко поправил его молодой человек, не оборачиваясь. Он стоял у мольберта, спиной к гостю. Светлые волосы растрепаны еще сильнее обычного, на щеке — синяя полоса краски, на лбу — желтая. Длинные пальцы, украшенные кольцами, сжимали кисть, но он пока не рисовал. Ждал. — Присядьте, Марк, — позвал он. — Вы здесь как музейный экспонат, который ожил и не знает, куда себя деть. Мужчина помедлил. Потом все же шагнул к дивану и сел. Диван подозрительно скрипнул, просел, и Марк на мгновение потерял равновесие, инстинктивно ухватившись за подлокотник. Никита обернулся в тот самый момент, когда на обычно непроницаемом лице Марка мелькнула секундная растерянность. — Осторожнее, — усмехнулся молодой человек. — Здесь все хрупкое. Кроме меня. — Вы себя не бережете? — спросил Марк, уже чувствуя, как меняется атмосфера. — А вы бережете? — парировал Никита, и в его голосе прозвучал вызов. Он подошел ближе, держа в руках потрепанный альбом в кожаном переплете. Сел на пол у самых ног Марка — так близко, что тот чувствовал тепло его тела сквозь плотную ткань пальто. — Я рисовал вас, — тихо произнес Никита. — Не для проекта. Для себя. Он протянул альбом. Марк принял его осторожно, словно хрупкий артефакт. Перелистнул первую страницу. Он. В профиль. У стола, склонившись над чертежами. Линии были мягкими, почти нежными. Никита уловил тот мимолетный момент, когда мужчина был полностью поглощен делом, не подозревая о взгляде. Второй рисунок. Он за рулем. Взгляд устремлен куда-то вдаль, и в нем нет обычной жесткости — лишь усталость и что-то похожее на тоску по несбывшемуся. Третий. Он хмурится над чертежом, и морщинки вокруг глаз казались не признаком возраста, а свидетельством его способности глубоко чувствовать. Четвертый. Он спит. Спящим его никто никогда не видел. Лицо расслабленное, губы чуть приоткрыты, под глазами — тени. — Когда вы успели? — голос Марка словно осип. — Когда вы не видели, — просто ответил молодой человек. — Это несложно. Вы так погружены в свои мысли, что перестаете замечать всё вокруг. Даже того, кто смотрит на вас в упор. Мужчина перевернул еще страницу. Вот он стоит у окна в своем офисе. Свет падал так, что черно-белый рисунок вдруг показался цветным, живым. — Зачем? — тихо спросил Марк. — Я обычный человек, Никита. У меня режим, ипотека и привычка ложиться в одиннадцать. Во мне нет той драмы, которую вы ищете в своем искусстве. Молодой человек не ответил сразу. Он положил подбородок на колено Марка и посмотрел на него снизу-вверх. Марк вздрогнул. Каждая клетка его тела напряглась. Но он не убрал ногу. — В вас есть тишина, — прошептал Никита. Его глаза в полумраке мастерской казались почти черными. — А я всю жизнь живу в шуме. В своем, в чужом, в городском — в любом. Мне кажется, если я буду рядом с вами, я наконец-то смогу услышать самого себя. — Это не причина, — хрипло произнес мужчина, чувствуя, как слова Никиты проникают под кожу. — А какая причина нужна? Вы никогда не думали, что ваша правильность — это просто способ спрятаться от того, что вы на самом деле чувствуете? Марк смотрел на него. Смотрел на эти глаза, в которых не было ни капли страха. На эти губы, которые произносили слова, о которых другие боялись даже подумать. На эти руки, испачканные краской — живые, настоящие. Он протянул руку. Почти коснулся волос Никиты. Почти. В последний момент его пальцы сжались в кулак. — Мне пора идти, — глухо сказал Марк. Но не двинулся с места. Молодой человек не убирал голову с его колена. Ждал, глядя снизу-вверх. Улыбка медленно сползала с его лица. — Идите, — сказал он наконец. — Но знайте, Марк: я никуда не денусь. Я буду здесь. Рисовать вас. Приносить кофе. Садиться у ваших ног. Потому что вы — единственное место в этом городе, где я чувствую покой. Марк сглотнул. Кадык дернулся. — Вы сумасшедший, — выдохнул он. — Возможно, — согласился Никита. — Но вы все еще здесь. Мужчина поднялся. Резко, будто очнувшись. Диван жалобно скрипнул. Никита проводил его взглядом до двери. На пороге Марк обернулся. — Я подумаю над вашими словами, — сказал он. Это было больше, чем Никита осмеливался ожидать. — Думайте, — улыбнулся он. — Только не слишком долго. А то я состарюсь. Дверь закрылась. Никита остался один. Посидел еще немного на полу, глядя на дверь. Потом поднялся, подошел к мольберту и взял кисть. Он не знал, сколько еще продлится эта игра. Но знал одно: он не отступит. А Марк спускался по лестнице, сжимая в кармане пальто зажигалку, которой никогда не пользовался. Руки дрожали. Впервые за много лет.